Читать онлайн Кречет., автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - МЕЖДУ ЛЮБОВЬЮ И ВОЙНОЙ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кречет. - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.18 (Голосов: 17)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кречет. - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кречет. - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кречет.

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

МЕЖДУ ЛЮБОВЬЮ И ВОЙНОЙ

Стоя неподвижно на краю луга вместе с несколькими солдатами. Жиль Гоэло старался не смотреть на виселицу, которую возводили в десяти шагах от него, недалеко от фермы, где Вашингтон устроил свой штаб. Это было в Тэппене 2 октября, и майор Андре должен был умереть как негодяй, а негодяем он не был.
Юноша был в ужасе от того, что готовилось.
Не потому, что должен был умереть человек: шла война, да и в его Бретани веревка часто пускалась в ход, но англичанин не заслуживал такой участи. Если бы его расстреляли, Жиль посчитал бы это правильным, так как расстрел — это смерть солдата от рук других солдат. Виселица означала руку палача, а палачом станет пленный ковбой, лицо которого будет спрятано под шелковой повязкой.
Они не имели права делать это! Они не имели права так поступить с арестантом и с самим Жилем, чья радость от полученной награды приобретала горький привкус. Ведь лейтенантскими нашивками и серебряной медалью с изображением щита и выгравированным словом «Верность», полученными Жилем, и такой же медалью и суммой в двести долларов, врученных Тиму, пожелавшему остаться свободным лесным следопытом, они были обязаны человеку, который должен был умереть на этом отвратительном деревянном сооружении.
Со своей обычной прямотой Жиль заявил об этом Вашингтону, когда тот сообщил, что написал письмо Рошамбо с просьбой разрешить его бывшему секретарю отныне служить в его штабе.
— Я сожалею об этом так же, как и вы, — ответил ему главнокомандующий. — Но так решил военный трибунал, а председатель его, генерал Грин, несговорчив и считает, что надо показать пример. Я сделал все, что мог. Я даже предложил лорду Клинтону обменять Андре на Арнольда. Сам Арнольд мне и ответил.
— И что же он сказал?
Вашингтон пожал плечами.
— То, что можно ожидать от такого человека: он казнит американских военнопленных, находящихся в Нью-Йорке, если мы расстреляем Андре. Мы не можем отступать. Все это, — с грустью добавил он, — я только что объяснил генералу Лафайету, который, как и вы, просил за Андре.
Война — страшная вещь, но для нас, выбравших мятеж, она — единственный возможный путь, и мы должны идти по нему до конца. Если это может вас утешить, я буду оплакивать этого офицера, так же, как и вы, потому что никогда еще враг не был мне так симпатичен.
И действительно, никогда еще не готовились к казни в такой траурной атмосфере. Приветливость и мужество молодого англичанина завоевали многие сердца. Даже у Тима, стоявшего в нескольких шагах от Жиля перед группой деревенских жителей, было недовольное лицо, а глаза подозрительно блестели. «Английского шпиона» оплакивали его же враги!
Пробило двенадцать часов. Раздался барабанный бой, и военный оркестр, выстроившийся вдоль дороги, по которой должны были вести осужденного, начал играть «Голубую птичку». Окруженный солдатами, майор Андре появился на пороге дома, где содержался под арестом. Он был в той же одежде, в которой его схватили и которая оправдывала приговор, но руки были свободны, а взгляд тверд. Он даже улыбнулся музыкантам и любезно похвалил их за игру. Но вдруг он увидел виселицу и телегу, которую поставили под ней вместо эшафота. Англичанин немного опустил голову, гневно топнул ногой, прикусил нижнюю губу, можно было услышать его вздох:
— Неужели я должен так умереть?
Но это была лишь минутная слабость. Майор взял себя в руки, уверенно подошел к телеге, забрался на нее без посторонней помощи, но не смог сдержать гримасу отвращения, очутившись перед палачом с черной повязкой на лице. Он повернулся спиной к нему и к петле, встал, уперев руки в бока, и посмотрел на стражу. Его взгляд встретился со взглядом Жиля, и он приветствовал юношу кивком головы и легкой улыбкой. Сопровождавший осужденного офицер вскочил на лошадь и твердо объявил:
— Майор Андре, если вы хотите что-то сказать, говорите, потому что вам недолго осталось жить!
Осужденный пожал плечами.
— Я нахожу справедливым приговор, но не способ казни. Я прошу вас, господа, быть свидетелями того, что я умираю, как подобает офицеру и дворянину.
В этот момент палач хотел надеть ему на шею петлю. Андре оттолкнул его, сказав, что у того грязные руки, взял веревку, надел петлю на шею и недрогнувшей рукой затянул ее. Затем вытащил платок и протянул его палачу, чтобы тот связал ему за спиной руки. Потом вытащил еще один — завязать глаза.
И снова забили в барабаны. Офицер поднял шпагу. Палач хлестнул лошадь, в то время как один из солдат залезал на виселицу. Телега тронулась с места. Тело казненного, лишившись опоры, закачалось, а потом резко задергалось. Тогда солдат, забравшийся на виселицу, спрыгнул на тело, навалившись всей тяжестью, чтобы сократить агонию. Тело замерло…
Не будучи в силах видеть мертвеца, перед которым он чувствовал себя немного виноватым, Жиль повернулся и побежал прочь. Ему хотелось кого-нибудь ударить. Например, самозваного палача, получившего помилование за казнь человека, который был его единомышленником… Или даже генерала Грина, председателя военного трибунала, который отказал в расстреле и невозмутимо присутствовал при позорной смерти человека чести.
Лучше всего было бы сделать как когда-то: углубиться в лес, чтобы обрести там покой. Но далеко уйти Жиль не успел. Позади него послышался хриплый голос, окликнувший его по имени, и вскоре его нагнал молодой солдат.
— Ну, что? — рявкнул бретонец, вымещая свой гнев на ни в чем не повинном парне. — Что ты так орешь? Чего тебе надо?
— Я? Ничего, лейтенант… — тяжело дыша, ответил паренек. — Это генерал Вашингтон вас спрашивает. Говорит, это срочно.
Жиль бегом вернулся к маленькому кирпичному домику с закрытыми ставнями, где генерал решил оставаться весь день, протестуя таким образом против казни, которую ни он, ни его солдаты не одобряли. Стоявший на страже ополченец отдал Жилю честь и открыл дверь. Прямо с порога юноша услышал ледяной голос Вашингтона:
— Только что на передовой задержали этих двух женщин. Они требовали вас. Объясните, что это значит?
Сидя рядом на скамье, словно две птички на ветке, Гунилла и Ситапаноки подняли на молодого человека глаза, полные страха. Жиль густо покраснел, но Вашингтон не дал ему времени решить, приятна ему эта встреча или нет:
— Все, что мы узнали, — это то, что они сбежали из лагеря Сагоеваты и что они хотели во что бы то ни стало увидеть вас. Больше ничего!
Ни слова не добились от этих дур… Не можете ли вы мне сказать, кто они? В первую очередь, эта индианка. Я часто слышал, что французы — большие охотники до женщин, но вы, кажется, побили рекорд.
Трагедия Уэст-Пойнта, смерть майора Андре оттеснили мысли генерала об индейцах племени сенека на задний план. Жиль уже рассказывал ему о том, что произошло на берегах Саскуэханны, но Вашингтон слушал его с некоторой рассеянностью. Жиль снова начал говорить о том, как они с Тимом отняли Ситапаноки у людей Корнплэнтера, но его прервал скрип открывшейся двери.
— Превосходно! Превосходно! — с отсутствующим видом промолвил Вашингтон и тотчас же повернулся к вошедшему полковнику Гамильтону. Раздосадованный, Жиль продолжал:
— Вы ошибаетесь, генерал! Я не соблазнил этих женщин, и, если бы вы соизволили выслушать меня до конца в тот день, вы бы точно знали, кто они. Эту девушку зовут Гунилла Седерстром. Она много лет была пленницей индейцев сенека. Она помогла нам бежать и хочет вернуться в Нью-Йорк к тетке — единственной родственнице, которая у нее осталась. Что касается индианки, то это особа благородного происхождения, жена Сагоеваты. Мы не дали ирокезам похитить ее. Вспомните, ведь вы поручили предупредить вождя сенека о предательских происках Корнплэнтера…
Вашингтон изменился в лице и стукнул кулаком по столу так, что все бумаги разлетелись.
— И вы взяли ее с собой? Вы что, совсем с ума сошли? Разве вы не знаете, что Сагоевата сейчас же обвинит нас в похищении и что Корнплэнтер будет только рад раздуть эту историю? Вместо того чтобы разобщить ирокезов, вы их сплотите еще сильнее.
— Я ничего не мог поделать, господин генерал. Этой женщине было небезопасно оставаться в индейской деревне в отсутствие мужа. Хиакин, колдун, был в сговоре с похитителями: через два-три дня они возобновили бы свою попытку…
— А нам-то что? Разве это не подтверждает мое предположение? Оба вождя сражались бы насмерть…
Золотистые глаза индианки смотрели то на одного, то на другого с растущим возмущением.
— Вот, значит, что скрывается за дружественными словами бледнолицых, — презрительно бросила она. — Они хотят, чтобы индейские племена растерзали друг друга, чтобы еще сильнее укрепить свое могущество! Мой супруг мудро говорит, что краснокожие не знали несчастий, пока не встретили бледнолицых. А я-то поверила речам этого человека, твоего посланника, когда он уговаривал меня отдаться под твое покровительство! Я думала, что меня примут с почетом, какой полагается супруге великого вождя, а слышу только оскорбления. Ты смеешь жалеть, что меня не затащили как рабыню на ложе Корнплэнтера? И ты смеешь говорить это при мне!
Ее низкий, немного хриплый голос дрожал от возмущения и обиды. Не говоря ни слова, Вашингтон отвернулся, подошел к окну и приоткрыл ставни. Луч солнца проник сквозь щель и окутал молодую женщину своим теплым светом.
Она глядела на них не моргая. Несколько секунд генерал молча смотрел на нее.
Несмотря на очевидную усталость, нищенскую одежду и покрывавшую ее грязь, красота индианки озаряла серую комнату. Сердце Жиля сжалось. Снова охваченный неодолимым влечением, он в смятении пожирал ее глазами, готовый на любое безумство.
Молчание, воцарившееся после тирады Ситапаноки, продолжалось недолго. С изяществом безупречного дворянина Вашингтон поклонился молодой женщине.
— Прости меня! — тихо сказал он. — Я говорил не то, что думал, я погорячился, потому что был удручен мыслью о потере дружбы, которую хотел завоевать, — дружбы великого вождя Сагоеваты, мудреца среди мудрецов. С тобой станут впредь обращаться, как положено обращаться с женщиной твоего положения, то недолгое время, что ты проведешь в моем лагере. Как только я узнаю, что твой супруг вернулся в свой лагерь, я отправлю тебя к нему под хорошей охраной с письмом, где будет дано правдивое объяснение происшедшему. С этой минуты прошу тебя считать себя моей гостьей, так же, как и эту девушку. Она не сможет попасть в Нью-Йорк, пока не будет снята осада. Сейчас я распоряжусь проводить вас в дом, где о вас позаботятся.
Он вежливо пригласил обеих женщин в соседнюю комнату и вернулся к Жилю, который, не зная, чем он мог быть полезен, собирался уйти.
— Я еще не кончил с вами! — резко сказал Вашингтон.
Из груды бумаг и карт, лежавших на столе, он вытащил письмо. Зоркие глаза бретонца тотчас узнали штемпель: оно пришло из Ньюпорта.
— Господин граф де Рошамбо сообщает мне новости, которые вас интересовали, — сказал генерал. — Он был счастлив узнать о важной роли, которую вы сыграли в разоблачении происков предателя Арнольда, и охотно дает согласие на то, чтобы вы отныне служили под моим началом. Он пишет, что очень рад, что солдат из Королевского Депонского полка стал американским офицером. Он уверен, что вы будете достойны вашего повышения. Кроме того, вот письмо, написанное его рукой и адресованное вам. Можете сейчас же ознакомиться с ним и… быть свободным!
Жиль взял письмо, засунул его за пояс, но не сдвинулся с места.
— Я могу еще что-то сказать, господин генерал?
— Говорите! Но покороче!
— Я прошу вас об одолжении: мне бы хотелось быть в числе тех, кто будет охранять супругу Сагоеваты на пути в его лагерь.
— Странная просьба. Чем она вызвана?
— Ну, просто я увез ее, и меня, естественно, обвиняют в ее похищении. Мне кажется, что именно я и должен отвезти ее назад. Хотя бы для того, чтобы объяснить все Сагоевате, если понадобится.
Некоторое время Вашингтон молча внимательно смотрел на вытянувшегося в струнку молодого человека. Заложив руки за спину, он медленно обошел вокруг Жиля, встал перед ним и пристально взглянул ему в глаза.
— Гм! Я понял! У вас очень обостренное чувство чести, не правда ли?… Вот это по-французски!.. Но… можете ли вы поклясться этой честью, что горячее желание оправдаться перед вождем сенека — единственная причина вашей просьбы?
— Н-нет, господин генерал…
— Так я и думал. Прекратите смотреть в окно и посмотрите, пожалуйста, на меня. Теперь слушайте внимательно: вы не будете сопровождать индейскую принцессу, потому что мне не хочется терять такого ценного человека. Меньше чем через две недели эта женщина наверняка покинет Тэппен под охраной людей, которые, я уверен, будут нечувствительны к ее чарам. Это пастор и ветераны индейской войны. Вы слишком молоды для этой роли… а она слишком красива.
Решение Вашингтона было поистине мудрым.
Однако, выйдя на улицу. Жиль снова ощутил — на этот раз еще сильнее — дурноту, которая охватила его еще перед виселицей. Ему не стало легче от того, что он увидел Ситапаноки. Он думал, что освободился от ее чар, но сразу вновь почувствовал себя перед ней слабым, как ребенок. Один только взгляд ее золотистых глаз снова разжег пожар в его крови, и теперь у него было только одно желание — увидеть ее снова.
Он рассеянно прочел письмо Рошамбо, хотя оно было очень важным для него и для Тима. Командир французского экспедиционного корпуса сообщал в нем своему бывшему секретарю, что с него сняли обвинение в убийстве.
«Солдат из гусарского полка Лозена, известный под именем Самсон-Шкура, был пойман, когда он вместе с тремя сообщниками пытался захватить груз золота незадолго после его отправки из Нъюпорта. Двое бандитов были убиты.
К сожалению, двое других сумели сбежать. Одним из сбежавших был Самсон. Найти его не удалось. Итак, знайте, что вы, вернули себе уважение ваших товарищей и обрели благорасположение герцога де Лозена, и в день, когда Господь позволит нам вернуться во Францию, вы снова займете при мне то место, которое я никогда и не думал у вас отбирать…»
Жиль нервно смял письмо. Он чувствовал скорее недовольство, чем удовлетворение. Конечно, было приятно больше не чувствовать себя изгоем, но его гордость была задета. Вашингтон сделал его офицером. Однако, если он вернется в ряды французов, ему, видимо, придется снова взяться за чернильницу и перо… Ну нет, если Америка желает его усыновить, пусть он станет ей сыном до конца…
В сущности, больше всего в этом письме его порадовало то, что Морван избежал военного суда. Смерть Морвана принадлежала ему. Жилю Гоэло. Никто, даже король, не имел права отнимать у него этого человека. Слишком жгучей была ненависть, возникшая между ними! Они должны встретиться со шпагами в руках на поединке.
Лицом к лицу!
— Эти недотепы-жандармы не смогли его найти, — пробормотал он, пожевывая травинку, — но я знаю, что рано или поздно достану его, где бы он ни был…
Толпа возвращалась с маленького кладбища Тэппена , где похоронили несчастного майора Андре. Заметив Тима, который разглагольствовал, возвышаясь над небольшой группой людей, Жиль позвал друга, чтобы вместе пойти в трактир выпить там рому. Письмо Рошамбо стоило того, чтобы за него выпить, а уж после казни и неожиданного возвращения Ситапаноки юноше хотелось напиться до потери сознания.
Жиль добросовестно попытался добиться этого, поощряемый Тимом, которому вовсе не понравилось появление красавицы индианки.
— Если бы только ты мог не протрезвляться до тех пор, пока эта проклятая сука не уедет из деревни, я был бы спокоен. — Тим налил своему другу полный стакан. — Ты достаточно рисковал из-за нее своей шкурой, и я уверен, что тебе хочется сделать это еще раз.
— Кто сказал, что я хочу умереть? Я хочу ее!
Мне кажется, что, если бы я обладал ею… хотя бы один раз, я освободился бы от ее чар…
— Или привязался бы к ней еще больше! Есть женщины, которые как вино: когда попробуешь, хочется еще и еще. Думай о другом, так будет лучше. За твое здоровье!
Но, странное дело, Жиль не пьянел. Зато Тим уткнулся носом в стол и захрапел. Юноша мрачно посмотрел на него: пить одному было неинтересно. Если Тим оставил его, ему нечего было больше делать в этом трактире. Бросив на стол несколько монет, он неуверенной походкой вышел из трактира и обнаружил, что уже ночь.
Он глубоко вдохнул холодный воздух. В голове прояснилось. Огни костров вокруг Тэппена окрашивали ночь в красный цвет, но все было спокойно, хотя до осажденного Нью-Йорка было не более двух миль. Пушки молчали, и если иногда вдали и раздавался ружейный выстрел, то это мог быть только запоздалый охотник.
Наступала осень, и война, как и земля, скоро уснет. Противники останутся на своих позициях в ожидании весны, которая принесет… Что же?
Другие средства выиграть войну: больше оружия, больше людей, больше денег? Солдаты должны были снова стать крестьянами, чтобы засеять поля, но это будет еще не скоро…
Вздохнув, Жиль пустился в путь, чтобы добраться до места расположения своей части, не слишком соображая, куда идет. Ему не хотелось возвращаться, не хотелось спать, и, по правде говоря, он сам не знал, чего бы ему хотелось, кроме разве что избавления от головной боли, разламывавшей виски. Внезапно он на что-то наткнулся и грубо выругался, но тут же извинился, увидев, что это женщина.
— Я искала вас, — раздался спокойный голос;
Жиль узнал Гуниллу. — Но не кричите так громко, вы всполошите всю деревню.
Жиль посмотрел на нее, не веря своим глазам.
Она стояла перед ним в желтом свете, льющемся из окон соседнего дома.
— Я бы никогда вас не узнал, — в изумлении произнес он.
— Может быть, это оттого, что вы никогда на меня не смотрели.
Это было справедливо. С тех пор, как он спас ее из когтей кречета, она была в его глазах лишь серой тенью, грудой тряпок с клоком грязно-желтой соломы сверху, чем-то жалким. Это было нечто среднее между козой и навозной кучей, если только допустить, что та и другая обладали бы даром речи. А теперь перед ним стояла худенькая девушка в черном платье, которое подчеркивало грациозность ее фигуры. Руки, выглядывающие из белых манжеток, и лицо, обрамленное хорошо отглаженным чепчиком, были, может быть, чересчур смугловатыми от ветра и слишком жаркого солнца, но светлые глаза напоминали цветущий лен, а тяжелый пучок густых волос на шее казался шелковым. На нее было так приятно смотреть, что Жиль улыбнулся.
— Мне нет прощения, Гунилла. Вы, действительно, очаровательны…
Комплимент не вызвал ее улыбки, наоборот, она даже раздраженно передернула плечами.
— Держите ваши любезности при себе! Я искала вас не для того, чтобы их выслушивать. Это она меня попросила. Она хочет вас видеть…
— Она?
— Не прикидывайтесь дураком! Ситапаноки, конечно, кто же еще! Она не может выйти в поселок: генерал Вашингтон просил ее не показываться. И она взяла с меня обещание привести вас. Вы идете?
— Готов идти за вами. Куда мы?
— Нас оставили на попечение жены пастора.
Это добрая женщина, хотя и строгих правил.
Она приняла меня, как родную дочь, но видеть под своим кровом индианку не слишком ей по нраву.
— И вы думаете, что в такой дом впустят мужчину? Да она выставит меня за дверь!
— Она ничего не узнает. Миссис Гибсон из тех женщин, которые всегда найдут выход из положения. Она поместила Ситапаноки в отдельном домике, где находится мастерская, якобы из уважения к супруге вождя, к тому же та сама отказывалась жить под одной крышей со служителем Великого Божества бледнолицых. Это в глубине сада. Никто вас не увидит.
— Что хочет от меня Ситапаноки?
Гунилла шла впереди Жиля. Его вопрос, казалось, был безобидным, однако он увидел, как спина девушки напряглась, и она внезапно обернулась, гневно сверкая глазами.
— Я об этом ничего не знаю и знать не хочу!
Я пошла за вами, потому что она грозилась пойти сама, если бы я не согласилась… Черти бы ее взяли, эту индианку! Это дьявол, как и ее сородичи!
И, не желая дальше объясняться, Гунилла подобрала юбки и побежала на край деревни. Жиль следовал за ней, вынужденный нестись с той же скоростью. Он знал дом пастора Гибсона, но не предполагал, какой путь выберет его провожатая.
Она заставила его обогнуть ограду, перелезть через живую изгородь из кизилового кустарника и наконец остановилась перед узкой деревянной лестницей.
— Вам остается только подняться. Это наверху! — промолвила девушка, указывая на освещенное окно. — Уйти вы сможете тем же путем.
Прощайте!
Она исчезла в темноте сада, а Жиль с бьющимся сердцем, перешагивая сразу через несколько ступенек, взобрался по шаткой лестнице. Повинуясь его нетерпеливой руке, дверь открылась, и Жиль вошел в простую светлую комнату с деревянной мебелью и трогательными занавесками с муслиновыми оборками: было ясно, что приготовлена комната для девушки. Освещал ее только огонь в камине, и Жиль не сразу увидел Ситапаноки. Лишь повернувшись к кровати, которая стояла в самом дальнем от камина углу, он увидел индианку. Она лежала, укрывшись одеялами до самого подбородка и, казалось, спала.
Он тихонько подошел, проклиная сосновые половицы, скрипевшие под его ногами, и на минуту остановился, чтобы полюбоваться на нее, затаив дыхание, жадно наслаждаясь ее красотой.
В обрамлении темных волн распущенных волос лицо молодой женщины сияло, как золотой цветок. Длинные ресницы отбрасывали нежную тень на ее щеки, порозовевшие от жара печи. Влажные губы были полуоткрыты, как будто во сне она ждала поцелуя. Очарованный, Жиль никак не мог поверить, после холодной тьмы, в этот прелестный женский рай.
Он уже было собрался наклониться над спящей красавицей, но тут она, не раскрывая глаз, прошептала:
— Ты быстро пришел! Я даже не успела заснуть. Это любезно с твоей стороны…
Ирония в ее голосе нарушила очарование. Жиль подавил свой порыв.
— Ты звала меня. Зачем мне было заставлять тебя ждать? Что ты хочешь от меня?
— Просто спросить. Это ты отвезешь меня к моему мудрому супругу Сагоевате?
— Нет. Генерал Вашингтон не хочет этого.
Неожиданно глаза ее раскрылись, обдав его сияющим жаром, в котором искрилась легкая насмешка.
— Значит, ты просил его об этом?
— Конечно! Я считал своим долгом отвезти тебя и в то же время хотел в глазах твоего мужа очиститься от обвинения в похищении, которое Хиакин, должно быть, взвалил на меня.
Индианка улыбнулась, прикрыла глаза, исподтишка сквозь ресницы разглядывая молодого человека. Себе она могла признаться, что ни один мужчина не нравился ей так, как этот юноша. Война пошла ему на пользу. Эти последние недели сделали более твердыми черты его лица, раз и навсегда превратив подростка в мужчину, и Ситапаноки не пришлось слишком напрягать свою память, чтобы представить под темным сукном мундира прекрасно сложенное сильное тело. Да еще этот взгляд, как голубой лед, эта складка в углу твердых губ, одновременно насмешливая и циничная. И в самом деле, красивый зверь, такой же красивый, как Корнплэнтер, но, конечно, более привлекательный.
— Только поэтому? Ты действительно хотел передать меня в руки мужа или же…
— Или что? — спросил он, насторожившись.
— Ничего!.. Мне, видно, приснилось, как однажды вечером в моем вигваме ты умолял меня бежать с тобой… Сны, видишь ли, — вещь странная: мне кажется, я до сих пор слышу твои слова. Ты говорил: «Если ты уйдешь со мной, я буду любить тебя так, как никогда никто другой не сможет…»
— Тебе не снилось. Эти слова говорил я и не отказываюсь от них, но…
— Но? Вот слово, которого женщины терпеть не могут.
— Прости меня. Я тогда был искренен, но столько всего произошло. Я больше не принадлежу себе… Я офицер генерала Вашингтона.
— Ты хочешь сказать, что не любишь меня больше?.. Жаль! А я-то была готова полюбить тебя…
Она резко сбросила одеяла и предстала перед молодым человеком совершенно обнаженная.
Индианка откинула за спину копну своих темных волос, и это движение как бы выпустило из плена ее выпуклые груди, возвышающиеся как два гордых холма. Но она не приблизилась к Жилю, а прошла мимо, как если бы он вдруг перестал существовать, и подошла к огню, покачивая высокими бедрами, переходящими в крутые и плотные ягодицы, которые просвечивали сквозь сверкающий занавес ее волос.
Чувствуя, что его горло вдруг пересохло, будто пустыня в летнюю сушь, и кровь стучит в висках, Жиль не мог оторвать от нее глаз. Он видел совершенный контур ее тела, выделяющийся на красноватом фоне огня. Он услышал свой хриплый голос, который шел будто из-под земли:
— Чего ты добиваешься? Ты говоришь, что была готова полюбить меня?
— А почему же я пришла сюда и искала тебя, хотя проще было вернуться к себе, когда скиннеры убили Эвенджера и сожгли ферму?
Она медленно повернулась, представляя его взору сводящий с ума силуэт тела, дерзкий изгиб груди над бесконечно волнующей линией плоского живота и мягкую выпуклость тщательно выщипанного лобка. Ее голос стал более низким и скребком прошелся по нервам юноши.
— Я хотела тебя еще в лагере моего мужа и хочу тебя сейчас. О, я знаю, что тебя останавливает! Ты боишься рассердить человека, которому ты решил служить… но это еще не все! Есть и другие причины… А вообще-то, может быть, я ошиблась… может быть, ты на самом деле не мужчина?
Тогда он схватил ее и резко прижал к себе.
Тотчас она всем телом ответила на его объятие, покорившись ему. Пол, покрытый чистеньким, связанным крючком ковриком, — работа благонравной миссис Гибсон, — стал совсем близко, от него исходил огненный жар. Тело индианки было обжигающим, но руки Жиля — ледяными. Как лесной зверек, она слегка укусила его губы, потом оттолкнула и стала около него на колени.
— Дай я сниму с тебя этот смешной наряд. Ты такой красивый без него.
Сгорая от желания вновь обнять ее, он сорвал с себя длинный белый жилет, рванул галстук, но она остановила его:
— Подожди! Я хочу это сделать сама. Нас, дочерей леса, учат, как надо продлить удовольствие господина, которого мы себе выбираем.
— Так же, как вы умеете продлевать пытки? — усмехнулся Жиль.
Но она осталась серьезной.
— Это одно и то же. Любовь — это медленная смерть, в которой без конца возрождаешься. Удовольствие, как и страдание, должно достигать наивысшей точки…
Перед огнем, который тоже умирал, между двумя телами происходила изощренная, жестокая и восхитительная игра. Перед тем как в исступлении отдаться ему, окончательно побежденная Ситапаноки, знающая все тонкости любви, довела своего партнера до последней грани страдания, от которого он освободился, хрипя, как дикий зверь, и, как эхо, ему вторил задыхающийся крик женщины. Потом все исчезло…
Жиль первым очнулся от блаженного любовного обморока и потихоньку встал. В камине дотлевали угли. Он подложил несколько поленьев и вновь разжег огонь. Взметнулись высокие языки пламени, осветив спящую женщину. Пот прочертил тонкие блестящие дорожки на ее матовой коже.
Слегка касаясь. Жиль провел пальцем по одной из них, той, что терялась в тени полураздвинутых ног… В своем чутком сне Ситапаноки почувствовала ласку, застонала и, не открывая глаз, ответила на нее.
Вновь Жиль ощутил волну желания, но долгие минуты, стоя на коленях, он, словно играя на арфе, ласкал женское тело, которое трепетало и напрягалось под его пальцами. Он наслаждался ее стонами, до тех пор пока, распрямившись, как сжатая пружина, индианка не кинулась на него, обвив всем своим телом, окутав пряным запахом волос, едва не повалив их обоих в огонь. Тогда Жиль перенес ее в постель, чтобы раствориться вместе с ней в белизне простыней.
Трижды еще они предавались любви и не могли насытиться. Казалось, их тела извечно были сотворены друг для друга и не хотели расстаться. Но наконец Ситапаноки, точно желая немного отдохнуть, склонила головку на плечо своего любовника и обвила его шею руками. Какое-то мгновение индианка молчала, и он подумал, что она засыпает. Но вдруг Жиль почувствовал легкие поцелуи на своей коже и услышал ее шепот:
— Увези меня!..
— Куда? К тебе? Я уже говорил тебе…
— Ко мне… да… но не к моему мужу.
Она приподнялась на локте, поцеловала его долгим поцелуем, а в это время пальцы ее мягко скользили по волосам на груди юноши, следуя за рельефным рисунком твердых мышц.
— Послушай, если идти много дней вдоль реки, которая течет недалеко отсюда, выйдешь к еще большей реке, той, что французы назвали именем Святого Лаврентия. Раньше мои соплеменники владели огромными пространствами к северу от этой реки. Ирокезы уничтожили их, лишь горстка уцелевших бежала на Запад. Племя моего отца смогло удержаться там дольше других, благодаря тайному убежищу, о нем знаю теперь только я и еще несколько человек. Однажды случилось так, что мы вышли оттуда и попали в ловушку.
Очень немногие избежали смерти от стрел ирокезов, а я стала пленницей. Но враги так и не смогли обнаружить это убежище, и я думаю, что кто-то там живет до сих пор. Пойдем со мной… Ты станешь их вождем, ты будешь моим мужем, а я подарю тебе сыновей…
Жиль потихоньку высвободился из ее объятий, заставил молодую женщину вновь лечь и долго смотрел ей в глаза.
— Ты с ума сошла. Сита!.. Ты грезишь наяву!
Чтобы твои соплеменники согласились на бледнолицего вождя! Да и я не хочу дезертировать, а ведь побег с тобой будет именно дезертирством.
— Ты сказал, что любишь меня, — промолвила она с горечью. — А когда я предлагаю тебе всю мою жизнь, ты говоришь, что я сумасшедшая. Верно, я и впрямь сошла с ума, когда отдалась тебе… тебе, который готов так спокойно отпустить меня к мужу!
Она стремительно выскользнула из постели и по-кошачьи потянулась в свете угасающего огня.
— Кто сказал тебе, что я согласен на это? — вздохнул Жиль, который наблюдал за ней, приподнявшись на локте. — Но я не вижу никакой возможности помешать этому, не уронив своей чести!
Ситапаноки не ответила и, казалось, даже не слышала его слов. Она вперила взгляд в потухающие языки пламени, как будто видя в них причудливые картины, и разговаривала сама с собой:
— Сагоевата не накажет меня, он поверит словам Великого Белого Вождя, но, возможно, он больше не захочет меня в жены!.. Жизнь моя станет тогда жалкой. Может, мне надо будет вновь завоевывать его, а для этого подарить ему еще больше наслаждения, чем дарила тебе…
И тихонько, нисколько не стесняясь, она со сводящими с ума подробностями принялась рассказывать как бы самой себе о ласках, которые ей придется пустить в ход. Это было чуть слышное бормотанье, что-то вроде чувственного заклинания, поэтического рассказа о могуществе плоти, наэлектризовывавшего атмосферу. Между тем ее длинные смуглые руки задумчиво поглаживали бедра, поднимались все выше к груди, пока наконец не обхватили ее.
Жиль внезапно представил ее в руках индейца, спрыгнул с постели и хотел обнять ее. Но индианка в гневе оттолкнула его.
— Ты еще здесь? Что ж не уходишь? Я ошиблась, позвав тебя сегодня, а ты дал мне понять мою ошибку. Я должна думать только о моем муже. Убирайся…
— Почему ты сердишься? Ты не можешь меня понять?..
— Нет! Я ничего не могу понять, кроме одного: мужчина, которому я принадлежу, должен быть моим целиком. Ты не согласен на это, значит, я больше не твоя!
— Но послушай! То, что ты требуешь, очень серьезно, и ты должна бы это понять. Какой мужчина из твоего племени согласился бы так, в одну минуту, бросить свое оружие, братьев, свой дом, свой народ, чтобы убежать с чужой женой? Выход, наверное, есть, но дай мне хотя бы время подумать. Ты ведь не завтра уезжаешь!
Он незаметно приблизился к ней и притянул к себе, и на этот раз она почти не сопротивлялась.
Через минуту она рассмеялась и протянула ему губы.
— Ты прав… но, видишь ли, я тебя уже так люблю, что не могу даже представить будущую разлуку с тобой…
— Я тоже люблю тебя. Разве ты это еще не поняла? Как я смогу жить без тебя?
Она свернулась клубочком рядом с ним, прижавшись всем телом. Бедра ее потихоньку начали двигаться.
— Тогда докажи мне это еще раз! — шепнула она. — Скоро займется день… и до вечера потянутся такие длинные часы…
Покинув через час теплую комнату и выйдя в холодную сырость раннего утра. Жиль чувствовал себя победителем, окончательно потеряв способность рассуждать. Ему было бесконечно трудно уйти от Ситапаноки. Последняя победа над прекрасной индианкой наполняла его безмерной гордостью: она была с ним очень нежной и даже смиренной, добиваясь прощения за то, что осмелилась требовать, чтобы он пренебрег своим долгом воина. В этот последний час она щедро одарила его ласками и поцелуями, воспоминания о которых еще хранило его тело. Жиль шел, насвистывая военный марш, в глубь деревни, ступая не слишком твердо, но зато переполненный счастьем. Нынешняя ночь покончила с остатками его юношеской наивности, потому что любовником такой женщины, как Ситапаноки, мог быть только настоящий мужчина.
Он, конечно же, не мог различить тонкий белый силуэт девушки, неподвижно и скорбно стоявшей в одном из темных окон дома Гибсонов, полными слез глазами смотревшей, как он одним прыжком перескочил через изгородь…
Весь день лейтенант Гоэло выполнял свои обязанности машинально, абсолютно без всякого энтузиазма. Генерал Вашингтон, человек практический, но весьма слабо разбирающийся в психологии новоиспеченных офицеров, памятуя о тех делах, которыми его новый офицер в свое время занимался у Рошамбо, попросил его привести в порядок реестры его армии и взять на учет запасы, — увы, довольно скудные, — бывшие в их распоряжении этой зимой. Скучная бумажная работа совершенно не нравилась молодому человеку, чей взор довольно часто останавливался на каминных часах, в то время как с замершим в руке пером, витая далеко мыслями, он переносился в будущее, которое не имело ничего общего с галлонами пива и мешками муки.
От сладострастных мечтаний он очнулся только для того, чтобы рассеянно попрощаться со своим другом Тимом. Следопыт вновь отправился в Ньюпорт с поручением к французскому командованию. В глубине души он был очень доволен тем, что ему удастся засвидетельствовать свое почтение мисс Марте Карпентер, о существовании которой в последнее время он совсем забыл… С последним ударом 9-го часа Жиль уже перелезал через кизиловую изгородь, не отрывая взгляда от розового окна, за которым ждала его возлюбленная. Дверь еще не успела закрыться за ним, как она уже была в его объятьях… и все возобновилось!
Последующие ночи были такими же безумными и жгучими. Ситапаноки любила любовь. Она знала все ее ухищрения и тонкости и не раз могла убедиться в силе их воздействия на супруге, тот, однако, оставался благоразумным и не терял головы. С этим же восхитительным юношей, молодым и пылким, она достигала вершин. Между минутами недолгого сна, впрочем, не разлучавшего их, любовники любили друг друга со все возрастающим жаром, и с каждой ночью их взаимная страсть становилась еще сильнее.
Индианка больше не предлагала Жилю бежать с ней, и когда он сам было собрался заговорить на эту тему, закрыла ему рот долгим поцелуем.
— Оставь! Все устроится… Что-нибудь придумаем…
Но мало-помалу она опутывала его невидимой сетью своих чар. Ее красота, расцветшая в страсти, постепенно становилась опасным наркотиком, в котором юноша нуждался все больше и больше. Ситапаноки умела быть то пылкой, властной, то покорной до раболепства, великолепной пантерой, мурлыкающей и укрощенной, извивающейся в руках Жиля со счастливыми стонами. С каждым наступающим рассветом им все труднее давалось расставание, и молодой человек становился все мрачнее. Маленькая комнатка была для них замкнутым миром, райским садом, где царила в своей блистательной наготе прекрасная индианка, одновременно Ева и Змий, прекрасная индианка, которая поклялась себе навсегда и целиком завладеть им.
Она поняла, что одержала победу, когда однажды утром в момент последних поцелуев он обнял ее с еще большим жаром, чем обычно. Всю ночь он любил ее с каким-то исступленным неистовством, и она не могла добиться от него объяснения этому. Но в миг расставания он прошептал, целуя ее в шею:
— Генерал назначил твой отъезд. Сита. Через три дня ты должна будешь выехать в лагерь Сагоеваты.
Ситапаноки вздрогнула и напряглась.
— Три дня? — промолвила она тонким жалобным голосом. — Только три дня?
Жиль сжал ее еще крепче, как будто хотел слиться с ней.
— Да… но завтра ночью я приду за тобой! Мы убежим вместе, куда захочешь… на большое озеро, о котором ты мне говорила.
Это было так внезапно, так неожиданно, что индианка почти испугалась. Она тихонько оттолкнула Жиля, беспокойно вглядываясь в его лицо, осунувшееся от усталости и тревоги.
— Ты в самом деле хочешь увезти меня? Бросить прежнюю жизнь?
— Моя жизнь — это ты! С каждым часом ты мне все дороже. Я люблю тебя, Сита. Люблю как безумный! Я не могу оставаться здесь, бесконечно занимаясь бумагомаранием, если ты уйдешь навсегда от меня. Ты не представляешь, до какой степени я люблю тебя!
— Я тоже люблю тебя, — сказала она серьезно. — Я не думала, что так полюблю. Ты мне только понравился, и я хотела тебя, но теперь я даже не могу представить себе жизнь без тебя: ты мой господин. Но не будешь ли ты жалеть о том, от чего отказываешься? Сможешь ли ты вынести…
— Есть только одно, что я не смог бы перенести, Сита, — это знать, что ты с кем-то другим, в объятиях другого, в постели другого…
— Но твоя страна, семья… твоя карьера?
— У меня нет больше семьи, если вообще она У меня когда-то была, я ничто на моей родине и уже давно хотел бы обрести родину здесь. Что до моей карьеры… Вашингтон сделал меня офицером, однако мое оружие — это перо и чернильница. Как только кончится война, я опять стану ничем! Нет, Сита, я уеду без сожаления, раз у меня будешь ты! Сегодня вечером я приду в обычное время, но принесу мужскую одежду для тебя, и мы убежим вдвоем.
Она слишком хотела верить в это, чтобы отговаривать его.
— Я отдам всю свою жизнь, чтобы сделать тебя счастливым. Ты увидишь, как это замечательно — жить свободным, в чаще лесов, около большого озера, плещущего о скалы. Война в один прекрасный день закончится, и мы станем колонистами, у нас будут дети, земли, которые мы будем обрабатывать, дом, в котором я постараюсь стать женой по обычаю женщин твоей страны, может быть, целая империя… Наша страна огромна, и в ней все возможно. И еще я буду любить тебя, любить так, как никогда ни одна женщина не любила мужчину!..
Жиль взял в ладони прекрасное лицо с лучистыми глазами и разглядывал его несколько мгновений с бесконечной нежностью.
— Может быть, всего этого не будет… может быть, в конце пути мы погибнем, если твоему мужу удастся добраться до нас, но, может быть, это и есть наивысшее счастье: умереть вместе. Тогда не будет ни угрызений совести, ни возможных сожалений. Прощай до вечера…
И они обменялись целомудренным поцелуем.
Это был настоящий поцелуй обручающихся, который сметал все расчеты и алчные притязания жестокой жизненной схватки. Больше не было ни победителя, ни побежденного в этом жарком любовном поединке, в котором каждый из них бессознательно старался вырвать у другого то, чего он хотел. Теперь же это были двое, решившие устранить все, что разделяло их, все то, что, в конце концов, не имело такого значения, как их любовь. Они делали это, чтобы просто принадлежать друг другу. Она больше не была индейской принцессой, он не был больше ни бретонцем, ни солдатом короля Людовика XVI, ни офицером повстанческой армии молодых Соединенных Штатов. Они были два новых существа на заре мира. Спаянные желанием тела пробудили сердца, хотя их обладатели меньше всего ожидали этого.
День прошел как во сне. Жиль старательно, как никогда ранее, выполнил работу, которая еще сутки назад вызывала у него отвращение, затем упаковал мальчишеский наряд для Ситапаноки, собрал кое-что из припасов и оружия, необходимого тем, кто собирается углубиться в лесные дебри. Потом он написал три письма: одно для Вашингтона, другое для Рошамбо, еще одно для Тима — Жиль знал, что всегда может рассчитывать на помощь друга. Наконец, вместо того чтобы поужинать вместе с другими офицерами штаба, он поел в одиночестве в уголке харчевни и спокойно выкурил трубку, дожидаясь часа, чтобы пойти к своей возлюбленной.
Он чувствовал удивительную легкость, свободу, как часто бывает, когда примешь трудное решение. Все вдруг стало так просто. Достаточно было сказать «нет» честолюбию, обычной жизни, Старому Свету, который мог предложить ему только жалкое прозябание в тесных рамках своих дряхлеющих монархий, и даже Жюдит, которая будет напрасно его ждать, если только ее обещание, прозвучавшее как вызов, было действительно искренним. Маленькая рыжеволосая сирена из Блаве казалась предутренней грезой, исчезающей с первым солнечным лучом. В дальних уголках его памяти она осталась бесплотной тенью, цветком без запаха, хрупким отражением в воде… Она также была побеждена!
Когда стемнело и горнисты подали сигнал к тушению огней, Жиль вышел из харчевни, небрежно попрощался со всеми, добрался до кладбища, где в углублении изгороди он спрятал свою кладь, и, взвалив ее на спину, двинулся к дому пастора. На душе у него пели птицы. То обстоятельство, что за целый день он ни разу не видел Вашингтона, значительно облегчало все дело: главнокомандующий уехал в инспекционную поездку вместе с полковником Гамильтоном, и Жиль обрадовался этому, так как он не очень хорошо представлял себе, как бы он себя чувствовал под проницательным взглядом генерала.
Он еще издали увидел окно, светящееся в ночи подобно золотой звезде, пробрался за ограду, бесшумно, как кошка, поднялся по лестнице и открыл дверь привычным движением руки, заранее улыбаясь сладостной картине, которую он ожидал увидеть. Как каждый вечер. Сита, должно быть, ждала его, полулежа перед очагом, как сирена на берегу озера, но на этот раз она, конечно же, была одета: в ближайшее время любовь не входила в их планы.
Он широко распахнул дверь, готовый заключить ее в объятия.
— Входите же! — произнес холодный голос.
Маленькая комнатка вдруг показалась совсем крошечной. Ситапаноки таинственным образом исчезла. Вместо нее на красноватом фоне очага вырисовывался огромный силуэт генерала Вашингтона, помешивавшего угли.
Внезапное молчание прервалось знакомым потрескиванием поленьев. Все было как обычно. Запах горячей смолы и горящего елового дерева, белые занавески с нелепыми оборками и коврик, связанный крючком, только теперь на нем твердо стояли ноги в сапогах с серебряными пряжками.
Мир, казалось, перевернулся: рай без Евы стал похож на тесное чистилище.
— Закройте же дверь! — приказал Вашингтон. — Дует… И положите куда-нибудь ваш узел.
Он отшвырнул в сторону кочергу, стряхнул с рук золу. Из манжет белоснежного батиста — он всегда о них очень заботился — показались его красивые длинные пальцы.
— Где она? — спросил Жиль, отбросив бесполезную теперь вежливость.
— Супруга вождя Сагоеваты держит путь к своему семейному очагу. Я отправил ее незаметно рано утром и, чтобы оказать ей честь, первую милю сам сопровождал ее. Вы хотите что-нибудь возразить? Или же вы полностью забыли, кто такая эта женщина, забыли, что мы находимся в состоянии войны и что вы солдат? Как ваш командир назовет то, что вы собирались делать?
— Дезертирство, — без страха быстро ответил Жиль.
— И это заслуживает?..
— Смерти! Расстреляйте меня… или повесьте, раз, судя по всему, отныне эта участь уготована всем солдатам.
— Не советую дерзить! Что вы можете сказать в свою защиту?
— Ничего! Кроме того, что я люблю эту женщину, а она любит меня.
— Ну и что с того? Кто вы такой, чтобы нарушать мои планы? В драматической ситуации, которую мы сейчас переживаем, нам не хватает только новой Троянской войны, которая бросит на нас все Шесть племен! Вы не Парис, а она не Елена! Ну что за дурацкая привычка у вас, французов, всегда у вас на первом месте любовь! Вы размахиваете ею, как знаменем, вы украшаете себя ею, как медалью… У меня нет времени на любовь! Меня интересует Свобода, и я думаю, что вас тоже: Дон Жуана я бы не сделал офицером моей армии. Но, может быть, вы просто трус, как это чаще всего бывает с дезертирами?…
Жиль побледнел и сжал кулаки, готовый броситься на Вашингтона.
— Убейте меня, генерал, но не оскорбляйте.
— А вы прекратите раз и навсегда твердить о вашей казни. Мне не хватает еще одного мертвеца, когда я так нуждаюсь в живых. А теперь послушайте хорошенько: никто, кроме меня, не знает, что вы хотели бежать. Опыт показал, что я был прав, когда запретил вам сопровождать эту женщину, так как вы не вернулись бы, но я ошибся, оставив вас при себе. Вы созданы для смелых предприятий: в бою вы рассуждаете здраво и не делаете глупостей. Хотите драться?
— Я никогда не желал ничего лучшего, кроме…
— Я запрещаю вам думать об этом! Возвращайтесь к себе и готовьтесь к отъезду. Через одного нашего шпиона, Чэмпа, мы узнали точное местонахождение Арнольда. Генерал Лафайет, который, как и вы, не может утешиться после смерти Андре, на рассвете отправляется с отрядом своих стрелков, чтобы попытаться захватить его. Присоединяйтесь к нему!
Невозможно было устоять перед Вашингтоном в подобной ситуации, так как никто не знал людей, как он. Укрощенный, но с оледеневшей душой, Жиль подтянулся, щелкнул каблуками и отдал честь по всей форме.
— Всегда к вашим услугам, генерал, благодарю вас за то, что вы будете считать, будто ничего не произошло. Мне, может быть, удастся доказать вам свою признательность, отдав жизнь. Остается только вернуться к себе… и сжечь кое-какие письма, которые теперь совсем не должны вас интересовать.
Внезапно Вашингтон рассмеялся. Он подошел к молодому человеку и сжатым кулаком ткнул его в плечо.
— Чертов бретонский упрямец! Я просто из кожи лезу, объясняя, что хочу видеть вас живым. И потом… — голос его смягчился, но стал серьезным, а улыбка все еще светилась в его усталых глазах, — и потом, поверьте мне: ни одна женщина, даже самая красивая, не стоит того, чтобы способный молодой человек порушил свою судьбу ради нее. Спросите-ка об этом у Арнольда, если найдете его. Если бы не его безрассудная любовь к очаровательной Пегги, его жене, он, быть может, остался бы честным человеком и героем.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Кречет. - Бенцони Жюльетта



Очень люблю романы Ж.Бенцони.Этот не стал исключением.Влюбилась в главного героя.Понравились его жажда жизни,приключений,понятия чести,долга.Веет безрассудной юностью,ошибками молодости.Понравилось,что герой не во всем идеальный.А женщины...Что ж,не виноват,что его так любили.А вот Жюдит мне не понравилась.Единственная из всех его женщин.И концовка немного разочаровала.По-моему Жиль гонялся за призраком.Но это мое мнение.Еще понравилось,что действие не в одном месте,а на разных континентах.Динамично,море приключений.
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаРина
30.06.2012, 20.34





Очень интересный роман.Прочитала с удовольствием...впрочем,как и все книги этой писательницы.
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЛюдмила
26.08.2013, 14.22





Пока не поняла насколько мне понравился этот роман, главный герой, да хорош не буду спорить... Продолжение покажет, а пока 6/10
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаМилена
19.07.2014, 10.00





Отличный роман.перечитываю второй раз.
Кречет. - Бенцони Жюльеттанатали
1.07.2015, 0.12





Отличный роман.перечитываю второй раз.
Кречет. - Бенцони Жюльеттанатали
1.07.2015, 0.12





Обожаю Бенцони!!! Думала, что роман, в котором главный герой- мужчина, меня не впечатлит. Как же я ошиблась... Прочла на одном дыхании
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЮлька
7.07.2015, 3.08





Герой - похотливый самец. Понимаю, мужчины, но одно дело переспать, а этот ведь практически каждую любит. Даже его последняя любовь, думаю таковой не являлась - появилась бы еще красивее и свежее. Очень жаль его жену. Так и хотелось сказать: "Беги от него, девочка". Книга не про любовь, а про спортивный интерес
Кречет. - Бенцони ЖюльеттаЛюдмила
3.03.2016, 18.01








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100