Читать онлайн Кречет., автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - НАВСТРЕЧУ СУДЬБЕ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кречет. - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.18 (Голосов: 17)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кречет. - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кречет. - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кречет.

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

НАВСТРЕЧУ СУДЬБЕ

Йорктаун!.. Крепость под красными и синими полосами развевающегося «Юнион Джека» — ощетинившаяся орудиями крепость из бревен, воздвигнутая на косе, вдающейся в реку Йорк, и защищенная двумя крепкими редутами. Низкие серые деревянные дома, сторожевые башни, хрупкая колокольня маленькой церкви… А вокруг — болота, камыши, прибрежные сосны, несколько желтых холмов, покрытых лесом и вполне подходящих для того, чтобы служить наблюдательными постами, и, наконец, к востоку, огромная впадина Чесапикского залива, открывающаяся в необъятный океан…
Прислонившись к одному из деревьев, под которыми расположился его отряд, скрестив на груди руки, лейтенант Гоэло в задумчивости обозревал гигантские декорации, установленные Провидением; среди этих сосен и будет разыгран спектакль, который определит судьбу народа.
Все было расставлено по местам для финального концерта. С одного берега косы до другого, на самом острие которой был расположен город, главное командование, единое в своих устремлениях, создало настоящий железный заслон. Начиная от ручья Уормлейс-Крик стояли войска генерала Грина, пополненные Каролинской кавалерией, войска Лафайета, части генерала Линкольна, расположившиеся под прикрытием тяжелых пушек американской артиллерии, установленных по соседству со ставками Рошамбо и Вашингтона, которые находились вблизи друг от друга, а перед ними стояла часть французской артиллерии. Далее, ближе к реке, размещались французские полки барона де Вьомениля, его брата, виконта де Вьомениля, и, наконец, три тысячи человек под командованием маркиза де Сен-Симона, из Гатимейского, Аженейского и Туренского полков, которые прибыли с Антильских островов на кораблях эскадры адмирала де Грасса…
А вдали, перегораживая устье от мыса Генри до мыса Чарльз, виднелись белые пирамиды кораблей французского флота, которые с частично убранными парусами окружали «Город Париж», огромный сточетырехпушечный корабль под вымпелом графа де Грасса. Флот почивал на лаврах своей недавней победы над адмиралами Грейвсом и Гудом, которые уплыли зализывать свои раны под Нью-Йорк. Однако корабли оставались в состоянии боевой готовности. Как знать, возможно, грозный Родней нападет на них, чтобы попытаться прорваться в Чесапикский залив и выручить лорда Корнуоллиса. Но пока что легендарный де Грасс стоял на посту, овеянный славой не только своей победы, но и огромного успеха, который он снискал в армии, когда во время первой встречи с Вашингтоном бросился ему на шею, называя его «мой дорогой генерал».
— После всех этих перестрелок приятно наконец, увидеть настоящее сражение, — пробормотал Тим, подойдя к своему другу. — Надо сознаться, что это довольно впечатляющее зрелище…
— Битва? Но она еще не началась!
— Правда? А я уж было подумал… — во всю глотку гаркнул Тим, стараясь перекричать грохот канонады.
И в самом деле, вот уже четыре дня и четыре ночи орудия беспрестанно гремели, окутывая равнину и болота белым дымом, пробивая бреши, которые сразу же заделывались, в то время как саперы генерала де Портайля методично и неуклонно пробивались к осажденному городу, роя подкопы и траншеи. Настоящее сражение, конечно же, начнется только тогда, когда будет отдан приказ идти на штурм. Однако уже сейчас были убитые, а полевой госпиталь, находившийся восточное, на Уильямсбергской дороге, стал уже слишком тесным для множества раненых.
Жиль со вздохом пожал плечами:
— Сегодня еще ничего не будет…
Действительно, вечер уже наступил. Заслоненное деревьями солнце скрылось за холмами. Где-то раздавались звуки трубы, и по всему лагерю разжигали костры. Несколько всадников возвращались к штабу, сопровождая Вашингтона и Рошамбо, которые весь день объезжали поле битвы.
Через некоторое время похолодает…
Тим исчез, но подошел еще кто-то.
— Что тебе, Понго? — спросил Жиль, не оборачиваясь.
Его слух, приноровившийся к жизни на природе, мог теперь различать самый легкий шум и распознать его. На этот раз частое дыхание индейца говорило о том, что он бежал. Он бросил одно только грозное слово:
— Засада!..
Жиль резко обернулся.
— Где?..
— Там… в лесу… Хэмптонская дорога!
Растопырив пальцы обеих рук, он показывал, что речь шла о десятке людей.
— Но кто они? Французы, американцы?
— Американцы… но не солдаты! Спрятались на деревьях… Они местные… Ждать белый офицер.
— Я ничего не понимаю, что ты болтаешь, но пойдем все же посмотрим!
Взяв коня полковника де Жима, Жиль посадил Понго позади себя и устремился к лесу, в глубь которого уходила Хэмптонская дорога; на саму дорогу он старался не выезжать. Доскакав до опушки, Жиль спрыгнул на землю, привязал коня к дереву и жестом дал понять Понго, чтобы тот показал ему дорогу. Ночь была светлая, а юноша и его помощник хорошо видели в темноте, как кошки. Они крадучись пробирались по лесу, и ни малейший шорох листьев не выдавал их присутствия.
Лес был безмолвен. Время от времени слышался топот лапок быстро пробегающего кролика или крик ночной птицы, но ничего больше.
Понго, который шел, низко пригнувшись к земле, остановился: они были рядом с Хэмптонской дорогой.
Индеец осторожно поднял руку и указал на кроны деревьев. И точно — там виднелись более темные пятна, плохо скрытые по-осеннему поредевшей листвой: там прятались люди, поджидавшие чего-то или кого-то. Жиль сделал знак, что понял, и, не спуская глаз с вершин деревьев, медленно-медленно стал к ним приближаться, пока не дошел до куста ежевики, отделявшего его от дороги. Остановившись там, он вытащил два заряженных пистолета, которые вместе с длинной шпагой составляли его вооружение, и замер, не оглядываясь на Понго. В такого рода делах индейцу никогда не надо было ничего приказывать: он инстинктивно знал, что следует делать.
Ожидание было недолгим. Раздался отчетливый топот галопом несущейся лошади, и тут же чей-то голос тихо произнес:
— Вот он!…
Вытянув шею. Жиль разглядел ленту дороги и светлое пятно: белую лошадь с черным седоком.
По белой кокарде, прикрепленной к черной треуголке, Жиль признал французского офицера, причем этот офицер был ему несомненно знаком. Фигуру, закутанную в широкий черный плащ, разглядеть было трудно, но манера этого человека сидеть в седле, коротко держа поводья, напомнила ему кого-то.
Все произошло очень быстро. Всадник углубился в лес, миновал Жиля и, проскакав еще несколько метров, внезапно остановился, испуганно вскрикнув: огромная рыбачья сеть упала на него с деревьев и окутала до самых лошадиных копыт. Лошадь споткнулась и с жалобным ржанием рухнула на землю. В тот же момент сидевшие в засаде люди посыпались с деревьев. Кто-то закричал:
— Не убивайте его! Мне он нужен живым!..
Так будет слишком просто!
Два вопля последовали один за другим. Жиль одновременно разрядил оба пистолета в ноги тех, кого он считал бандитами. Затем, выхватив шпагу, он ринулся вперед, рыча, как дикий зверь. Ухая по-совиному, ему вторил Понго, который атаковал бандитов, тоже спрыгнув с дерева.
Сделав несколько выпадов и встречая только клинки длинных ножей, бретонец вывел из строя еще двоих нападавших, а Понго тем временем оглушил свою вторую жертву. Остальные бросились бежать, оставив раненых и всадника на поверженной лошади, который все еще не мог выбраться из сети. Жиль присел перед ним на корточки.
— Сударь, вы ранены?..
— Благодаря вам, нисколько. Но, боюсь, моя лошадь сломала ногу…
Незнакомец говорил на изысканном французском языке, с акцентом, который Жиль сразу же узнал. Он расхохотался.
— Эге! Да это господин Ферсен? Какого черта вас занесло сюда, господин граф, и что заставило этих людей забрасывать на вас сеть среди леса?
Швед яростно забарахтался в сети.
— Кто вы, черт побери? — рявкнул он. — По-моему, француз, к тому же голос ваш мне кажется знакомым. Но я ничего отсюда не вижу, будет лучше, если вы вытащите меня из сети!
— Сейчас займемся этим! Если только вы соизволите не шевелиться. Нож Понго режет, как бритва, и мне будет неприятно, если вас вытащат из сети по кусочкам.
Индеец моментально разрезал сеть, и Ферсен встал на ноги, но тут же склонился над своей лошадью, которая лежала на боку и вздрагивала всем телом. Он внимательно осмотрел ее.
— Боюсь, что ничего не поделаешь, — сказал Жиль. — Нога сломана…
Швед выругался сквозь зубы, нежно погладил шею лошади, которая повернула к нему свою голову, но колебался всего лишь миг. Выхватив из-за пояса пистолет, он приставил ствол к длинному шелковистому уху, отвернулся и выстрелил…
Лошадь дернулась и замерла.
Затаив дыхание. Жиль смотрел, как она умирает. Всей душой он разделял чувства человека, вынужденного убить своего верного друга. Война приучила его убивать с определенной долей безразличия, но он никогда не мог равнодушно видеть смерть лошади или собаки.
Тем временем Ферсен подобрал сухую сосновую ветку и зажег ее. Все кругом осветилось, и из ночи выступили большой белый труп лошади, красный силуэт Понго подле двух раненых, чьи глаза сверкали от ярости на вычерненных сажей лицах, и, наконец, лицо Жиля, при виде которого Ферсен радостно вскрикнул:
— Господин де Гоэло! Боже правый! Какое счастье быть спасенным вами! До меня дошли хвалебные отзывы о вас… Вы пользуетесь уважением как среди французов, так и у инсургентов. Вы делаете честь своей стране…
— Благодарю вас, — сказал, смеясь. Жиль. — Но как бы хороша ни была моя репутация, она не могла бы пожаловать меня дворянством. Частица «де» — лишняя!
— Я не перестаю жалеть об этом. Впрочем, может быть, так будет не всегда. Когда мы вернемся во Францию, рассчитывайте на меня: я похлопочу при дворе, где пользуюсь некоторым влиянием, чтобы мой спаситель был награжден так, как он того заслуживает. Я даю вам в этом слово, а теперь — вашу руку, чтобы по обычаю этой страны скрепить наш уговор и нашу дружбу!
Стон, в котором было столько же страдания, сколько и злости, напомнил им о раненых. Один из них потерял сознание, пытаясь подняться, но другой брызгал слюной от бессильной ярости.
— Чем говорить друг другу любезности, лучше прикончите нас! — заорал он. — Проклятье!..
Как мне больно!
— Сначала, — произнес Жиль, — вы скажете мне, что это была за западня. Вас было десятеро против одного человека, который к тому же настолько благороден, что приехал, чтобы служить вашей стране.
— Служить нашей стране, — ухмыльнулся человек, который был молод и походил на разгневанного фавна. — Во-первых, вас ни о чем не просили, во-вторых, если вы явились сюда, чтобы служить нам, насилуя наших девчонок, сидели бы лучше дома!
— Скажите все же, что произошло? — спросил Жиль, наклонясь, чтобы рассмотреть ногу раненого. Дело было скверным. Большая берцовая кость была сломана, и из помертвевших тканей торчал белый осколок кости. Парень, по всей видимости, останется хромым…
— Меня зовут Артур Коллинз. Я рыбак, у меня тут неподалеку есть домик. Я живу вместе с сестрой Маргарет. Она девчонка красивая, и этот господинчик положил на нее глаз; он повадился ходить к ней по ночам, когда я ухожу в море.
Вчера утром я их почти застукал: я вернулся как раз в тот момент, когда он сиганул из окна и скрылся. Я чуть не спятил! Моя сестра! Он осмелился тронуть мою сестру, этот негодяй! Как будто она девка какая-то…
— Но я думаю, он все же не насильно ее взял?
— Нет, эта дурочка дала задурить себе голову красивыми словами. Он сказал ей, что она-де похожа на одну даму из Европы… очень знатную даму. Она мне плача во всем призналась и теперь, видите ли, возомнила себя принцессой! Она надерзила мне, ну и пришлось запереть ее, чтобы помешать девчонке убежать к этому… Что вы на это скажете? По-моему, такое карается смертью, и я задумал не просто убить его, а бросить на съеденье акулам!
Жиль с отвращением передернул плечами. Ненависть этого человека была почти осязаема.
— Ничего не скажу! Кроме того, что любовь сплошь и рядом заставляет делать глупости, а вы со своей жестокостью ничем не лучше ирокезов.
Однако вам надо оказать помощь. Мы положим вас на мою лошадь и отвезем в армейский госпиталь…
— Чтобы нас там убили? Ни за что! И к тому же я не желаю принимать от вас помощи! Если вы не решаетесь нас прикончить, оставьте нас здесь и убирайтесь. К нам придут на помощь, как только вы уйдете с вашим дикарем!
— Как пожелаете… Но когда в другой раз вам надо будет свести счеты такого рода, приходите среди бела дня, чтобы потребовать сатисфакции, а не ведите себя, как бандит с большой дороги…
Пойдемте, сударь…
Он взял шведа за руку, чтобы увлечь за собой, но тот тихонько высвободился, вернулся к лежавшему на земле парню, вытащил кошелек и положил его рядом с ним.
— Отыщите хорошего врача для себя и для вашего друга… А Маргарет… Маргарет передайте, что я не обманывал ее и что я буду ее помнить!
— Подите к черту! Мне не нужны ваши деньги!
Но Ферсен уже присоединился к своим спутникам. Все вместе они дошли до того места, где Жиль привязал коня.
— Садитесь на него и возвращайтесь к себе, — сказал юноша шведу. — Вам ехать дальше, чем мне. Только отошлите его обратно, когда доберетесь. Я одолжил его у полковника де Жима.
Всходила луна, освещая спокойное лицо красавца шведа, стоящего с непокрытой головой, с растрепанными белокурыми волосами. Во время этого приключения он потерял свой парик, который, к несчастью, упал в грязную канаву и стал совершенно негодным, но без него Ферсен казался моложе. Под откинутым за плечи плащом виднелся безукоризненный желтый с синим мундир, кожаное снаряжение и белоснежные манжеты.
Из рыбацкой сети он вышел таким же элегантным, как если бы шел на бал. От лошади швед отказался.
— Ну, что вы, нет, мой друг! Я вернусь пешком…
— В сапогах!
— Ну да, в сапогах! Мое легкомыслие заслуживает наказания, и нет никакой причины, чтобы вместо меня были наказаны вы. К тому же ходьба хороша для размышлений. Ночь так прекрасна… Я помечтаю…
— Об этой знатной даме, такой красивой, что воспоминание о ней не дает вам покоя и она чудится вам в сестрах виргинских рыбаков? — дерзко бросил Жиль.
Ферсен вздрогнул. Его взгляд, устремленный до этого, как обычно, в какие-то неведомые дали, стал серьезным и обратился на Жиля.
— Не говорите «воспоминание», скажите лучше «образ», друг мой, так как для меня она всего лишь мечта… недостижимая мечта. Или лучше… никогда не говорите со мной об этом! — потом он без всякого перехода рассмеялся. — Скажите мне теперь вы: я думал, что вы офицер?..
— Да, я офицер: лейтенант в отряде маркиза де Лафайета! Я знаю, что по мне этого не скажешь, но мой прекрасный черный мундир остался где-то в лесной чаще около Ричмонда. Если бы не портновский талант моего индейца… Вы, может быть, не знаете, сударь, но мы, американцы, очень бедны.
— Понимаю! Однако на будущее я лишаю вас права быть бедным! Отныне Франция в долгу перед вами. Кстати, мне говорили, что ваши люди дали вам прозвище… кажется, имя какой-то птицы.
— Да, они называют меня Кречетом, — сказал Жиль, смеясь, — и вы не представляете, как я горжусь этим. У меня никогда не было такого красивого имени.
Какое-то мгновение Ферсен рассматривал юношу, его высокую стройную фигуру, затянутую в грубую замшу, твердые черты его обветренного лица, прямой нос, жесткость взгляда, в лунном отблеске отсвечивающего сталью.
— Вы правы, — сказал он задумчиво, — вам оно подходит как никому. Кречет — частый гость на моей родине, и я могу сказать, что вы наносите удар так же стремительно, как и он. Это прирожденный охотник. Но… у вас довольно скверное оперение, господин Кречет, более подходящее сове, чем властелину неба. До встречи…
И, закутавшись в плащ, швед решительно зашагал по ухабистому проселку, который носил пышное название Хэмптонской дороги. При каждом шаге его элегантные лакированные сапоги отчаянно скрипели.
— Ну что ж! — насмешливо пробормотал Жиль. — Мечтать, конечно, никому не возбраняется, но натрет же он себе мозолей, пока доберется до места! Пошли, Понго! Возвращаемся…
На следующий день Жиль проснулся, когда заиграли зорю, и увидел входящего в палатку индейца. Тот торжественно нес в руках большой сверток, обернутый серой холстиной, к которому было приколото письмо.
— Солдат принести это для тебя, — объявил Понго, положив сверток в ногах молодого человека.
Письмо было от Ферсена.
«На случай, если вы, забыли, друг мой, мне хотелось бы вам напомнить, что ваше имя все еще значится в списках Королевского Депонского полка и что генерал-полковник граф де Де-Пон, наш командир, не освобождает вас от службы.
Он просил меня передать вам, что в дальнейшем вы будете числиться в полку в звании лейтенанта, присвоенном вам генералом Вашингтоном, которому извольте передать (как, впрочем, и маркизу де Лафайету), что мы вас уступили американцам всего лишь на время.
Вы найдете здесь то, в чем вам подобает быть одетым в час битвы и победы. Шпага перешла ко мне по наследству от моих предков, и я знаю, что вы сумеете ею достойно воспользоваться.
Примите это в знак неизменной дружбы.
Акселъ Ферсен.
P.S. Штурм назначен на сегодня.»
В свертке была новехонькая форма офицера Королевского Депонского полка: мундир ярко-синего цвета с желтым пластроном и медный нашейный щиток со знаками полка, золотые эполеты и треуголка с желтым плюмажем. Тут же была великолепная шпага с позолоченным эфесом. На отливающем голубой сталью клинке, которым Жиль в восторге несколько раз рассек воздух, было выгравировано слово «Semper» — «Вечный».
Первым побуждением юноши было немедленно натянуть на себя все это великолепное одеяние. Он уже было развернул рубашку из тончайшего батиста, но вдруг увидел проходившего мимо палатки сержанта Паркера, одного из своих подчиненных. Как он был одет! Полосатые штаны, слишком короткие и все в заплатах, потерявшие цвет чулки, спустившиеся на башмаки, один из которых просил каши, зеленоватая куртка, на которой не было ни пуговиц, ни отворотов, но зато множество дыр и заплат…
Проводив его взглядом. Жиль аккуратно завернул элегантную одежду в серую ткань и снова напялил свою видавшую виды старую замшевую одежду. Раз штурм назначен на сегодня, он не поведет своих людей под пули англичан в нелепом наряде, который отгородит его от них. На фоне великолепных бело-синих французских полков и элегантных красных мундиров англичан, которые порой делали осажденный город похожим на огромную ягоду клубники, американские войска имели плачевный вид. Но если солнце победы засияет для них, это убожество обернется величием.
«Эти лохмотья перенесли вместе со мной столько испытаний и заслужили оставаться со мной до победы… или до смерти, — пробормотал он про себя. — Ферсен поймет…»
Шпагу, однако, он взял с благодарностью, так как это было не парадное оружие, а грозная боевая рапира, клинок, достойный воина, который с успехом заменит старую шпагу с погнувшейся гардой. С гордостью он подвесил ее к портупее из невыделанной кожи, преклонил колена для краткой молитвы, чтобы подготовить свою душу к встрече с Богом, если смерть в этот день настигнет его, и отправился к генералу за приказаниями. Впервые за долгое время он чувствовал себя совершенно счастливым и в ладу с самим собой.
Может быть, потому что в этот высочайший миг ничто более не имело значения… кроме одного — должен был начаться штурм!
Когда он вышел из палатки, ему представилось, будто поднялся занавес, открывая взору последний акт великой трагедии. Ему казалось, что он впервые видит этот пейзаж, с каждым днем становившийся все более уродливым.
Перед собой, за гигантским пространством, ощетинившимся войсками, испещренным траншеями, на котором серые пятна болот таили столько ловушек, он видел Йорктаун — груду дымящихся развалин, где не осталось ни одного мирного жителя, но упрямые красные муравьи кишели под назойливые и монотонные звуки волынок шотландского 71-го пехотного полка. А дальше, на реке, черные скелеты фрегатов «Лоялист» и «Гваделупа» все еще пылали рядом с полу затонувшим кораблем «Шарон». Артиллерия графа де Шуази и генерала Нокса славно поработала и не давала себе передышки: артиллерийская дуэль была далека от завершения. Город яростно сопротивлялся, хотя его стены рушились. Два редута держались стойко, но, по мере того, как Рошамбо сжимал их в смертоносных тисках, мины рвались одна за другой, люди подрывались на них, а стоны умирающих и раненых мешались с несмолкаемым грохотом орудий. И хотя ярко светило солнце, синело море и развевались на свежем утреннем ветру знамена, все это очень походило на преисподнюю. Однако ни один человек не желал бы сейчас избегнуть этого ада, и Жиль горел желанием ринуться в битву.
Офицеры из ставки Лафайета собрались в его палатке. Там были и Гамильтон, и Барбер, и Лоренс, и Пор, и Жима, но сам генерал отсутствовал. Все молча сидели по своим углам, погруженные в собственные мысли, в ожидании приказаний. Действительно, прошел слух, что штурм может быть начат сегодня, но никто не смел в это верить. Гамильтон, которого Вашингтон грубо одернул, когда тот хотел разузнать об этом, дулся у входа и от нетерпения грыз ногти. Когда в палатку вошел лейтенант Гоэло, Гамильтон буквально наскочил на него:
— Ну, а вы? Вы что-нибудь слышали? Сегодня или завтра?
— Если верить письму, полученному мной от одного из адъютантов графа де Рошамбо, то сегодня.
Лицо Гамильтона просияло, и он порывисто сжал молодого человека в объятиях.
— Хоть бы это было правдой! Можно сойти с ума, видя, как гибнут люди, и не имея приказа вмешаться… Если так будет продолжаться, Йорктаун возьмут саперы и артиллеристы, а мы даже не обнажим шпаг.
В этот момент перед входом спрыгнул с коня Лафайет и, как смерч, ворвался в палатку. Глаза его горели, парик съехал набекрень, он был очень взволнован, но никто не мог бы сказать, была ли это радость или гнев. Жиль подумал, что тут было всего понемногу.
— Господа! — вскричал он, закинув в угол свою шляпу. — Сегодня мы будем иметь честь атаковать один из редутов, а именно правый, в то время как французы атакуют левый.
— Мы? — спросил Гамильтон. — Кого вы имеете в виду? Все наши войска?
— Нет, сударь. Когда я говорю «мы» — это значит дивизия Лафайета, а когда говорю «французы», то имею в виду барона де Вьомениля, который пойдет на штурм во главе одного или двух полков… — Он остановился, побагровел и вдруг заорал своим ужасным пронзительным голосом, который было так мучительно слышать:
— И я надеюсь, что мы покончим с редутом раньше, чем этот олух де Вьомениль доберется до бруствера!
Знаете… знаете, что он осмелился только что сказать, когда генерал Вашингтон и генерал Рошамбо отдали свои приказы?
Маркиз уставился на всех пылающим взглядом, дрожа от гнева.
— Он осмелился подвергнуть сомнению доблесть моих солдат, он смел сказать, что мы не умеем драться и не сможем отбить у англичан редут! Господа, предупредите своих людей: первый же, кто дрогнет, получит пулю! Я требую, вы слышите, требую, чтобы мы закончили раньше них! Идите отдайте приказания, мы атакуем в конце дня!.. Точное время вам сообщат позднее…
Офицеры молча вышли. Жиль хотел последовать за ними, но Лафайет окликнул его.
— Задержитесь на минуту! — сухо произнес он. — Я должен поздравить вас, лейтенант! Среди адъютантов Рошамбо только и говорят, что о ваших подвигах. Вы, кажется, спасли этой ночью графа Ферсена?
— Дело не стоит того, чтобы о нем говорили, генерал.
В тоне Лафайета было что-то угрожающее. Жиль не понимал, в чем дело, и это ему не нравилось.
— Вы так думаете? А я, напротив, считаю, что вы провели прекрасную операцию, без сомнения, лучшую в вашей жизни, так как отныне ваше будущее обеспечено. Королева не сможет вам ни в чем отказать…
— Королева?
— Не смотрите на меня с таким растерянным видом, сударь. Да, королева! Граф Ферсен входит в круг ее друзей… а она терпеть не может, когда вредят ее друзьям, наша ослепительная государыня. О, я поздравляю вас! Этот придворный щеголь ей очень дорог!..
Так вот в чем состояла тайна шведа! Всего лишь одно слово, короткое и грозное: королева! Ферсен любил королеву, и внезапно Жиля охватило нелепое желание взглянуть на эту самую Маргарет Коллинз, из-за которой Ферсен чуть было не закончил свою жизнь в брюхе акулы.
Но любил ли швед супругу своего короля или нет, это не могло объяснить раздраженный тон Лафайета, его презрительную гримасу и полный злобы взгляд. Какие же чувства питал сам маркиз к Марии-Антуанетте? Жиль знал, что думает Лафайет о королях вообще, но считал, что его пламенные тирады вызваны скорее той нелегкой обстановкой, в которой все находились вот уже несколько месяцев. Лафайет, воспитанный на идеях энциклопедистов, принятый в масонских ложах, и не мог быть слишком рьяным монархистом. Но королева была женщиной…
— Господин маркиз, — холодно произнес Жиль, сделав особенное ударение на титуле, — Ее Величество меня не знает и, безусловно, никогда не узнает. Однако позвольте мне выразить удивление по поводу того, что на чужой земле французский дворянин произносит ее имя без уважения.
На миг ему показалось, что Лафайет сейчас лопнет от внезапного прилива крови.
— Уважение? Несчастный глупец! Сразу видно, что вы прибыли из вашего захолустья! Побывайте хоть один-единственный раз при дворе, посмотрите на кружок королевы, и тогда вы мне скажете, кто из этих красавчиков дворян, окружающих ее, думает о ней как о государыне, а кто просто мечтает затащить в свою постель.
Голубые, холодные, как лед, глаза Жиля пристально смотрели на Лафайета, ярость которого дошла до последней грани. С высоты своего роста Кречет презрительно обронил:
— Мне не пристало слушать вас дальше, сударь. Да» я прибыл из своего захолустья, которое, впрочем, ничем не хуже вашего. Но сплетни ваши — такого рода, что позволяют мне думать, что вы сами были среди тех дворян, о которых вы мне говорите, и что вы просто завидуете господину Ферсену! А если я правильно понял, вы упрекаете меня за то, что я спас товарища по оружию!
Он вышел как раз вовремя, чтобы избежать летящей в него чернильницы, несколько капель из которой все же оставили ему на память два-три новых пятна на одежде. Выйдя на солнце. Жиль вздохнул с облегчением. Сцена, которая только что произошла, была ему неприятна, так как юноша уже начал привязываться к командиру, отвагой которого он восхищался. Жиль не любил, когда ему приходилось в ком-то разочаровываться.
— Что случилось? — спросил Тим, шедший ему навстречу. — Я услышал его крик, когда был еще у подножия холма! Что ты ему сделал?
Жиль задорно улыбнулся, небрежным жестом снял свою помятую треуголку и, взглянув на красное перо в плюмаже, ответил:
— Ничего особенного! Просто мы не пришли к согласию по одному из правил этикета. Видишь ли, я считаю, что Лафайет стал слишком американцем, чтобы оставаться достойным французом. Я думал, что он более великодушен…
И как бы по неосторожности он раздвинул пальцы, пустив по ветру красное перо, которое плавно полетело к равнине.
Штурм начался около пяти часов. Поддерживаемые непрерывным огнем орудий Нокса и де Шуази, два потока ринулись на редуты. Королевские войска выстроились, как на параде. Их вели барон де Вьомениль и граф де Де-Пон. Оба полка — Королевский Депонский и Сентонжский, две стены — пурпурно-белая и сине-желтая — под звуки флейт и барабанов маршировали под обстрелом англичан, и ни один человек не сбивался с шага, не нарушал великолепного строя…
У американцев же все было иначе.
— Вперед! — гаркнул Лафайет. — В атаку!
И, выхватив шпагу, он бросился на врага, а за ним устремились Гамильтон, Жима и все остальные. Люди яростно атаковали, ринувшись на бруствер, как львы. Впервые Жиль познал чувство опьянения, которое наступает в бою. Пока Тим крушил врагов, пуская в ход то штык, то приклад своего ружья. Жиль со шпагой в руке вскарабкался на эскарп. Понго прикрывал его сзади, мастерски орудуя своим томагавком, не обращая внимания на пули, со свистом пролетающие мимо него. Забравшись на бруствер, Жиль с победным кличем бросился в напоминавшую муравейник гущу островерхих киверов — это были гессенцы из полка фон Бозе. Юноша весь находился во власти боевого азарта — это чувство было у него в крови. Древние токи, зародившиеся еще в глубине веков, бродили в нем, туманили голову, заставляя забывать об инстинкте самосохранения. В неодолимом порыве он врезался в расступившуюся толпу врагов, увидел продырявленное пулями знамя, которое все еще держалось на куче обломков, подбежал к нему и сорвал.
Торжествующее «ура» было ответом на его победный крик. Тогда до него дошло, что
штурм уже закончился и что редут взят. Все его защитники были или мертвы, или пленены. Все было кончено… Так скоро!
Раздосадованный, что бой был таким коротким, Жиль спрыгнул с кучи обломков, держа в руке знамя, и нос к носу столкнулся с Лафайетом.
Маркиз улыбнулся ему, хотя глаза все еще смотрели сурово.
— Отлично, лейтенант Гоэло! Жаль только, что в пылу схватки вы потеряли свое перо.
— Я не потерял его, сударь, я его снял.
— Ага!.. Понимаю! Ну что ж, лейтенант, раз вы, кажется, горите желанием отличиться и раз королевские войска вас так прельщают, я дам вам поручение.
— Слушаюсь!
Лафайет повернулся, дошел до кромки стены, с которой был виден другой редут. Оттуда все еще велся сильный огонь, и из-за этого французские войска продвигались медленно.
— Как видите, они еще не дошли.
— На мой взгляд, там больше защитников.
— Возможно… Однако пойдите туда и разыщите барона де Вьомениля, передайте ему от меня поклон… и от моего имени скажите, что если по случайности ему нужна помощь, мы будем счастливы протянуть ему руку.
Молодой человек поклонился с холодной улыбкой.
— Генерал, я с удовольствием исполню ваше поручение… но не столько ради того, чтобы поставить барона на место, сколько ради удовольствия продолжить сражение.
И, спрыгнув с бруствера, он с воодушевлением вновь ринулся в бой, как всегда сопровождаемый индейцем. Но как он ни спешил, было уже поздно: второй редут тоже был взят. У осажденного города не было больше форпостов, и падение его теперь было лишь вопросом времени. Впервые за много дней пушки смолкли, а длинные вереницы раненых потянулись к переполненным госпиталям.
Среди офицеров, окружавших барона де Вьомениля, которому невозмутимый Жиль передал, не изменив ни слова, дерзкое послание Лафайета, был и Ферсен. Черный от порохового дыма, швед бережно поддерживал свою руку, проткнутую штыком противника.
Он через силу улыбнулся Жилю.
— Опять вы в этом мерзком наряде? Что вы сделали с моим подарком?
— Я сохраню его для радостного дня окончательной победы. Сейчас это невозможно. Мои люди не поняли бы этого. Вы видите, они сами тоже больше похожи на сов, чем на солдат.
— Редкий случай, когда командир бывает так деликатен, но я не могу не согласиться с вами…
Улыбка Ферсена сменилась гримасой боли: штыковая рана давала о себе знать.
— Вам нельзя оставаться здесь, — сказал Жиль. — Давайте я отвезу вас в лазарет.
— Благодарю, не беспокойтесь. Мои люди позаботятся обо мне . Мне не надо удалять пулю, а лекари и так сбились с ног. Мне будет лучше у себя… К тому же Лафайет не простил бы вам, если бы вы вышли из боя без его разрешения… Мы вскоре увидимся.
Вернувшись к своим. Жиль окинул разочарованным взглядом равнину и болота. Гром орудий сменился стонами, бесстыдно выставляющими напоказ ужасную изнанку славы. Возбуждение, вызванное битвой, спало, остались только боль и страдания. Везде валялись сраженные орудийным обстрелом люди с невидящими глазами, руками, судорожно вцепившимися в склеившиеся от крови, разорванные осколками и пулями мундиры. Другие, кого еще не настигла смерть, пытались волочить свои ставшие слишком тяжелыми для их угасающих сил тела, плакали, как потерявшиеся дети, или извергали злобные ругательства. Теперь им приходилось сражаться с полчищами мух и москитов, обычных обитателей болот. Запах крови мешался с запахом тины, и среди всего этого виднелись редкие фигуры санитаров, беспомощно бродивших, наугад выбирая своих пациентов.
— Боже мой! — ошеломленно пробормотал Жиль. — Что же это такое?
— Вы ведь никогда еще не видели настоящего сражения? — спросил полковник Гамильтон. — До сих пор вам попадались только люди, убитые, в каком-то смысле чистенько, пистолетным выстрелом или ударом холодного оружия. Пушки и мортиры истребляют людей самым ужасным образом. Они разрывают тела на части, превращая их в кашу… Жуткое зрелище!
Наступала ночь. Повсюду зажигались огни, усыпав темную равнину светящимися точками.
На захваченных редутах размещались победители, одновременно оттуда вывозили последних раненых. Полковника Жима несли на носилках, а с ним вместе — тяжело раненного в ноги шевалье де Ламета. В море корабли спускали паруса, а на «Париже» непревзойденный адмирал де Грасс сложил свою подзорную трубу и уселся в кресло, ругаясь и проклиная мучительный приступ подагры. Над Йорктауном повисла тишина, и в обоих лагерях обессилевшие противники засыпали тяжким сном. Сумерки обещали им краткую передышку…
Однако среди ночи бой вспыхнул вновь, как пламя, вырвавшееся из плохо затушенного костра. Пользуясь темнотой, лорд Корнуоллис, оставшийся практически без продовольствия и боеприпасов, попытался совершить отчаянный прорыв. Горстке добровольцев удалось незамеченной выйти из Йорктауна, подобраться к передовым постам французов, выдавая себя за американцев, пересечь первую линию орудий и смерчем обрушиться на вторую линию укреплений. Но еще до того, как главное командование успело среагировать, шевалье де Шастелюкс с частью Бурбоннейского полка и несколькими гусарами Лозена помчались на выручку артиллеристам. В мгновение ока все вернулось на свои места. Добровольцы погибли или были взяты в плен. Последний шанс осажденных был потерян: надежды на спасение больше не было. Йорктаун вот-вот капитулирует…
Восход солнца застал лейтенанта Гоэло и тенью следующего за ним индейца на пути к лагерю французов: на рассвете пришел один из слуг Ферсена и передал, что хозяин просит срочно прийти.
Жиль застал шведа за утренним кофе. Рука его была на перевязи, но рана, похоже, не слишком беспокоила, так как, если не считать того, что Ферсен накинул мундир только на одно плечо, в остальном его туалет отличался обычным изяществом и элегантностью. Граф встретил Жиля свойственной ему легкой, немного грустной улыбкой.
— Простите меня, что я пригласил вас так рано, — сказал Ферсен, наливая Жилю большую чашку кофе, — но думаю, вы меня извините, как только увидите то, что мне надо вам показать…
И вы согласитесь, что это дело, не терпящее отлагательства… Выпейте-ка это, сегодня утром ничуть не жарко.
Жиль с благодарностью принял чашку. Горячий и ароматный напиток пошел ему на пользу, ведь после ночной тревоги юноша так и не смог заснуть. Но почему Ферсен так пристально рассматривает его? Можно подумать, что он никогда его раньше не видел и хочет запечатлеть его черты в своей памяти.
— Почему вы так на меня смотрите? — не удержался от вопроса Жиль и поставил на стол пустую чашку.
— Я думаю, вы это сейчас поймете. Идемте за мной.
Жиль последовал за ним в другое отделение палатки, которая, как и у всех старших офицеров французской армии, была просторнее и куда более удобной, чем у американцев.
Внутри было темно, лишь тусклый фонарь освещал помещение, и лицо раненого находилось в тени. Слышалось тяжелое дыхание, но несчастный не стонал, только время от времени рука его судорожно сжимала одеяло. Разорванный белый мундир, весь в пятнах крови, валялся в углу.
— Вчера, возвращаясь сюда, я обнаружил этого человека, который выполз из камышей на болоте, — объяснил Ферсен вполголоса. — Он упал без сознания почти у самых моих ног. Мне ничего не оставалось делать, как осмотреть его. То, что я увидел, так потрясло меня, что я решился перенести его сюда. Взгляните сами…
Отстранив слугу, он схватил фонарь, поднял его над кроватью и осветил лицо раненого, который лежал с закрытыми глазами…
Несмотря на умение владеть собой. Жилю показалось, будто пол уходит у него из-под ног, так как то, что он увидел, было действительно невообразимо: из темноты возникло его собственное лицо, только старше лет на двадцать — двадцать пять…
Лицо имело землистый оттенок, морщины пережитых страданий отметили его той мрачной печатью, которая напоминает о близкой могиле, но сходство с лицом Жиля было настолько полным, что казалось невероятным. Те же мощные челюсти, та же опаленная жарким солнцем кожа, тот же прямой нос с маленькой горбинкой, напоминающий клюв хищной птицы, та же саркастическая складка в уголке четко очерченного рта, те же брови, слегка приподнятые к вискам, но во всех чертах было меньше молодой свежести и больше утомления от прожитых лет. У Жиля возникло жуткое ощущение, что он видит самого себя через два-три десятка лет нелегкой жизни, как в заколдованном зеркале ведьмы…
— Вы знаете… кто этот человек? — тихо спросил он.
Ферсен пожал плечами.
— Солдат из Туренского полка, один из людей маркиза де Сен-Симона, из тех, кого флот перевез с Антильских островов. Но, между прочим, он бретонец… как и вы! Я навел справки и узнал лишь, что это некий Пьер Баракк, родом откуда-то из-под Реца.
Жиль молчал… Перед его глазами возникла страница старой книги, которую он прочел однажды вечером в Эннебоне, в доме своего крестного — приходского священника. Это была страница из гербовника Бретани.
«Сеньор де Ботлуа де Лезардрие дю Плесси-Эон де Кермено де Коэтмер де Баракк…»
И одновременно он услышал голос аббата де Талюэ: «Его звали Пьер…»
Могло ли так случиться, что судьба наконец свела его с тем, кто всю его короткую жизнь казался ему недостижимым миражем? Потрясенный, он наклонился над неподвижным телом, жадно всматриваясь в свое собственное отражение… Отражение, которое так хорошо объясняло ненависть его матери к нему, к сыну, ненависть, которая росла с каждым годом, по мере того как рос он сам, и по мере того как увеличивалось его сходство с человеком, воспоминание о котором вызывало в ней отвращение.
Глядя на это неподвижное лицо. Жиль испытывал радость, смешанную с отчаянием, и по этому отчаянию он понял, что сердце его не обманывало. Ему всегда так хотелось сблизиться с этим человеком, так хотелось отдать ему всю свою любовь, которая Мари-Жанне была не нужна… И вот его желание исполнилось! Но этот человек умирал, даже не зная, что причиняет этим боль сыну, и невозможно было дать ему хоть немного нежности и ласки.
Как бы сквозь туман Жиль услышал голос Акселя Ферсена:
— В Бресте, перед дуэлью… вы мне сказали, что не знаете вашего отца, что…
— Что я незаконнорожденный? Не бойтесь этого слова, господин граф! Я к нему привык…
— Я не боюсь его. Ведь были знаменитые незаконнорожденные… Как звали вашего отца?
— Пьер… Пьер де Турнемин.
— А вы знаете… какой у него был герб?
— Щит с лазоревыми и золотыми полями и девизом «Aultre n'auray…».
Не говоря ни слова, швед что-то вложил в руку Жиля, чьи пальцы инстинктивно сжались. Это был тяжелый золотой перстень с эмалевым изображением герба, только что описанного Жилем.
Затуманенными от слез глазами он секунду без удивления смотрел на синий с золотом перстень, затем осторожно, с безграничной почтительностью коснулся его губами и отдал Ферсену.
— Где вы нашли это? У него на пальце?
— Нет. Он носил перстень в маленьком кожаном мешочке на шее. Впрочем, я сейчас положу его обратно.
Швед сделал это так осторожно, что раненый ничего не почувствовал, но потом он снова заметался на своем ложе, слабо стоная.
— Он тяжело ранен, не правда ли? — голос Жиля дрогнул, а сердце сжалось. — Он умрет…
— Скорее всего… Пуля попала ему в левое бедро, но он может прожить еще несколько часов… или даже дней. Пока что он находится под действием снотворного, которое ему дал мой верный Свен, а он кое-что смыслит в медицине.
И только тогда Жиль заметил человека, сидевшего возле кровати. В отличие от других слуг, он не носил ливрею, а был одет в простой черный костюм. Лицо его не было знакомо Жилю.
— Вы его не знаете, — объяснил граф. — Он у меня только с весны. Моя сестра София волновалась за меня и прислала его служить мне. Ваш отец будет в хороших руках…
Это слово тронуло Жиля, но он все же запротестовал:
— Не называйте его так, сударь. Он, может быть, не захочет… — оборвал он свои слова.
Швед пристально взглянул на молодого человека.
— Учитывая то, кто вы такой, это бы меня удивило. Или мы оба ошибаемся, и он не ваш отец, так как в таком случае он бы не заслуживал такого сына.
Раненый стонал все сильнее, и Свен отвел обоих мужчин на другой конец палатки.
— Ему надо отдохнуть, — сказал он. — Я сделаю так, чтобы он проспал до вечера.
— Можно мне остаться с ним? — умоляюще попросил врача Жиль. — Я не буду мешать, я не…
— Нет. Ему немного лучше, и я думаю, что к вечеру он придет в себя. Тогда милости прошу!
— Приходите поужинать со мной! — сказал Ферсен. — Если что-то случится, не беспокойтесь, я вас позову! Оставьте мне вашего индейца, я пошлю его к вам в случае необходимости, и доверьтесь мне, друг мой. Мне кажется, послав мне этого раненого, рука Господня простерлась над вами. Положитесь на меня, я помогу ему всем, чем смогу. Во всяком случае, я приглашу одного из армейских священников… если только тот согласится переступить порог жилища протестанта!
Граф по-братски обнял молодого человека и вывел его из палатки. Снаружи его ждал Понго.
Скрестив на груди руки, индеец стоял, словно статуя из красного дерева. Со своей обычной невозмутимостью он, не говоря ни слова, выслушал приказ Жиля остаться в распоряжении графа Ферсена и сел, поджав ноги, у входа в палатку, чтобы ждать без еды, без питья, без движения столько, сколько потребуется тому, кому он отдал себя целиком и полностью.
Жиль возвращался, как лунатик, ничего не видя и ничего не слыша. По дороге ему попадались солдаты, ликующие оттого, что простой кусок белой ткани заменил на развалинах осажденного города английский флаг. Капитуляция! Корнуоллис сдался и просил о переговорах. Они могли стать концом пяти лет борьбы и лишений, но впервые Жиль почувствовал, что не имеет к этому отношения. Для него сейчас было важно одно — только что пережитое потрясение.
Он побежал, не разбирая дороги, и наткнулся на Тима, который, смеясь, преградил ему путь.
— Эй! Куда это ты мчишься сломя голову? Ведь победа, радость, а у тебя вид, точно ты вернулся с того света…
— Может, и вернулся! Я даже думаю, не схожу ли я с ума… или это просто сон. За один лишь час… я пережил… невероятное!
Смех Тима оборвался. Обняв своего друга за плечи, он вгляделся в его осунувшееся лицо.
— Друг, — серьезно сказал он, — может понять даже невероятное. А я твой друг! Рассказывай…
Тим увлек юношу в палатку, заставил проглотить изрядную порцию рома, запасы которого у него были, казалось, неиссякаемы, и с удовольствием отметил, что краска возвращается на посеревшее лицо его друга.
— Говорят, тебя вызывали к шведскому полковнику, — сказал он. — Лафайет рвет и мечет, и он, может быть, прав, если это Ферсен довел тебя до такого состояния.
— К черту Лафайета с его бредовыми идеями! — закричал Жиль. — То, что Ферсен сделал для меня, во всем мире еще, пожалуй, только ты мог бы сделать. Вот послушай…
Молча выслушав сбивчивый рассказ юноши, Тим не выразил вслух своих чувств, а взял друга за руку и подвел его к грубо вырезанному деревянному кресту, который Жиль, как добрый христианин, прибил к центральному столбу своей палатки.
— Швед прав, — сказал он. — Здесь видна рука Господа нашего. Помолимся вместе, чтобы Он позволил твоему отцу узнать, что у него есть сын…
— А откуда ты знаешь, что у него нет других сыновей? Откуда ты знаешь, что он будет рад этому?
— Ни один человек, — просто сказал Тим, — не прятался бы под чужим именем, если бы у него были семья и положение в обществе.
Жиль послушно опустился на колени подле своего друга, и они начали читать каждый свои молитвы. Ему стало лучше, но принять участие в общем веселье он отказался. Душой он был там… в непрочном полотняном жилище, где едва теплилась жизнь человека, что в такое короткое время стал ему удивительно дорогим.
— Оставайся у себя, — посоветовал ему Тим. — Я скажу, что ты плохо себя чувствуешь. Сражение окончено: ты им больше не нужен.
Около пяти часов появился Понго. Сердце Жиля на секунду замерло, но индеец успокоил его жестом, прежде чем юноша успел открыть рот.
— Человек еще не отправился к своим предкам, — сказал он, протягивая сложенную вдвое записку, — а твой друг дал мне для тебя бумажку, которая говорит.
В записке было только одна строка:
«Приходите, — писал Ферсен, — но, сделайте милость, наденьте мундир, который я вам прислал.»
Через полчаса Жиль, умытый, выбритый, причесанный, вычищенный, с париком на голове, как по волшебству превращенный в великолепного офицера короля, покидал свою палатку, как бабочка свою куколку. Восхищенный возглас встретил его на пороге.
— Клянусь Авраамом и всеми пророками! — воскликнул Тим, куривший трубку в тени пушистой сосны. — Ты блистаешь великолепием. Кстати, — добавил он, выводя из-за дерева оседланную лошадь, — полковник Гамильтон попросил меня передать тебе эту клячу, сказав, что ты будешь наверняка торопиться.
— Как он узнал? Кто-нибудь сказал ему?
— Во всяком случае, не я. Я его только что видел в первый раз за весь день, и он торопился еще больше, чем ты. Он чуть ли не швырнул мне эту скотину…
Но Жиль уже вскочил в седло. Незачем и пытаться понять… По всей видимости, это был день чудес…
За несколько минут он домчался до палатки, но на пороге остановился в нерешительности и, внезапно оробев, снял шляпу. Он услышал знакомый ободряющий голос Ферсена:
— Входите, друг мой. Мы вас ждали…
Жиль сделал два шага и остановился, не в состоянии двигаться дальше, силясь справиться с комком в горле. Лежащий на горе подушек и свернутых плащей раненый смотрел на него…
Кровать перенесли в главную комнату палатки и поставили в самом центре, как трон или алтарь. Кружева белой рубашки вздымались от тяжелого дыхания умирающего, который тяжело дышал, так как смерть была уже близка. Пьер де Турнемин был бледнее, чем утром, тени в подглазьях сгустились еще больше, но его голубые, как озера, глаза, глаза Жиля, были широко раскрыты и смотрели прямо на него…
Раненый с жадностью рассматривал Жиля., разглядывал его лицо, атлетическую фигуру, гордую посадку головы, его руки, пальцы одной из которых побелели, судорожно сжимая черный угол шляпы… Это продолжалось всего несколько секунд, но юноше показалось, что прошла вечность. Он ждал и в то же время боялся слов, что вот-вот сорвутся с этих пересохших губ, которые Свен время от времени увлажнял. Когда они наконец были произнесены. Жилю показалось, что они шли из-под земли, таким слабым и тихим был голос:
— Итак… ты сын Мари-Жанны? Ферсен мне сказал… Господи!.. Если бы я только знал… все, все могло быть иначе… А сейчас у меня так мало времени… Подойди! Подойди… сын мой!
У Жиля подкосились ноги, и он рухнул на колени возле кровати, глаза его были полны слез.
— Отец!.. — пробормотал он, ошеломленный и восхищенный ясным звуком этого короткого слова, которого он ранее не имел права произносить. — Отец… Я так о вас мечтал… Я вас так звал…
Дрожащая рука умирающего нашла его руку, схватила ее. Она была сухой и холодной, словно лапа хищной птицы.
— Значит, ты не ненавидел меня? Твоя мать не научила тебя меня ненавидеть? Я был ей так… отвратителен!
— Она мне никогда не рассказывала о вас…
— Тогда кто… кто? Господи… я так хочу знать! Скажи мне! Расскажи мне… о себе… о твоем детстве… Незаконнорожденный… Вот ты кто… без сомнения, по моей вине… но и по ее вине тоже! Видишь ли, я ее любил, и она тоже любила меня! О, недолго!… Лишь одно мгновение, лишь одну только ночь… ту ночь, что она мне подарила! Но затем… она снова стала прежней, и когда я умолял ее все бросить… поехать со мной в Африку… стать моей женой, она назвала меня Сатаной и прогнала… Говори, сын мой… расскажи мне о себе! У меня так мало времени, чтобы узнать тебя…
Белая фигура Ферсена появилась с другой стороны кровати и склонилась над умирающим.
— Сударь, — тихо сказал швед, — вам надо отложить на некоторое время этот разговор. Те, кого вы ждали, здесь. Все готово…
Посеревшие губы раненого растянулись в слабой улыбке.
— Вы правы. Я должен использовать как можно лучше оставшиеся мне минуты жизни… Попросите их войти… Встань, сын мой…
В палатку вошла безмолвная группа людей в красивых мундирах. Жиль встал с колен, но его пальцы были все еще сплетены с пальцами его отца. Он был поражен, увидев виконта де Ноайля, графа де Шарлю, великолепного в своем красном гусарском доломане герцога де Лозена, маркиза де Сен-Симона, графа де Де-Пона и, наконец, генерала де Рошамбо собственной персоной, по обе стороны от которого и выстроились все остальные. Коричневая ряса священника резко выделялась на фоне разноцветных мундиров. Умирающий встретил вошедших улыбкой и кивком головы:
— Я благодарен вам, господа, за то, что вы пришли… помочь мне исправить мою самую большую ошибку перед тем, как… предстать перед Богом. Господь позволил моему роду не угаснуть с последней и ничтожной ветвью, какой являюсь я. Сам того не зная, я оставил во Франции сына, известного вам под именем его матери и воспитанного ею. Этот сын — перед вами… Господа, теперь я прошу вас быть свидетелями торжественного заявления, которое… я делаю здесь в мой последний час!..
Он остановился и посмотрел на Ферсена, тот развернул перед ним лист бумаги.
— Сим актом, который за неимением нотариуса соблаговолил составить присутствующий здесь отец Вердье, священник Туренского полка, я признаю и узакониваю в правах моего внебрачного сына Жиля Гоэло как единственного и последнего потомка рода де Турнеминов де Лаюнондэ, чтобы он мог в будущем, если это будет угодно королю, носить… имя и герб, которые принадлежат ему по праву. Господин граф… — добавил умирающий, повернув голову к Рошамбо, — я думаю… что вы его узнали прежде меня. Не окажете ли вы нам честь, поставив здесь первым свою подпись?
— Это мне оказана честь, граф! Все мы, присутствующие здесь, знаем и ценим этого молодого человека. Несомненно, меньше, чем наши американские друзья, для которых он стал идеалом, но достаточно, чтобы поздравить вас с тем, что вы имеете продолжение в таком сыне! Почивайте с миром, так как, клянусь честью, ваш род будет продолжен достойно!
Взяв перо, которое протягивал ему Свен, генерал быстро подписался. Остальные по очереди сделали то же самое.
Когда они закончили, умирающий попросил приподнять его, чтобы он тоже мог поставить свою подпись. Усилие стоило ему новых мук, но он сделал это, хотя на бумаге расплылось несколько клякс и перо выпало из его руки. Его осторожно положили обратно на постель.
— Благодарю вас… — выдохнул он. — Благодарю вас всех! И пусть Господь… который даровал вам победу… хранит вас и помогает вам…
Один за другим офицеры отдали ему честь и вышли из палатки. Остались только Ферсен и его слуга. Жиль снова опустился на колени подле кровати и осторожно поднес к губам руку раненого, не пытаясь скрыть слезы, которые текли у него по щекам.
— Отец! — прошептал он. — Как мне высказать вам…
— Не надо!.. Тебе ничего не надо говорить…
Это только справедливо… И я так рад! Теперь расскажи мне… Я чувствую, как жизнь покидает меня. Я удерживал ее как мог… Приближается ночь… Она возьмет меня, но рядом с тобой я усну спокойно! Говори… Расскажи… Я хочу видеть тебя до конца…
Жиль говорил долго. Он рассказал о матери, о своем детстве, обо всех, кого знал, о Бретани, об Америке тоже. Его тихий голос наполнял палатку, на стены которой свет свечей отбрасывал пляшущие тени. Он хотел бы, в свою очередь, расспросить отца, узнать от него о его жизни до этой минуты, о трагедии его отъезда из Франции, о любви, возникшей слишком поздно в его переполненной наслаждениями жизни, любви, которую Мари-Жанна с отвращением отвергла… но Пьер де Турнемин почти не шевелился. Он больше не открывал глаз, дыхание его прерывалось.
И тогда Жиль умолкал, пока вновь не ощущал слабого пожатия руки, которую он все еще держал.
— Продолжай… — шептал умирающий.
И Жиль продолжал, еще и еще тише, пока наконец ледяные пальцы не отпустили его. Последний вздох… и Пьера де Турнемина не стало.
Где-то пропел петух. Наступал рассвет… На востоке небо уже бледнело.
— Скоро, — хрипло сказал Ферсен, не спавший всю ночь, — английские войска выйдут из Йорктауна и сдадутся генералу Вашингтону и генералу де Рошамбо, но сегодня вечером мы воздадим почести вашему отцу, как солдату, павшему от руки врага. Идите отдохните… господин де Турнемин.
Усталые глаза Жиля пристально взглянули на шведа. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но волнение сдавило ему горло. Тогда он посмотрел на навеки недвижное тело на запятнанных кровью простынях. Внезапная боль пронзила его сердце и с хриплым стоном, содрогаясь от рыданий, он упал на тело человека, которого ему не дали любить.




Часть третья. НОВОБРАЧНАЯ ИЗ ТРЕСЕССОНА


загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Кречет. - Бенцони Жюльетта



Очень люблю романы Ж.Бенцони.Этот не стал исключением.Влюбилась в главного героя.Понравились его жажда жизни,приключений,понятия чести,долга.Веет безрассудной юностью,ошибками молодости.Понравилось,что герой не во всем идеальный.А женщины...Что ж,не виноват,что его так любили.А вот Жюдит мне не понравилась.Единственная из всех его женщин.И концовка немного разочаровала.По-моему Жиль гонялся за призраком.Но это мое мнение.Еще понравилось,что действие не в одном месте,а на разных континентах.Динамично,море приключений.
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаРина
30.06.2012, 20.34





Очень интересный роман.Прочитала с удовольствием...впрочем,как и все книги этой писательницы.
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЛюдмила
26.08.2013, 14.22





Пока не поняла насколько мне понравился этот роман, главный герой, да хорош не буду спорить... Продолжение покажет, а пока 6/10
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаМилена
19.07.2014, 10.00





Отличный роман.перечитываю второй раз.
Кречет. - Бенцони Жюльеттанатали
1.07.2015, 0.12





Отличный роман.перечитываю второй раз.
Кречет. - Бенцони Жюльеттанатали
1.07.2015, 0.12





Обожаю Бенцони!!! Думала, что роман, в котором главный герой- мужчина, меня не впечатлит. Как же я ошиблась... Прочла на одном дыхании
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЮлька
7.07.2015, 3.08





Герой - похотливый самец. Понимаю, мужчины, но одно дело переспать, а этот ведь практически каждую любит. Даже его последняя любовь, думаю таковой не являлась - появилась бы еще красивее и свежее. Очень жаль его жену. Так и хотелось сказать: "Беги от него, девочка". Книга не про любовь, а про спортивный интерес
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЛюдмила
3.03.2016, 18.01








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100