Читать онлайн , автора - , Раздел - 3. ТАКАЯ СИЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3. ТАКАЯ СИЛЬНАЯ ЛЮБОВЬ

С 28 августа вся Франция стала молиться, прося Небо о счастливом разрешении королевы от бремени — она была на сносях, — но особенно о том, чтобы Анна Австрийская подарила стране дофина. В соборах Парижа денно и нощно были выставлены святые дары. Ожидание родов королевы, которые, по мнению докторов, должны были произойти через неделю — дней десять, было отмечено торжественными молебствиями.
Иначе обстояло дело в Сен-Жермене, который Анна Австрийская не покидала после объявления о ее беременности. Здесь уже готовили квартиры для принцев и принцесс, обязанных присутствовать при этом событии. Король, сначала уединившийся в Старом замке, последние два дня пропадал в своем Версальском поместье. Кардинал уехал в Шоне.
От всей этой суеты Мари д'Отфор оберегала королеву, словно волчица своего детеныша. В значительной степени король бежал из Старого замка потому, что не выносил воинственного настроения камеристки своей жены. Он действительно снова пленился чарами Мари: после того, как его единственная настоящая любовь Луиза де Лафайет ушла в монастырь, Людовик XIII искал плечо, на котором мог бы выплакаться, и поэтому вернулся к прежней возлюбленной. Но сострадательного плеча он не нашел: всей душой преданная королеве, гордая девушка жестоко злоупотребляла своей властью, заставляя этого истерзанного душой и больного человека расплачиваться за все те унижения, которые претерпела от него Анна Австрийская, и особенно за ту драму, что разыгралась в прошлом году. Это была изнурительная борьба ссор и примирений, тем более тягостная, что чувства не принимались в ней в расчет. Не могло быть и речи, чтобы молодая камеристка королевы принесла свою девственность в жертву, которой, впрочем, никто не посмел бы от нее потребовать, сколь бы жестоки иногда ни были муки желания.
В этот день мадемуазель д'Отфор — к ней обычно обращались «мадам», потому что она занимала должность камеристки, — стоя у окна, наблюдала за тем, как во двор въезжают одна за другой парадные кареты. В них прибывали знатные дамы — родственницы королевской фамилии: принцесса де Конде и ее очаровательная дочь Анна-Женевьева, графиня де Суассон, герцогиня Буйонская, юная мадемуазель, дочь брата короля Гастона Орлеанского и, наконец, герцогиня Вандомская с дочерью Элизабет.
Парадный двор наполнился шумом, яркими красками, среди которых преобладали цвета золота и серебра. Зрелище было восхитительным: казалось, будто садовники вдруг решили расстелить у подножия парадной лестницы все цветы из дворцового парка и сопроводить это зрелище музыкой — пением птиц… Принцессы приехали одновременно, словно заранее договорились о встрече, но из мужчин их сопровождали лишь слуги, лакеи, кучера и прочая челядь…
— Странно, не правда ли? — послышался за спиной Мари д'Отфор чей-то веселый голос. — Король разрешил приехать только дамам; его брат будет вызван в последнюю минуту. Герцог Буйонский и граф де Суассон, открыто поднявшие мятеж, находятся за пределами королевства, герцог Вандомский по-прежнему пребывает в изгнании в своем замке Шенонсо, где ему составляет компанию его сын Меркер. Другой его сын, герцог де Бофор, только что возвратился из Фландрии на деревянной ноге, но король не желает его видеть…
Мари оставила свой наблюдательный пост у окна, чтобы взять под руку госпожу де Сенесе, преданную фрейлину королевы, и вздохнула:
— Да, боюсь, в эти дни при дворе будет совсем невесело. Король беспрестанно пишет кардиналу о том, с каким нетерпением он ждет, когда королева разродится, чтобы уехать отсюда… А мы даже лишены песенок нашей малышки Сильви, чтобы разрядить столь тягостную атмосферу!
— Вам ее не хватает?
— Да. Я очень ее любила, и меня удивляет и огорчает, что при дворе даже не пытались выяснить причину ее странной смерти. Но, зная Сильви, я отказываюсь верить, что она покончила с собой. Я скорее поверила бы…
Мари замолчала, кусая губы.
— И во что вы поверили бы?
— Так… пустяки! Просто вздорная мысль… Мари д'Отфор доверяла подруге, но не до такой степени, чтобы посвящать ее в тайну спальни королевы; в эту тайну были посвящены лишь трое: Пьер де Ла Порт, по-прежнему находившийся в изгнании после освобождения из Бастилии, она сама и Сильви. Все-таки очень странно, что девушка исчезла после долгой беседы с его преосвященством, и Мари даже склонялась к мысли, что «каменные мешки» в замке Рюэль, наверное, не были выдумкой. Если Ришелье питает хотя бы малейшие подозрения насчет связи королевы с герцогом де Бофором, он не успокоится до тех пор, пока не уничтожит всех хранителей этой тайны. Особенно если родится мальчик, Итак, Сильви умерла. Ла Порт, похоже, исчез. Должно быть, и самой Мари осталось жить недолго. Если родится долгожданный дофин, сможет ли спасти ее от подручных кардинала любовь короля, над которым она так жестоко издевалась? Опасность никогда Мари не пугала, но в королевских дворцах полно ловушек и слуг, которых очень легко подкупить! Остается герцог де Бофор, главное действующее лицо. Он, подвластный лишь своей безрассудной отваге, погибнет на поле сражения. Герцог тоже исчез одновременно с Сильви. Говорили, будто через несколько недель он объявился в Париже, однако по приказу короля его тотчас отправили воевать во Фландрию. Там ли он еще?
— Вы витаете в облаках, моя милая, — тихо проговорила фрейлина. — Вы меня совсем не слушаете…
Прибежавший паж избавил Мари от необходимости выдумывать какую-нибудь отговорку: госпожу д'Отфор требовал лейб-врач. Сразу заволновавшись, Мари подхватила обеими руками светло-серую юбку, чуть приоткрыв изящные ножки в туфельках из красной тафты, и выбежала из комнаты, не дожидаясь подруги, поспешившей за ней не столь резво. Она застала Бувара нервно расхаживающим перед дверьми королевской спальни, которую охраняли швейцарцы. Мари не слишком нравился Бувар, ему она ставила в упрек пристрастие к кровопусканиям и клистирам, но на сей раз камеристка сразу догадалась, чем вызвано дурное настроение врача: за двустворчатыми, украшенными тонкой резьбой дверьми слышался громкий шум, как в перепуганном птичнике. Бувар не дал Мари времени рта раскрыть.
— Куда, черт побери, вы обе пропали? — вскричал он, метнув на госпожу де Сенесе строгий взгляд черных глаз. — Я осматривал ее величество, когда на нас накинулись все эти парижские принцессы королевской крови! Сначала госпожа де Гемене и госпожа де Конти, потом мадемуазель, которая принялась порхать по всей спальне, желая во что бы то ни стало потрогать животик ее величества, затем госпожа де Конде…
— Они уже там? Они же, я видела, приехали всего несколько минут назад.
— Наверное, они галопом промчались по лестнице, спеша сюда, и мне пришлось уступить им место. Зачем я им? — с досадой прибавил он. — Вы только послушайте! Каждая привезла с собой свой рецепт, свой эликсир, не знаю что еще!
Ничего не ответив, Мари начала с того, что преградила дорогу герцогине Вандомской, ее дочери и графине де Суассон.
— Скоро вы увидите королеву, — солгала она. — Сейчас я должна проводить к ней доктора! Бувара. Пойдемте, госпожа де Сенесе!
И обе женщины проникли в спальню, где было жарко, как в печке. Какая-то добрая душа сочла полезным для здоровья закрыть окна: тяжелый аромат духов и дыхание множества женщин создали невыносимо удушливую атмосферу.
Среди этой суеты несчастная королева, красная, вспотевшая под атласными простынями, которые прилипли к ее бесформенному телу, старалась ответить всем, задыхаясь от спертого воздуха: никого это не волновало, хотя одна из фрейлин лениво обмахивала веером свою госпожу. Начало сентября было очень жарким, и солнце даже в конце дня нещадно жгло высокие окна.
Мари, быстро поклонившись всем присутствующим, тотчас поспешила открыть настежь окно, потом громким и твердым голосом произнесла:
— Дорогие дамы, не кажется ли вам, что вы несколько стесняете королеву и мешаете врачу оказывать королеве необходимую помощь?
— Не преувеличивайте, госпожа д'Отфор, сухо возразила ей принцесса де Конде. — Мы привезли дары, которые должны помочь ее величеству…
— Я умоляю простить меня, госпожа принцесса, но разве вы не замечаете, что королева задыхается? Вас смогут обвинить в цареубийстве… особенно если родится дофин! Полагаю, для всех будет удобнее отправиться в свои покои.
Недовольно ворчащие, брюзжащие, но укрощенные принцессы одна за другой покинули спальню. Бувар бросился к своей пациентке, которая, протянув дрожащую руку камеристке, слабеющим голосом спросила:
— Почему вы оставили меня, Мари? Я чувствую себя не слишком хорошо… совсем плохо…
Каждый, кто довольно долго не видел Анну Австрийскую, узнал бы ее с трудом, так сильно изменила королеву беременность. Лицо королевы, всегда дышащее свежестью, несмотря на тридцать восемь лет, теперь
было похоже на страшную маску, как у любой беременной женщины. В первые месяцы беременности ее мучила тошнота, и из опасения, что королева может потерять ребенка, как было уже несколько раз, Анне Австрийской было строго-настрого запрещено двигаться, даже ходить: королеву переносили с постели в кресло, потом из одного кресла в другое, потом снова укладывали в постель. Любительница вкусно поесть, она располнела, и у нее был пугающе огромный живот.
«Господи! — подумала Мари, когда королеву переносили в кресло. — Что сказал бы этот безумец Франсуа де Бофор, если бы сейчас увидел ее?»
Тем не менее она с большой нежностью ухаживала за той, кто подарит жизнь дофину. Даже если дофин своим рождением обречет мать на смерть.
В ночь с 4 на 5 сентября начались схватки. Об этом сообщили королю, находившемуся в Старом замке, и разбудили всех людей, кому полагалось быть свидетелями при родах. Курьер выехал в Париж для того, чтобы известить брата короля.
Около полуночи начались роды, но через три часа атмосфера стала невыносимой в спальне, где корчилась от боли будущая мать, окруженная женщинами в парадных туалетах, которые, казалось, присутствовали здесь на спектакле, не проявляя особого волнения или сострадания. Боясь ночной прохлады, окна опять закрыли, и в спальне снова стало нечем дышать. Схватки были мучительными, потому что плод в утробе матери находился в поперечном; положении. Около шести утра доктор проговорил, что дела идут все хуже…
Мари д'Отфор, стоя незамеченной в проеме высокого окна, как она любила делать, заплакала. Король, который до этой минуты сидел неподвижно в кресле и молчал, встал и подошел к ней.
— Перестаньте распускать нюни! — грубо приказал он. — Никакого повода для огорчений нет. Потом едва слышно прибавил:
— Я, например, буду очень доволен, если спасут ребенка, а вам, мадам представится повод скорбеть о матери…
— Как вы можете быть столь жестоким, столь бесчувственным? — возмутилась Мари. — Bсе таки это ваш ребенок терзает вашу супругу…
— Правильно! И он важнее всего…
— Вы заслуживаете дочери!
— Будет так, как решит Бог! Пойду переговорю с Буваром.
И возобновилось бесконечное ожидание, изматывающее даже тех, кто отстранено наблюдал за происходящим. Раздираемый между надеждой и ужасом, Гастон Орлеанский стоял с посеревшим лицом… Чтобы немного успокоить свое возбуждение, Мари подошла к Элизабет де Вандом, которая вместе с матерью беспрестанно молилась, и опустилась рядом с ней на колени.
— У вас есть известия о вашем брате, герцоге де Бофоре? — шепотом спросила она.
— Три дня назад он вернулся, получив новое ранение. К счастью, не слишком тяжелое. Впрочем, он едва не погиб: у его ног разорвалась мина, когда он возвращался к себе в палатку.
Сердце камеристки почти перестало биться. Это не случайность, это покушение! На этот раз Бофор спасся… Но уцелеет ли он при следующем покушении?! А в том, что оно будет, Мари не сомневалась.
В половине двенадцатого следующего дня, когда приступы боли у королевы немного успокоились, Бувар посоветовал королю не откладывать обед. Король поспешно согласился, пригласив всех присутствующих в спальне присоединиться к нему, но успел лишь сесть за стол, как прибежал паж, объявивший, что королева разродилась.
— Кто же родился? — как можно спокойнее произнес король.
— Государь, меня послали к вам, как только вышла головка…
Отшвырнув салфетку, Людовик XIII бросился в комнату к жене. На пороге спальни его встретила глубоким поклоном госпожа де Сенесе, обратившись к нему со словами:
— Государь, королева произвела на свет его величество дофина…
Король подбежал к постели; акушерка госпожа Перон держала на руках сверток из тонких льняных пеленок, в котором что-то шевелилось.
— Примите вашего сына, государь! — сказала она.
Людовик XIII упал на колени, вокруг громко зазвучали приветственные возгласы, а с дворцового двора донесся сигнал: во все стороны королевства помчались гонцы. Вознеся благодарственную молитву, король повелел распахнуть двери в парадную прихожую. Проходя мимо своего брата, которому явно было не по себе, Людовик XIII уже приготовился принимать поздравления свиты, когда его догнала Мари д'Отфор и остановила, дерзко взяв за локоть.
— Разве вы ее не поцелуете? — спросила она, кивнув головой в сторону кровати, вокруг которой суетились горничные. — Мне кажется, она это вполне заслужила.
Пара этих необычных влюбленных обменялась безжалостными взглядами. Людовик с недовольным видом дал подвести себя к жене, которая лежала едва живая, накрытая измятыми, испачканными простынями. Склонившись над ней, король поцеловал ее в лоб.
— Я благодарю вас, мадам! — сухо сказал он; потом повернулся лицом к королевскому духовнику, который должен был немедленно окрестить малютку малым крещением.
Королева в изнеможении закрыла глаза. Мари д'Отфор, тоже совершенно выбившаяся из сил, вернулась к себе, разделась и легла со странным желанием расплакаться. Она, конечно, добилась своих целей: у короля теперь, есть наследник, и призрак развода, который так долго витал над головой ее любимой королевы, растаял, но разве можно забыть, что она, Мари, теперь в опасности и что… ей всего двадцать два года?
Тем не менее Мари прекрасно выспалась, и солнце нового дня, в лучах которого сверкали капли росы в террасных садах Нового замка, вернуло ей все то мужество, какое было необходимо камеристке королевы, чтобы встретить трудный день. Сена — в ней было так приятно купаться в теплые летние Дни — была усеяна приплывшими из Парижа судами: на них прибыли дамы и сеньоры, желающие изъявить свое почтение по случаю рождения дофина. Ведь водный путь, хотя и более долгий, гораздо приятнее, чем парадные кареты, которые так сильно трясло на ухабах!
Однако маркиз д'Отанкур приехал верхом в сопровождении одного конюшего. Мари видела, как он въезжал во двор, и постаралась оказаться у него на пути. Маркиз стал ей особенно дорог с той минуты, когда признался в своей любви к Сильви. Наблюдая за тем, как он, стройный и по обыкновению элегантный, в камзоле из темно-синего бархата, приближался к ней по большой галерее, она вдруг подумала, но жизнь устроена несправедливо: этот приятный молодой человек, красивый и элегантный, богатый и наследующий герцогский титул, обладал всем, чтобы быть счастливым, но Судьба поставила на его пути Сильви, а Сильви больше нет на этом свете. Поэтому печать страдания лежала на его юном лице, несколько суровом, но таком привлекательном, когда его озаряла улыбка.
Мари не встречалась с маркизом после того, как он уехал в Руссильон к отцу, маршалу-герцогу де Фонсому, чьи войска поддерживали силы принца де Конде. Она даже не знала, что он возвратился в Париж, но он — это было очевидно — уже знал, как ему держать себя при дворе. Он явно был рад этой встрече; это чувствовалось в его поклоне, который он сопроводил еле уловимой улыбкой.
— Вы первая, кого я вижу, мадам, и мне это бесконечно приятно.
— Я не знала о вашем возвращении, маркиз, но предполагаю, что ваш отец, господин маршал, прислал вас изъявить почтение королеве и его величеству дофину?
— Вы правы, мадам, но, вам, разумеется, это не известно — мой отец никогда не сможет преклонить колено пред государем: он при смерти, и потребовалось столь важное обстоятельство, рождение дофина, чтобы я покинул его на скорбном ложе.
— При смерти? Но что случилось?
— Под стенами Сальса его изрешетила картечь, ибо из-за жары он снял кирасу. Так как дела нашей армии складывались плохо, Месье приказал мне везти отца в Париж. По крайней мере, предпринять эту попытку, ведь на самом деле мы не думали, что привезем его домой живым. Однако он еще жив и сейчас борется со смертью, потому что отец никогда и никем не был побежден, готов принять смерть с наихристианским смирением. Вчера его навестил господин де Поль, и это доставило отцу истинную радость…
— Я глубоко опечалена, друг мой, — с нежностью сказала Мари, положив свою ладонь на руку молодого человека. — Это великое горе так близко к смерти той, кого вы любили… кого все мы любили!
Она ждала, что лицо маркиза исказится, что он, может быть, не сдержит слез, но этого не произошло. К изумлению Мари, взгляд, который Жан д'Отанкур устремил на нее, был спокоен, кроток и светел.
— Вы имеете в виду мадемуазель де Лиль?
— Разумеется. Кого же еще? Я полагаю, вы знаете о случившемся?
— Да. Слух об этом дошел до меня, когда я был на другом конце Франции, но я отказался в него поверить…
— И тем не менее это правда! Сам господин де Бофор сообщил об этом их величествам. Несчастное Дитя, жертва негодяя, заплатившего жизнью за свое преступление, покоится в замке Ане. Госпожа герцогиня Вандомская, сейчас она у королевы, вам это подтвердит. В часовне она велела установить плиту с выбитым на ней именем…
Наступила пауза; потом молодой человек произнес негромким голосом:
— Я не задам герцогине этого вопроса, ибо все, что смогут сказать, не поколеблет моей уверенности. Мадемуазель де Лиль, быть может, и умерла, но Сильви — нет.
— Что вы хотите сказать?
— Это трудно объяснить: я просто уверен, что Сильви жива, вот и все!
— Вы хотите сказать, что она живет в вашей душе, как живут в нас все те, кого мы продолжаем любить, но кого унесла смерть?
— Нет. Я ношу ее образ в сердце с того мгновения, как мы впервые обменялись взглядами в парке Фонтенбло; Сильви так тесно связана со мной, что если бы она перестала дышать, если бы ее сердце перестало биться, то мое сердце тоже остановилось бы, и я ощутил бы ее смерть всеми фибрами моей души, как одну из тех губительных ран, из которых вытекает наша кровь…
— Это безумие!
— Нет. Это любовь. Я никого никогда не любил и никого никогда не полюблю, кроме нее, и, поскольку я не видел ее мертвой, буду повторять, что она жива и что однажды я ее найду… Но я задерживаю вас, тогда как ваше присутствие столь драгоценно для ее величества, и тысячу раз прошу у вас за это прощения. Король здесь, как мне сказали, и я прошу у вас милости быть к нему допущенным.
Он ушел, оставив Мари в замешательстве. Но она была восхищена столь беззаветной любовью. Жан д'Отанкур не был пустым мечтателем. Он говорил с такой убежденностью, с такой уверенностью, что Мари чувствовала, как колеблется ее вера в смерть Сильви. Он не предлагал никакого объяснения, не выдвигал никаких доводов: маркиз просто знал, одному Богу известно почему, что Сильви жива, и самое главное заключалось в том, что вопреки всякой логике Мари теперь очень хотелось признать его правоту.
Наутро после этого прекрасного дня в своих апартаментах в Отеле Вандом герцог де Бофор не без грусти прислушивался к неистовому шуму города, охваченного безумным восторгом. Со вчерашнего вечера не переставая звонили колокола. В соборе Богоматери служили торжественный благодарственный молебен. На площадях пускали фейерверки, а на той, что носила имя дофина, музыканты, играющие на гобоях и волынках, давали концерт. По улицам шли процессии аллегорических фигур, которые устраивали цеха ремесленников. Повсюду танцевали, и, поскольку перед всеми особняками аристократов выставили бочки с вином, в этот вечер при свете ярко вспыхивающих фейерверков парижане напивались без всякого удержу и меры.
Франсуа очень хотел бы принять участие в этой веселой суете вокруг колыбели малыша, которого он жаждал любить, но ранение в ногу не позволяло ему носиться по улицам, как он любил это делать, ради простой радости быть вместе с бедным людом, всегда оказывавшим ему восторженный прием. Женщины ценили его красоту, мужчины простоту, щедрость и храбрость. Наконец, все с удовольствием вспоминали, что он внук повесы Генриха IV, память о котором жила в народе… Поэтому в этот день Франсуа чувствовал себя совсем покинутым: мать, сестра, брат, а также лучшие его друзья уехали в Сен-Жермен, чтобы изъявить свое почтение и принести свои поздравления королеве. Но в любом случае, даже на одной ноге, он не смог бы поехать с ними; приказ королевы, переданный через Мари д'Отфор, был категоричен: Франсуа не должен появляться при дворе до тех пор, пока Анна Австрийская сама не даст ему разрешения. Горькая расплата за мгновения безоблачного счастья, о котором, похоже, она уже забыла!
Герцог де Бофор заканчивал партию в шахматы с Гансевилем, когда слуга объявил, что с ним желает приватно говорить какая-то дама. Дама отказалась себя назвать, но сказала, что пришла «от имени их величеств». Сердце Бофора радостно забилось: значит, в этот день торжества Анна помнит о нем! Он не заблуждался насчет этого множественного числа — «величеств»!
Закутанная с ног до головы в шелковую накидку, В синей маске, скрывавшей лицо, гостья вошла беззвучно, но стоило чуть соскользнуть капюшону, открывшему чистый лоб и великолепные золотистые волосы, как Франсуа сразу ее узнал.
— Госпожа д'Отфор! — воскликнул он. — Вы здесь? У меня… и в такой день?! Какое великое счастье!
Поведя плечами, Мари сбросила накидку, потом сняла маску.
— Не напускайте на себя вид торжествующего петуха, мой дорогой Франсуа. Я пришла к вам отнюдь не от «нее», а от себя. Но прежде скажите, мы одни?
— Надеюсь, вы не сомневаетесь в этом? Пьер де Гансевиль, который только что вышел, наверняка в оба глаза сторожит эту запертую дверь.
— Я здесь, чтобы говорить с вами о Сильви. Где она?
— Глупый вопрос! Разве вы не знаете? — проурчал он, мгновенно рассердившись.
— Нет. Я знаю, что она находится там, где, как говорят, и должна находиться: в часовне замка Ане. Ведь Сильви жива, не правда ли?
— Кто мог внушить вам подобную мысль?
— Прежде всего молодой маркиз д'Отанкур, который совершенно не верит в ее смерть, так как беззаветная любовь к Сильви подсказывает ему, что она не умерла.
— Какая глупость! — воскликнул герцог де Бофор, покраснев от гнева. — Этот молокосос видит сны наяву и верит в них! Ему следовало бы окунуть голову в холодную воду!
— Этот молокосос, милый мой герцог, всего на два года моложе вас, — рассмеялась Мари, — но в нравственном отношении старше вас лет на десять. Если он говорит, что любит, ему можно доверять. И, поверьте мне, он любит Сильви!
— Это безумие! Причем безумие, опасное для его разума. Разве он не может ограничиться слезами по усопшей вместо того, чтобы изливаться в глупой болтовне?
— Об этом он говорил только мне. И я не назвала бы это излияниями. Что касается опасностей этого безумия, то, по-моему, они не столь велик;;, как опасности безумия вашего.
— Разве я безумен? Поистине, мадам, вы говорите мне об этом при каждой нашей встрече, но нам следовало бы понимать, что теперь мое безумие никому навредить не способно. Особенно той, которая меня забыла!
— Постойте, друг мой! Мы перестаем понимать друг друга! Вспомните, что мы говорим не о королеве, а о Сильви. И я утверждаю, что, объявив ее умершей, вы, наверное, сделали самое важное, но, совершили при этом глупость… К тому же не одна так считаю…
Из белоснежных кружев, в которых прятались восхитительные груди, Мари извлекла письмо сломанной печатью и помахала им перед носом герцога.
— Это еще что такое? — изумленно спроси Франсуа.
— К чему терять время? Вам следовало бы спросить меня, от кого это письмо! Сейчас я скажу в ожидании, пока я вам его прочту, помучайтесь.. Но, ради Бога, сядьте! Очень тягостно смотреть как вы скачете на одной ноге, словно цапля!
Потом Мари, не дожидаясь ответа Франсу, прочла письмо, предварительно упомянув, что пришло оно из Лиона.
«Прежде чем я продолжу свой путь в город дожей, я, дорогая моя подруга, уступаю настоятельной потребности сообщить вам добрую весть, которая, быть может, покажется вам не совсем понятной, но я знаю, что вы невероятно умны и вам, конечно же, не составит труда отыскать кончик этой веревочки. Передайте этому глупцу де Б., что его протеже спрятана не совсем надежно и отнюдь не избавлена от опасности, как он считает. Кроме мук отчаяния, от которых я имел счастье спасти ее жизнь, едва не потеряв при этом свою, глупо вверять столь очаровательное существо женщине, которая, совершенно естественно, склонна его ненавидеть, ибо сама тайно влюблена в этого фанфарона…»
— Клянусь всеми чертями ада! — взревел Франсуа, снова вскочив с кресла так резко, что поскользнулся на протезе и едва не упал. — Я убью этого недоделанного аббата, как только он сунется со своей гнусной рожей во Францию…
— Значит, вы узнали себя? — прощебетала Мари с невинной улыбкой, которая окончательно вывела из себя Бофора.
— Его я тоже узнал, — прошипел он, став из красного фиолетовым. — Писать обо мне подобные гнусности способен лишь один человек: этот жалкий аббат де Гонди, дьявол бы его забрал…
— Перестаньте взывать к мессиру Сатане! Хотите знать продолжение письма?
— Если оно в том же духе…
— Нет. Дальше в нем расточаются любезности мне. Там написано, что было бы гораздо лучше призвать на помощь меня и доверить мне это дело. Там не сказано, что, наверное, еще не поздно поместить эту особу в надежный монастырь, где ее душа, чего нельзя сказать о теле, по крайней мере будет в безопасности…
— В монастырь! — взорвался на этот раз Франсуа. — Отдать мою певчую птичку в монастырь! Она задохнется там!
— Кажется, она не более счастлива в том прибежище, куда вы ее забросили, — возразила Mapи снова став серьезной. — Ведь в письме говорится о муках отчаяния. Похоже, бедное дитя пыталось покончить с жизнью и…
— Неужели вы думаете, что я этого не понял! Я не так глуп, как утверждает ваш дорогой друг… Но почему, Бог мой, почему она сделала это?
И, безвольно опустившись на стул, Франсуа спрятал лицо в ладонях и заплакал. Мари, растроганная этой вспышкой горя и смятением Франсуа, подошла к нему и положила на его плечо свою успокаивающую руку:
— Не волнуйтесь, умоляю вас, и давайте попробуем хладнокровно во всем разобраться!
— Что я могу сделать, если бессилен даже сесть на коня, чтобы мчаться туда…
— В крайнем случае можете поехать в карете, но это ничего не изменит. Взамен этого могли бы приказать подать сюда немного вина и несколько марципанов: весь день у меня крошки во рту не было, и я умираю с голоду. Потом вы все мне расскажете. Но сначала я повторю свой первый вопрос: где она?
— На Бель-Иле, черт возьми! — воскликнул. Бофор, тряся колокольчиком, на звук которого появился Гансевиль. — Скажи, чтобы подали вино и сладости.
Франсуа ел вместе с Мари, и терпкое испанское вино слегка его приободрило. Кроме того, Франсуа де Бофор чувствовал, что ему станет гораздо легче если он поделится своей тайной (она, увы, уже не была таковой после того, как о ней узнал этот Гонди, всюду сующий свой нос) с этой истинно благородной и честной, искренне любящей Сильви девушкой, кому он мог полностью доверять. Почему, черт возьми, он раньше не подумал об этом? Но разве можно ясно соображать, будучи охваченным негодованием, горем и возмущением?
Мари слушала Франсуа молча, даже забывая грызть миндальную тарталетку, которую держала кончиками пальцев. При рассказе о муках, что претерпела Сильви, из глаз ее полились слезы; узнав о поджоге замка Ла-Феррьер, она захлопала в ладоши и спросила:
— Ну а второй? Истинный преступник? Что вы с ним сделали?
Франсуа с удрученным видом пожал плечами и ответил:
— Я совершил глупость, потребовав у кардинала его голову. «Смерть» Сильви давала мне на это право.
— А что сказал кардинал?
— Что этот, кажется, безупречно честный человек слишком необходим на государственной службе. Я был вынужден дать слово дворянина, что не посягну на его жизнь, пока Ришелье жив…
— Тогда, друг мой, необходимо сделать так, чтобы кардинал жил не слишком долго! Насколько я I «««яла, вы не давали ему слова не участвовать в заговорах?
— Нет. Так же отнесся к этому и Пьер де Гансевиль, мой конюший…
— Вот видите! Мы подумаем об этом, — прибавила Мари, стряхнув крошки, упавшие на ее кружева. — Тем более кардинал подсказал королю какие-то варварские приказы: королеву лишат права Читывать сына до тех пор, пока тот сможет носить кюлоты. К дофину приставили огромную свиту которой безраздельно распоряжается госпожа де Ланзак. Эту женщину назначили потому, что она дочь господина де Сувре, бывшего гувернера короля! Эту черствую женщину заботит только ее положение при дворе! Несчастное дитя! Дофин был бы намного счастливее и лучше ухожен, если бы с ним была моя любимая бабушка, госпожа де Ла Флот, которой я просила отдать это место…
— И король посмел вам отказать? Разве он не ваш раб?
— Это раб, которому ничуть не мешают его оковы, если его о чем-то просит кардинал. Но оставим это и вернемся к Сильви! Что мы будем делать, если этот сумасброд де Гонди растрезвонит всем о своей авантюре?
— Если я не ошибаюсь, сейчас он на пути в Венецию? То, что происходит на Бель-Иле, не должно сильно интересовать людей из Риальто. Это дает нам немного времени. Но я не могу ходить; когда вылечусь, я должен буду немедленно вернуться в армию. А вы?
— Я? Как, скажите на милость, я могу уехать сейчас? И, в сущности, чего нам опасаться в настоящий момент? Капризов госпожи де Гонди, которая считает Сильви вашей любовницей и может заставить ее страдать?
— Сильви уже не у госпожи де Гонди. Узнав что перед отъездом в Италию аббат намеревается обнять на Бель-Иле своего брата, я спешно отправил туда Гансевиля, который забрал ее из замка и поселил в отдаленном доме, где Сильви больше не придется опасаться происков герцогини, действительно обходившейся с ней не лучшим образом. Я не мог и предположить, что она способна на такое…
— Как будто вы хоть что-то понимаете в женщинах! Разве вы не замечали, что эта ханжа питает к вам слабость?
— Это она-то, с ее постной физиономией и вечно потупленным взором? Поверьте, я представить себе не мог…
— Досадно, мой дорогой Франсуа, что вы вечно не можете представить себе очень многого! Вам, к примеру, когда-нибудь приходило в голову, что я могла бы влюбиться в вашу особу?
— Вы? Но это же чудесно!
— Успокойтесь, мой милый! Я признаюсь вам в этой маленькой слабости лишь потому, что она уже миновала. Мимолетная страсть может охватить каждого, а вот Сильви всю жизнь будет любить только вас. Вам пора позаботиться о ее чувствах. Вы забыли, о чем пишет аббат? Он спас ее от самоубийства.
— Нет, не забыл, — прошептал Франсуа, снова помрачнев. — Но почему она решилась на это?
— Не знаю… Наверное, решила, что вы покинули ее навсегда. Когда вас внезапно бросают на полудиком острове, затерянном на краю света, подобное впечатление может возникнуть очень легко. Вы должны найти возможность послать письмо, в котором будете уверять Сильви в ваших нежных чувствах, но одновременно герцогиня де Рец должна узнать, что… что господин де Поль тревожится об этом заблудшем ребенке, которого он, скажем, хотел бы привести к набожной жизни, — излагала Мари свой на ходу вырисовывавшийся план. — Все это умерит пыл вашей ханжи! В случае приезда на остров подручных кардинала она будет молчать.
— Вы гений заговоров, милая моя Аврора, — рассмеялся Франсуа. — Мысль кажется мне недурной, тем более что после моего свидания с кардиналом я обо всем рассказал господину Венсану…
— Чудесно! Попросите его помочь вам в том тяжелом положении, в каком вы оказались, умоляйте о; помощи. Вам он не откажет. Что касается заговоров… Право слово, я чувствую, что готова к ним. Кроме того, что королева достаточно настрадалась от кардинала, нельзя допускать, чтобы наше сокровище годами чахло на своей затерянной в море скале! Я буду думать об этом…
Снова надев маску, Мари д'Отфор протянула руку, к которой Франсуа припал губами; потом она подобрала накидку из голубого шелка и набросила на плечи. В то мгновение, когда она выходила из комнаты, Франсуа спросил:
— Мари, вы вполне уверены, что больше меня не любите?
— Какой фат! — рассмеялась Мари. — Нет, мой милый, я вас больше не люблю: вы слишком сложный мужчина! А мне необходимо простое и преданное сердце…
Через несколько дней бедный, совсем неприметный священник, один из тех, кого господин Венсан посылал с поручениями в нищие деревни, вышел из Сен-Лазара с торбой за спиной. В подобном уходе не было ничего необычного, и он не привлек ничьего внимания; но, вероятно, этому бедному священнику предстоял долгий путь, ибо он сел в дорожный рыдван, направляющийся в город Ренн…
В тот же день в замке Рюэль, куда вернулся кардинал, Ришелье принял фрейлину королевы мадемуазель де Шемро, очень красивую и развратную женщину; из-за этих достоинств она стала лучшей осведомительницей кардинала, приставленной к Анне Австрийской. Однако Ришелье, казалось, был не слишком рад ее видеть.
— Я вас просил насколько возможно избегать встреч со мной, будь то здесь или в кардинальском дворце…
— Мне показалось, что дело вполне стоит того, чтобы я взяла на себя труд приехать к вам. Более того, при дворе ни для кого не секрет, что я предана вам. Королева и госпожа д'Отфор не упускают ни одного повода дать мне почувствовать это…
— И что вы мне принесли?
— Копию, снятую мной с письма, которое госпожа д Отфор получила из Лиона на следующий день после рождения его величества дофина, хотя в Сен-Жермен оно пришло чуть раньше. Ее реакция была весьма любопытной; она сразу помчалась в отель Вандом, где томится в одиночестве господин Де Бофор.
Нахмурив брови, кардинал пробежал глазами «Данный ему листок, потом взглянул на гостью: она была великолепна в темно-красном бархатном платье. которое прекрасно подчеркивало ее яркую, жгучую красоту.
— И что же вы заключили из этого письма? — резко спросил он.
— Но… что столь драматическое исчезновение мадемуазель де Лиль, наверное, не столь трагично, как в этом нас хотят уверить. Несмотря на то, что аббат пишет намеками, вполне, кстати, прозрачными, я вижу при дворе лишь одного человека, к кому это может иметь отношение… Мне очень хотелось бы знать, что за всем этим кроется…
Кардинал хранил молчание. Выйдя из-за письменного стола, он подошел к высокому камину, в котором ярко горел огонь: этого требовало слабое здоровье Ришелье. Он взял на руки любимого кота, который, свернувшись клубочком, спал на подушке у камина, и погладил шелковистую шерсть на его мордочке. Взгляд кардинала блуждал в переливах пламени.
— Но меня это не интересует! — сухо заметил он. — И я был бы вам весьма обязан, мадемуазель де Шемро, если бы вы забыли о том, что вообще читали это письмо…
— Но, господин кардинал…
— Неужели я должен повторять, что это мои приказ? Мне известно все, что касается мадемуазель де Лиль, и я желаю, чтобы были прекращены поиски, которые в определенной мере мешают моим планам…
С величественной неторопливостью он повернулся к молодой женщине, которая даже не пыталась скрыть своего разочарования, и властный взгляд кардинала пронзил ее насквозь.
— Вы ненавидите мадемуазель де Лиль, не так ли? Из-за молодого Отанкура?
Вспышка гнева отразилась на лице фрейлины.
— Разве это не веский довод? До встречи с ней он настойчиво ухаживал за мной, и я еще не отказалась от мысли стать герцогиней.
— Вы уже говорили кому-нибудь об этом письме?
— Вы прекрасно знаете, монсеньер, что сначала я обо всем сообщаю вашему преосвященству.
— Похвально. В таком случае забудьте об этом послании.
— Но…
Одного взгляда Ришелье оказалось достаточно, чтобы заставить фрейлину замолчать; потом кардинал невозмутимо бросил письмо в камин. Усмиренная внешне, но разъяренная в душе, мадемуазель де Шемро склонилась в глубоком поклоне, на который Ришелье ответил легким кивком, прежде чем снова сесть за письменный стол.
— Бедная певчая птичка! — тихо сказал он. — Если Бог в милосердии своем пожелал, чтобы ты осталась жива после той чудовищной судьбы, какую уготовили тебе люди, если Он избавил тебя от смертного греха самоубийства, то не мне идти против Его священной воли. Живи в мире… если сможешь!
Раздумья Ришелье прервал приход монаха.
— Монсеньер, он требует вас.
— Ему хуже?
— Нет, ум по-прежнему работает ясно, но он в большом возбуждении.
Следом за монахом в грубошерстной рясе Ришелье проследовал в небольшую, расположенную на первом этаже квартиру, что состояла из библиотеки и монашеской кельи. Здесь доживал свои последние дни старик с длинной седой бородой. В шестьдесят один год отец Жозеф дю Трамбле, прозванный серым кардиналом, умирал не от старости, а оттого что сгорал от эпидемии странной лихорадки, поразившей как самого короля, так и большую часть королевских мушкетеров и рейтаров, а также от беспрестанной работы его безжалостного ума, который был безраздельно поглощен государственными дела ми. Сын посла, мечтавший о крестовом походе и по святивший жизнь борьбе против Австрийского дом — Жозеф дю Трамбле был ближайшим и бесценны советником кардинала.
Ришелье вошел в комнату. Жозеф дю Трамбле едва удержался на ложе, когда резким жестом про тянул королевскому министру дрожащую, пожелтевшую и иссохшую руку.
— Брейзах! — задыхаясь, шептал он. — Бpeйзах! Как там наши дела?
Мысль о взятии этой важной крепости, плацдарма на Рейне, который преграждал имперцам доступ в Эльзас и тем самым прерывал их связь с Нидерландами, неотступно преследовала старика. Он видел в этом увенчание своей политической борьбы, и крепость, которую по приказу короля Франции осаждал один из лучших его полководцев, герцог Бернгард Саксен-Веймарский со своими немецкими наемниками, ожесточенно оборонялась.
Ришелье улыбнулся, взял протянутую руку долго держал ее в своих ладонях.
— Последние новости хорошие, друг мой, успокойтесь! В Брейзахе, взятом в клещи, не хватает продуктов и воды, город от нас не уйдет. Его падение — вопрос дней…
— О Господь всемогущий! Нам необходим Брейзах! Поражение уничтожит все усилия, предпринятые в ходе этой бесконечной войны. Испания снова воспрянет духом…
— Об этом не может быть и речи. Наши армии наступают на всех фронтах…
Пододвинув к кровати табурет, кардинал сел у изголовья старого Друга, который, охваченный лихорадочной спешкой, расспрашивал о всех театрах военных действий бесконечно долгой войны, что получит в истории название Тридцатилетней: с 1618 года корона Франции противостояла мощной коалиции Габсбургов, как испанских, так и австрийских.
Всегда тягостно видеть, сколь губительно влияют старость и болезни на великий ум, и очень скоро кардинал больше не мог этого выносить. Он ушел, сказав, что должен узнать, пришли ли новые депеши, и увлек с собой врача-монаха, лечившего отца Жозефа.
— Сколько он еще протянет? — спросил Ришелье, когда их уже не мог услышать больной.
— Трудно сказать, ваше преосвященство, ибо мы имеем дело с крепким, жаждущим жить организмом, но разум, как вы сами могли убедиться, начинает погружаться во тьму старческого бессилия. Ну, скажем, месяц! Может быть, два.
— Выздоровление исключено?
— Не только выздоровление, но даже улучшение. Если Господь не совершит чуда…
— Вы не верите в чудеса, как, впрочем, и я!
Несмотря на то, что Ришелье относился подозрительно к познаниям светских врачей, он полностью доверял этому капуцину, который до принятия пострига изучал медицину как у арабов, так и у евреев. Капуцин редко ошибался. Значит, отец Жозеф не доживет до нового года…
Молча вернувшись к себе в кабинет, Ришелье долго размышлял, откинувшись на спинку кресла и| закрыв глаза. Он легко предвидел все, что произойдет на другой день после его смерти, если он предусмотрительно не подготовит преемника. Так как он не знал, сколько времени ему осталось жить, Ришелье было необходимо выбрать человека, обладающего живым и глубоким умом.
Кардинал уже довольно давно знал, кто лучше других отвечает этому требованию, однако еще не был готов принять окончательное решение, ибо интересующий его человек представлял собой полную противоположность отцу Жозефу: это был человек светский, обольстительный, церковник поневоле — он так никогда и не был посвящен в сан священника;
Ришелье наблюдал его, когда тот в качестве папского легата принимал участие в процессе Казаля, и до сих пор вспоминал о радости, какую почувствовал, увидев этого столь же улыбчивого, сколь серьезен был сам кардинал, молодого монсеньера, беседы с которым доставляли истинное наслаждение. Кроме того, узнав, что этот молодой
человек так любит Францию, что желает стать ее подданным, кардинал решил; настало время призвать его.
Поэтому Ришелье, даже не вызвав секретаря собственноручно написал Папе, обратившись к нему с просьбой как можно скорее прислать монсеньера Джулио Мазарини, которого наконец решил сделать своим преемником.
Письмо было искренним и откровенным. Ришелье понимал, что в политике бывает так, когда голая правда имеет больше значения, чем самые ловкие дипломатические ходы. Папа Урбан VIII, вероятно, удовлетворением воспримет мысль о том, что власть во Франции возьмет в свои руки один из его ставленников. Это явилось бы значительным преимуществом для папского престола…
Ришелье же был уверен, что под его неусыпным вниманием Мазарини станет французом и будет защищать его дело, как собака кость…
Через час курьер во весь опор гнал коня в Рим. Жребий был брошен.
Спустя несколько недель Серый кардинал скончался с улыбкой на губах. Чтобы успокоить страхи, омрачавшие агонию отца Жозефа, Красный кардинал, проявляя все признаки живейшей радости, пришел ему сообщить, что Брейзах пал. В действительности Брейзах сдался через несколько дней, но отец Жозеф дю Трамбле умер счастливым…
В тот же день, когда курьер кардинала направился в Рим, мальчишка принес анонимную записку, адресованную начальнику полиции в кордегардию Большого Шатле, где располагалось полицейское управление. Измененным почерком таинственный корреспондент сообщал, что «та, кого считают мертвой, не умерла, а скрывается в месте, известном только герцогу де Бофору и аббату де Гонди». Забавная задачка для сведущего человека…
Лафма нервно скомкал лист бумаги, потом поспешно расправил его, чтобы перечитать заново. Сомнений быть не могло: речь могла идти лишь о ней, дочери Кьяры, совсем юной девушке, которая возбудила в его душе самые разрушительные силы страсти, а теперь рождала черную злобу. Лафма хранил мучительное воспоминание об унизительной выволочке, которую устроил ему кардинал.
— Мне следовало бы приказать вас повесить за ваши преступления — похищение, принуждение к браку и изнасилование, которые довели до смерти невинную девушку. Кроме того, я знаю, что вы автор злодейских убийств проституток, чьи тела потом клеймите печатью из красного воска, и что вы тщетно пытались переложить ваши преступления на не повинного человека. Из какой же грязи вы сделаны Лафма?
— Из той же грязи, что и любой человек, рожденный женщиной. У меня свои пороки, согласен, и разве я не преданный слуга, ваше преосвященство?
— Именно по этой причине я вас пока не арестовал.
— И вы никогда не отдадите подобный приказ, не правда ли, монсеньер? Хозяин сторожевого пса не знает, какой падалью тот питается, какой он кровожадный, хозяина это мало волнует. Ему надо лишь одно — чтобы пес был надежный, преданный и безжалостный сторож. Я и есть такой пес, монсеньер.
— Палач кардинала. Так называют вас люди.
— Вам нужен хотя бы один такой человек, меня не смущает это прозвище. Я жесток и признаю это, но зачем вашему преосвященству понадобился бы святой?
— Вы искусно защищаетесь, и я признаю, что действительно нуждаюсь в вас. Но больше никогда не набрасывайтесь на прекрасный пол так безрассудно, будь то знатная женщина или простолюдинка. Если по вашей вине случится изнасилование или убийство девственницы, я буду безжалостен. Теперь ступайте прочь! Я любил эту девочку…
Взволнованный Лафма не мог не отметить, что ему запрещалось нападать только на девушек, а шлюх, судя по всему, кардинал-герцог не имел в виду. Последние были «мясом» для наслаждений. С ними могло случиться все, что угодно! Конечно, он уже не был уверен, что будет находить в нападениях на шлюх прежнее удовольствие. Юное, такое свежее и такое нежное тело Сильви снилось ему по ночам в чудовищных кошмарах после того, как пошли слухи, будто она утопилась в водах крепостного рва замка Ане. Но, оказывается, она жива; ее прячут, она хотя и недоступна, но жива! Поиски станут увлекательной охотой, ибо Сильви не входила в рамки, очерченные кардиналом, поскольку перестала быть девственницей!
Лафма колебался. Должен ли он отнести записку кардиналу? Этот поступок доставил бы живое удов творение самолюбию Лафма, но стал бы неосмотрительным промахом. Теперь он чувствовал, что у него развязаны руки, чтобы вести собственное расследование, и если он найдет Сильвн, то она будет безраздельно принадлежать ему, поскольку кардинал по-прежнему считает ее мертвой.
Поистине день этот начинался удачно. Лафма решил продолжить его приятнейшим образом, отправившись лично провести допрос с пристрастием одного фальшивомонетчика, сожалея, что он уже не может, как в жестокие и отчаянные средние века, сварить его в котле с кипятком…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100