Читать онлайн , автора - , Раздел - 11. ПТИЧКА УПОРХНУЛА… в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

11. ПТИЧКА УПОРХНУЛА…

С башни Венсеннского замка донеслось три пушечных выстрела.
Кучер придержал лошадей и, нагнувшись с козел, крикнул:
— Кажется, в замке что-то случилось, госпожа герцогиня.
— Остановитесь, Грегуар, и узнайте, в чем делo — ответила госпожа де Фонсом, внезапно охваченная каким-то странным волнением.
Каждый раз, когда она ехала из поместья Конфлан в парижский особняк или наоборот, Сильви, как и сейчас, делала крюк, чтобы проехать мимо башни Венсеннского замка, ссылаясь на то, что ей нравится въезжать в Париж через ворота Сент-Антуан. Это давало Сильви возможность долго смотреть на древнюю башню и заставляло ее сердце биться сильнее, как в те прежние, полные любви и мучительных тревог дни, таившие в себе не гаснувшие с годами прелесть. Ведь на самом верху башни, под облаками и вдали от земли, по-прежнему томился тот, кого она продолжала называть Франсуа и кого стерегли, как самое бесценное из сокровищ…
Пять лет! Скоро пять лет, как он в тюрьме, этот хищный зверь, угодивший в западню, что устроила крыса в пурпурной кардинальской мантии! Когда она думала об этом — а думала она неотступно! — молодая герцогиня де Фонсом не могла заглушить угрызений совести, ибо для нее это время было наполнено великой радостью жизни с мужем; он часто отсутствовал — воина свирепствовала с большей силой, чем во времена Ришелье, но был нежным, предупредительным и стал любить ее еще сильнее с того дня, как два года назад Сильви подарила ему маленькую Марию, которую Жан обожал: крестной матерью девочки стала мадемуазель д'Отфор, благодаря браку с маршалом де Шомбером получившая титул герцогини Аллюэнской, а крестным отцом — юный король Людовик XIV.
Случалось, что это уютное счастье заставляло Сильви обманываться на счет того, чем в самом деле живет ее сердце, но едва она видела стены Венсеннского замка, ее столь послушное сердце замирало. То же самое Сильви чувствовала, когда в чьем-нибудь салоне — к слову сказать, она посещала их очень редко — встречала госпожу де Монбазон, чья верность узнику почти вошла в поговорку и прославилась так широко, что народ сложил о ней песню:
Бофор в тюрьме Венсеннской,
Заточен в башню он,
Но жить и там в веселье
Есть у него резон…
Оп-ля! Оп-ля!
Он пару раз в неделю
Имеет Монбазон.
Надменную герцогиню нисколько не оскорбляло, что ее приравнивают к публичным девкам, которым разрешалось в королевских тюрьмах утешать заключенных, особенно занимавших важное положение. Совсем наоборот! С гордостью и с презрением к престарелому мужу — его это ничуть не смущало — она отвечала на вопросы любопытствующих, сообщала новости о Франсуа, которые раньше других узнавали госпожа де Вандом и госпожа де Немур, но все это неизменно вызывало у Сильви дикое желание собственными руками задушить госпожу де Монбазон…
Однако Сильви понимала, как сильно нуждаются ее благодетельница и ее подруга детства в этом утешении, ибо после ареста Франсуа судьба Вандомов стала совсем незавидной. Герцог Сезар, вынужденный бежать из своего замка Ане, который «навестили» люди короля, снова отправился в изгнание, но, увы, не в Англию, где «круглоголовые» Кромвеля подняли мятеж против короля Карла I и королевы Генриетты, то есть кузена и родной сестры герцога. Он уехал в Италию, где, посетив Венецию и Рим, обосновался во Флоренции. С несколькими преданными ему дворянами и горсткой хорошеньких мальчиков он вел там привычную для него беспутную жизнь, которая резко отличалась от жизни его старшего сына Меркера, который, уединившись в замке Шенонсо, неотступно думал лишь об одном: не заставит ли его внезапное нападение прятаться в тайном убежище, устроенном в одной из опор моста. Жизнь герцога Сезара отличалась и от жизни его жены, заточившей себя в особняке в предместье Сент-Оноре; тут, поддерживаемая своим старым другом, епископом Лизье Филиппом де Коспеаном, и горячей привязанностью господина Венсана, она старалась добиться хотя бы беспристрастного суда над герцогом де Бофором, настолько она была уверена, что сына оправдают. Большой поддержкой госпоже де Вандом была и ее дочь; к тому же Франсуаза де Вандом, всегда верная себе, находила время для своего любимого благотворительного дела — помощи публичным девкам, как промышляющим на улицах, так и содержащимся в борделях. Естественно, Сильви часто встречалась и с матерью, и с дочерью.
Однако пушечные выстрелы продолжали поддерживать в Венсеннском замке необычное оживление. Сильви приказала поставить карету на обочине под деревьями и послала ливрейного лакея за новостями; когда он через несколько минут, показавшихся Сильви бесконечными, вернулся, ее удивила его сияющая физиономия.
— Ну что? — спросила она.
— Великая новость, госпожа герцогиня. Его светлость герцог де Бофор бежал…
Сердце Сильви затрепетало в груди.
— По-моему, вы этим очень довольны, друг мой!
— Конечно! Не госпоже герцогине объяснять, как сильно простые люди любят господина де Бофора. Париж будет плясать от радости, когда узнает, что он вырвался из лап Мазарини.
Ликование началось с собственных слуг Сильви, они очень любили молодую хозяйку и знали, что она совсем не жалует кардинала.
— Не стоит и спрашивать госпожу герцогиню, рада ли она, — сказал старый кучер Грегуар; он был последним из кучерской династии, которая со времен средних веков состояла на службе семьи де Фонсомов, и мог позволить себе вольность в обращении.
— Я действительно очень рада, — ответила Сильви. — Известно ли, как он бежал?
— Не совсем. Он спустился по веревке с крыши башни, но веревка оказалась слишком короткой, и ему пришлось прыгать вниз. Но то, что он выбрался из замка, это точно!
— Прекрасно! Мы сейчас попытаемся узнать больше. Поезжайте в Отель Вандом!
Трое слуг не заставили себя упрашивать; все снова заняли свои места, и лошади резвой рысью помчали карету; Сильви с облегчением откинулась на бархатные подушки: значит, он свободен! Значит, предсказание сбылось! Мазарини действительно уже несколько месяцев жил в страхе из-за некоего Коизеля, предсказавшего, что на Троицын день Бофор окажется на свободе. Суеверный итальянец пытался делать вид, будто не придает значения этому предсказанию, которое внушало ему тревогу, но все-таки приказал усилить охрану узника. И вот сегодня, в День Троицы, предсказание сбылось!
Сильви не было нужды напрягать собственное воображение, чтобы на темной завесе смеженных век увидеть, как Франсуа с развевающимися на ветру волосами несется галопом по полям и лесам, опьяненный вновь обретенной свободой. Но кто скачет рядом с ним и куда направляется Франсуа?
На свои вопросы молодая женщина имела да ответа: это, возможно, госпожа де Монбазон, которая, переодевшись в мужской костюм, ждала Франсуа под стенами Венсеннского замка; едет же Франсуа в замок Рошфор-ан-Ивелин, принадлежащий мужу госпожи де Монбазон, который оставался губернатором Парижа: туда Мазарини сунуться не посмеет…
В это время популярность Мазарини, если даже допустить, что она когда-либо у него была, упала до нижней черты. Народ, очень долго сдерживаемый железной рукой кардинала Ришелье, не видел никакой разницы между флорентийцем Кончини, который пользовался огромным влиянием во время регентства Марии Медичи, и сицилийцем Мазарини, чья кардинальская мантия распростерлась пурпурной тенью над регентством Анны Австрийской. По мнению народа, оба были одного поля ягоды, эти фавориты, гораздо больше озабоченные тем, чтобы потуже набить собственные кошельки, чем благом государства! В этих условиях люди, каков бы ни был политический гений Мазарини, ничего не ставили ему в заслугу. Но надо признать, что у Мазарини была нелегкая задача — сохранять самое главное из политики великого кардинала внутри страны, а главное, вовне, где по-прежнему все заглушал голос оружия! Конечно, победы бывшего герцога Энгиенского, ставшего принцем де Конде, удерживали врага за пределами королевства, хотя уже четыре года Вестфальский мирный конгресс пытался положить конец войне, опустошавшей часть Европы. В этой войне столкнулись интересы короля Франции, короля Испании, императора Священной империи и сначала короля, а потом королевы Швеции.
Во Франции Мазарини вынужден был считаться с Конде, занимавшим благодаря своим победам прочное положение и обладавшим не только непомерным честолюбием, но и таким же аппетитом: он беспрестанно требовал титулов и должностей, не скрывая, что охотно занял бы пост первого министра.
Но в этот период истории свою самую большую победу Мазарини одержал над регентшей. Эту испанку, непоколебимо преданную интересам своей родины, он сделал настоящей королевой Франции, которая была готова уничтожить все преграды ради будущей славы своего сына и, устранив из своей жизни тех, кто ей служил, любил и поддерживал ее, прислушивалась теперь только к советам кардинала. Поговаривали даже, что она тайно с ним обвенчалась… И тем не менее власть Мазарини не была прочной. В последнее время взоры парижан все чаще стали обращаться к башне Венсеннского замка, где пребывал в заточении их любимый принц, самая блестящая жертва Мазарини.
Во всяком случае, новость о его побеге достигла Парижа быстрее, чем лошади Сильви. Когда она подъехала к Отелю Вандом, ей пришлось пробираться сквозь настоящую толпу людей, которые после вечерни поспешили сюда, чтобы выразить свой восторг матери их кумира. Ссылаясь на праздничный День, добрые парижане были склонны усматривать в бегстве герцога де Бофора чудо, сотворенное Святым Духом. По крайней мере, требовалось божественное вмешательство, чтобы усыпить бдительность стражи, буквально не спускавшей с него глаз, и снабдить Франсуа де Бофора крыльями. Но толпа пропустила экипаж Сильви, которая после замужества стала поддерживать благотворительные традиции всех герцогинь из фамилии де Фонсом с той пылкостью, какую она сама вкладывала во все дела. В ее особняке на улице Кенкампуа, как и в поместье в Конфлане, любой нищий получал помощь и поддержку. Кроме того, в сопровождении двух лакеев, несущих огромные корзины, она навещала тех, кто был прикован болезнью к своему убогому ложу; их адреса давал ей господин Венсан, знавший Сильви с детства. Поэтому Грегуару оставалось только крикнуть; «Дорогу госпоже герцогине де Фонсом!», чтобы толпа с одобрительным ропотом расступилась.
В комнате госпожи де Вандом скопилось множество гостей, и все они говорили одновременно. Здесь собрались друзья, и мать Франсуа душили в объятиях, несмотря на усилия епископа Лизье и господина Венсана, старающихся защитить ее от натиска собравшихся. Сильви даже не пыталась к ней пробиться и подошла к госпоже де Немур.
Элизабет сияла от радости и без конца рассказывала о том, как она с помощью нескольких преданных друзей сумела вызволить брата из королевской темницы.
— Пирог! Обычный пирог, с помощью которого я и разыграла этот фарс! В нем спрятали очень прочную шелковую веревку с крюком, чтобы зацепить за карниз, два кинжала и кляп, предназначенный для полицейского пристава Ла Раме, которого Шавиньи, комендант Венсеннского замка, приставил охранять моего брата.
— Это, наверное, был огромный пирог? — спросил кто-то.
— Да, громадный, но Франсуа просил испечь пирог на двадцать человек, с учетом того, что десерт с его стола всегда доставался охранявшим брата солдатам.
— Но разве вы не должны были заручиться поддержкой сообщника в самом замке? — поинтересовалась незнакомая Сильви дама. Кстати, она сама и дала ответ на собственный вопрос:
— Это вещи, о которых никому не говорят, мадам. Подумайте, речь идет о жизни многих людей! Должно быть, кардинал Мазарини в бешенстве…
— О, и вы здесь, милая Сильви! — воскликнула Элизабет, которая только что ее заметила. — ДРУЗЬЯ мои, я вас оставлю ненадолго, мне необходимо переговорить наедине с герцогиней де Фонсом!
Взяв подругу под руку, Элизабет де Вандом заперлась с ней в ванной комнате своей матери; там они присели на край массивной деревянной ванны, по форме похожей на бочку.
— Я очень хотела бы просить вас оказать мне услугу, дорогая моя. Я бы хотела, чтобы вы отправились в Пале-Рояль и понаблюдали, что происходит у королевы…
— Это я и хочу сделать. Кстати, я туда и ехала, когда, проезжая мимо Венсеннского замка, узнала о бегстве Франсуа и тотчас направилась к вам. Я собиралась поехать в Конфлан к малышке Мари, но вчера получила записку от королевы. Она просила меня приехать во дворец, чтобы навестить юного короля. Он болен и требует меня к себе.
— Но когда вы вернетесь, вы нам расскажете, как там воспринимают известное событие?
— Если смогу. Это зависит от того, когда я покину дворец. Если время будет позднее, то я пришлю вам записку, как только вернусь на улицу Кенкампуа. Сегодня вечером в Конфлан я не поеду…
— Вы прелесть! Надеюсь, у вас хорошие новости от вашего супруга?
— Пишет он мало, это его недостаток, но я знаю, что у него все хорошо. Он по-прежнему с принцем де Конде где-то между Аррасом и Лансом. Я и не думала, что так трудно быть женой воина: я так редко вижу его!
— Вы очень его любите, правда?
— Очень…
Сильви никому не могла бы рассказать, что часто упрекает себя за то, что не в силах любить мужа сильнее из-за того, что в глубине ее души навечно спрятан любимый образ. Госпожа де Немур внимательно посмотрела на погрустневшую Сильви, но больше ни о чем не спросила.
Из парадной залы послышался чей-то звонкий голос, и Элизабет сразу вскочила. Она немного похожа на боевую лошадь, услышавшую звук трубы, подумала Сильви.
— Ах! Это аббат де Гонди! Я… мы ждали его раньше!
И она упорхнула, прошелестев платьем из синей тафты и оставив свою подругу размышлять над тем открытием, которое сделала Сильви. Почему Элизабет, будучи женой одного из самых привлекательных мужчин Франции, увлеклась этим маленьким, суетливым, нервным, мелочным, но остроумным священником, которого в свете считали ее любовником? Правда, герцог де Немур всегда изменял Элизабет, но всем известно, что вельможные браки редко бывают счастливыми… Сильви, решив, что расцелует мать Франсуа потом, села в карету и направилась в Пале-Рояль, где ее уже ждали. Но эти визиты не приносили ей прежнего удовольствия. Не будь маленького Людовика, которого она любила почти материнской любовью, Сильви, наверное, отказалась бы от звания придворной дамы; его присвоили ей вместо звания чтицы, но это мало что изменило в обязанностях Сильви при королевских особах: иногда она еще читала королеве, но особенно много времени проводила с юным королем, с которым ее по-прежнему связывала музыка.
Для обоих эти занятия были счастливыми часами. Действительно, кроме торжественных церемоний, на которых были обязаны появляться маленький король и его младший брат Филипп, Людовик, обожавший мать, видел ее только раз в день — на утреннем выходе, имевшем место между десятью и одиннадцатью часами. В это время Анна Австрийская принимала придворных дам и высших должностных лиц при короле. К ней приводили сыновей, и Людовик имел привилегию подавать матери рубашку. Потом дети возвращались к себе в покои, где Делали все, что хотели, тогда как их мать, занятая заседаниями Королевского совета, богослужениями, выездами в столицу, придворным кругом, обедами и увеселениями, вела весьма насыщенную жизнь, которая постоянно заставляла Анну Австрийскую ложиться далеко за полночь. Она продолжала жить в прежнем испанском ритме… При таком режиме королева располнела, стала толстой и утратила былую красоту, хотя еще и сохранила свежесть кожи. Она была беспечна и, хотя всей душой любила сыновей, почти не занималась ими, довольствуясь тем, что видела их красивыми и нарядно одетыми в торжественные минуты, и нисколько не интересовалась, чем они занимаются вдали от нее.
Людовик и Филипп большую часть времени находились на попечении слуг, которых ничуть не волновало ни состояние их гардероба, ни распорядок их завтраков и обедов. Нередко король Франции и герцог Анжуйский воровали с кухни омлет, чтобы утолить голод. Они много играли, но без должного присмотра: маленький король едва не утонул в пруду, но никто, кроме доброго швейцарца, прибежавшего на крик, этого не заметил.
Казалось, что с переходом в мужские руки — когда королю исполнилось восемь лет, его воспитателем стал маркиз де Вильруа, а аббат Ардуэн де Перефикс наставником, — все изменится. Но все осталось по-прежнему, и преданный Ла Порт, назначенный первым королевским камердинером, очень сокрушался, часто жалуясь на это Сильви:
— Господин де Вильруа славный человек, аббат истинный христианин, но люди они малообразованные и требуют лишь одного: чтобы король исправно исполнял свою роль в определенных церемониях.
А слуги меня не слушают. Они говорят: чтобы обходиться с королем и его братом как должно, требуются деньги, но кардинал Мазарини их не дает…
— Мазарини слишком озабочен тем, чтобы сохранить деньги при себе! — ответила ему возмущенная молодая женщина.
Будучи не в силах молчать об этом, Сильви пыталась объяснить королеве, что подобное положение вещей кажется ей невозможным. Но она натолкнулась на полное безразличие Анны Австрийской, а Мазарини не поленился дать Сильви понять, что если она хочет сохранить дарованную ей привилегию заниматься с королем музыкой, то для нее будет лучше не вмешиваться во внутреннюю жизнь дворца. Муж сказал Сильви то же самое.
— Мазарини вам не по зубам, душа моя. Не ввязывайтесь в заранее проигранное сражение. Королева всегда будет его поддерживать. Вспомните, что случилось с нашей подругой д'Отфор…
Мари после ареста герцога де Бофора действительно не сдержала своего возмущения. Однажды утром, когда она в качестве камеристки помогала королеве выбрать и надеть туфли. Мари попыталась объяснить — правда, осторожно, что с ее стороны уже было подвигом, — что регентше королевства следует быть более сдержанной в своих отношениях с первым министром, о которых уже пошли пересуды, но развить эту мысль ей не пришлось: Анну мгновенно охватил приступ «испанского» гнева, она ногой оттолкнула стоявшую перед ней на коленях девушку, приказав немедленно убираться из дворца.
Для гордой Мари это было жестоким оскорблением. Как до нее другие, как госпожа де Шеврез, которая с болью в душе удалилась в свой замок Кузьер, она поняла, что неблагодарность является одним из пороков Анны Австрийской и что королева если и ценила дружбу в трудные минуты, то, вкусив наконец радость власти, считает более удобным избавляться от тех людей, кто знал о ней слишком многое. Внезапный приступ гнева королевы больше походил на удачно выбранный предлог.
— Берегитесь, как бы скоро не пришла ваша очередь! — предупредила Сильви Мари, заканчивая последние приготовления к отъезду. — Я очень боюсь, что королева питает к Мазарини чрезмерно нежное чувство. Поэтому, Сильви, остерегайтесь…
Слава Богу, что дорогая Мари, потеряв дружбу королевы, встретила любовь, великую любовь, ту, в которую она никогда не верила. Маршал де Шомбер влюбился в Мари и добился не только ее руки, но и ее любви. Старше жены на двадцать лет, он был «красив и мрачен как Бог». Они страстно полюбили друг друга, и после замужества Мари, когда супруг отсутствовал, почти не покидала своего прекрасного замка в Нантей-ле-Ардуэн, где ее довольно часто навещала Сильви…
Входя в Пале-Рояль в этот праздничный день Троицы, Сильви спрашивала себя, как ее примут, хотя она и была призвана приехать. Но Сильви ждал сюрприз: когда она вошла к королеве, там был Мазарини, и оба так весело, самозабвенно смеялись, что даже не заметили ее появления. Она подошла к госпоже де Мотвиль и шепотом спросила:
— Что их так веселит? Уж не…
— …бегство Франсуа? Да! Его преосвященство считает, что это уморительная история.
— Прекрасно, я и не думала, что он столь великодушен.
В эту минуту королева перестала смеяться и что-то сказала, тогда как кардинал, собираясь уходить, согнулся в поклоне.
— В любом случае он правильно сделал! — воскликнула королева. — Нам было бы трудно выпустить на свободу этого безумца без того, чтобы не нашлись люди, которые стали бы упрекать нас за это. А, госпожа де Фонсом! Король с нетерпением вас ждет…
— Его величество болен?
— Нет. Он чувствует себя хорошо, но со вчерашнего дня надоедает всем, что сочинил песню и желает спеть ее с вами. Я полагаю, вам уже известна главная новость дня? Ваш друг Бофор вырвался на волю. Вы, наверное, рады?
Тон был слегка язвительный, но и этого оказалось достаточно, чтобы взволновать Сильви.
— Это правда, ваше величество, я рада! Пять лет в тюрьме, это много. Особенно для него!
— Не надо было давать повода, чтобы туда попасть. Но если он думает, что сыграл с нами злую Шутку, то ошибается. Господин кардинал, который Должен был стать его жертвой, почти доволен этим.
— Но разве после предсказания Коизеля он не приказал усилить охрану узника?
— Мера вполне естественная, но после этого его Преосвященство нашел отличный способ держать в свoиx руках всю семью Вандомов. Этим и объясняется его спокойствие, с каким он воспринял известие о побеге.
Поскольку Сильви, не смея больше задавать вопросов, смотрела на Анну Австрийскую с каким-то смутным беспокойством, королева, ударив ее по руке кончиком веера, сказала:
— Вы ни за что не угадаете! Это брак, моя дорогая, пышный и красивый брак племянницы кардинала с герцогом де Меркером — братом де Бофора. Таким образом, будущий герцог Вандомский станет племянником кардинала и нашему бедному Бофору останется лишь сидеть сложа руки… А теперь ступайте к королю! Я сейчас к вам приду!
«Господи! — подумала Сильви, потрясенная до глубины души этой новостью. — Эти люди с ума сошли! Герцог Сезар, хотя и в изгнании, никогда не согласится, чтобы потомок Генриха IV породнился с этим итальянцем! И я даже представить себе не могу, что скажет Франсуа… Семья Мазарини в доме Вандомов! Это просто бред!»
Мазарини уже несколько месяцев предпринимал все, чтобы его семья смогла воспользоваться плодами его фортуны. Одиннадцатого сентября прошлого года три его племянницы и племянник приехали из Италии во Францию: две брюнетки, Лаура и Олимпия Манчини, соответственно тринадцати и десяти лет, и миниатюрная блондинка Анна-Мария Мартиноцци десяти лет. Мальчику, Паоло Манчини, было двенадцать лет. Вторая волна родственников, включая знаменитую Марию Манчини, приехала лишь через шесть лет. В их числе были две сестры кардинала. Самым поразительным был прием, какой им оказала королева. С этими девочками — хорошенькими или обещавшими стать таковыми — Анна Австрийская тотчас стала обходиться как с настоящими принцессами. Так как кардинал жил по соседству с Пале-Роялем, девочек воспитывали во дворце. Их воспитание поручили госпоже де Сенесе, которая была свободна, потому что король перешел в руки гувернера. Это возмутило многих, но добрый народ и знать не переставали удивляться намерениям кардинала относительно этих девиц, которым сразу дали прозвище «Мазаринетки». Кардинал пытался пристроить их среди самых знатных семейств и, чтобы в этом преуспеть, времени даром не терял.
Сильви нашла юного Людовика XIV полулежащим на канапе у открытого окна, выходившего на цветочные партеры парка. Он выглядел грустным, усталым, и Сильви тотчас забеспокоилась:
— Вы больны, ваше величество?
Это был вопрос не ради приличия. В ноябре прошлого года юный король заразился оспой, и вскоре врачи сочли его состояние весьма тяжелым. На самом деле ребенок проболел только две недели, потом его здоровье восстановилось, оставив на детском личике едва заметные отметины страшной болезни, но все те дни Сильви охватывало отчаяние при мысли, что сын Франсуа, которого она считала почти своим РОДНЫМ, может умереть… Этим и объяснялось волнение, прозвучавшее в ее голосе.
Маленький король, которому скоро должно было Исполниться десять лет, улыбнулся.
— Все прекрасно, герцогиня! Не беспокойтесь! Просто я очень недоволен и прошу у вас прощения за то, что заставил вас приехать, ибо у меня совсем нет желания петь или играть на гитаре.
— Вы недовольны, мой король? Смею ли я вас спросить, чем?
— Бегством господина де Бофора! Все здесь, кажется, считают это чем-то забавным. Своего рода удачной шуткой!
— А ваше величество смотрит на это иначе? Обычно серьезное лицо мальчика стало суровым.
— Да, мадам! — ответил он. — Когда человека сажают и тюрьму из-за достаточно серьезной вины, он должен оставаться там, и его бегство непозволительно считать забавным, ибо он был отправлен в тюрьму именем короля, а король этот — я! Поэтому они смеются надо мной, а я этого никогда не потерплю. Никогда!
Глаза мальчика пылали таким величественным гневом, что Сильви опустила голову, как будто это она была виновата в бегстве Бофора. Вместе с тем она испытывала легкий страх, ибо Людовик в нескольких словах обнаружил свой истинный характер. Он с детства полностью сознавал, что рожден королем, и это позволяло предполагать, что, наверное, Людовик станет великим королем… Если только, получив однажды власть, не будет худшим из тиранов.
Однако Сильви не хотела упускать возможность вступиться за Франсуа.
— Ваше величество правы, — сказала она, — и я признаюсь, что сама была удивлена тем, как во дворце восприняли известие о побеге, но, ваше величество, учтите, что побег совершил человек, который пять лет провел в заключении всего-навсего по подозрению. Так и не было доказано, что господин де Бофор посягал на жизнь кардинала.
— Возможно, герцогиня, но он вполне на это способен. Я не сообщу вам ничего нового, признавшись, что я не люблю его преосвященство… но еще меньше я расположен к господину де Бофору!
— Ваше величество, уверяю вас, вы заблуждаетесь. Он самый преданный из всех ваших подданных, — с горечью упрекнула Людовика Сильви. — Его любовь к своему королю не может быть подвергнута сомнению. Я знаю это!
— Наверное, вы хотели сказать, его любовь к королеве? — спросил мальчик с грустью, в которой звучала потаенная ревность. Потом он прибавил, положив ладонь на руки Сильви:
— Я не хочу вас огорчать, мадам. Я знаю, что он друг вашего детства и очень дорог вам, но вы понимаете, что я не больше вас властен над моими чувствами… Не думаю, что когда-нибудь я смогу полюбить господина де Бофора…
Эти последние слова Людовика неотступно преследовали Сильви, когда она ехала из Пале-Рояля в свой особняк на улице Кенкампуа: она видела в них угрозу в будущем, когда девятилетний мальчик, находящийся еще под двойной опекой матери и первого министра, получит полную и единоличную власть. Она уже сейчас понимала, что он будет страшен в своей ненависти. И что может стать следствием этой ненависти? Бедный Франсуа! Его страсти вечно оборачиваются ему во вред! Как он будет страдать, когда узнает, что его ненавидит собственный сын!
Хотя Сильви вернулась домой очень поздно, на улицах Маре царило необычное оживление, и, въехав на улицу Кенкампуа, она заметила большое скопление людей, вышедших из трактира «Деревянная шпага». По странной игре случая особняк герцога де Бофора был расположен по соседству с особняком герцога де Фонсома. Но этот дом всегда оставался молчаливым, слепым и глухим: в нем герцог де Бофор не жил.
Особняк этот Генрих IV подарил Габриэль д'Эстре, получившей титул герцогини де Бофор. Изящный ренессансный стиль особняка превосходно подходил для этой красивой женщины, но в нем удобно было бы жить и мужчине. Но нынешний носитель титула никогда в особняке не жил по простой причине: Вандомы, которых долгие годы преследовали за их преступления и кардинал Ришелье, и король, когда бывали в Париже, не хотели разлучаться. В родовом особняке они держались вместе; но если Франсуа иногда и выражал смутное желание зажить собственным домом, то это не шло дальше вскользь высказанной мысли, кстати, обижавшей его чадолюбивую мать. Поэтому прекрасное здание выглядело заброшенным. Но люди, узнав о побеге, пришли сюда выразить свое ликование, как будто высокая фигура Франсуа вот-вот должна была появиться на балконе. Сильви была растрогана: с нынешнего утра для этих людей особняк превратился в такой же символ, каким был для нее все пять лет с того дня, когда она, став молодой женой, поселилась в особняке де Фонсома и впервые увидела тусклые стекла особняка де Бофора и его сад, заросший колючими кустами и сорной травой.
В отличие от других аристократических домов, которые с приближением лета пустели — их обладатели переезжали в замки, — в особняке де Фонсома оставалось достаточно прислуги, чтобы держать дом открытым и готовым в любое время принять хозяев. Так же обстояли дела и в поместье Конфлан.
Было совсем темно, когда она, надев халат и поужинав, вышла в сад, чтобы подышать свежим воздухом последнего майского вечера. Непроглядную темень наполняло множество звуков. Доносились отголоски песен, сочиненных в честь героя дня на мотив песенки «Король Анри». Изредка можно было расслышать слова случайного оратора, призывающего восстать против «Мазарини, который морит голодом народ, против Мазарини, палача его светлости герцога Франсуа»; среди ликующих криков слышались звуки скрипок. Сильви поняла, что люди затевают танцы и что в квартале до утра никто не уснет.
Но это Сильви только радовало. Она чувствовала себя счастливой оттого, что простые люди по-своему выражают свои чувства к Франсуа — значит, они признали его.
В эту ночь Сильви, спрятавшись словно птичка среди ветвей и цветов, решила оставаться в саду до тех пор, пока под звуки скрипок ее не сморит сон. Ей было так хорошо с нежностью думать о том, что Франсуа наконец свободен и ей больше не придется со страхом ждать известия — она боялась этого все пять лет, — о том, что он умер в тюрьме от какой-нибудь загадочной и внезапной болезни, как это в разное время случалось с именитыми узниками.
Полулежа на скамье, на которую были наброшены подушки, Сильви слушала музыку, глядя на озаренные луной цветники и вдыхая аромат роз. Она уже погружалась в какие-то смутные грезы, как вдруг встрепенулась: в окнах второго этажа пустынного особняка забрезжил слабый свет; вероятно, кто-то зажег свечу. Кто же там может находиться? А вдруг это Франсуа? О нет, было бы последней неосторожностью поверить веселым улыбкам Мазарини, которые он расточал ради удовольствия королевы, обсуждая побег Бофора. На самом деле кардинал, наверное, кипел от гнева, и можно было не сомневаться, что, как только пришло известие о побеге, по его приказу все полицейские ищейки королевства были брошены на поиски опасного беглеца.
Странно, но свет показывался то в одном окне особняка, то в другом. Казалось, по дому бродит призрак, но Сильви в привидения не верила. Тогда кто это может быть? Какой-нибудь восторженный почитатель хозяина особняка, который воспользовался уличным праздником и пробрался в дом? Вряд ли это было так. Хотя особняк и пустовал много лет, он тем не менее был накрепко закрыт и даже охранялся. Сильви сама в этом убедилась, когда она, движимая любопытством, пыталась туда проникнуть. Но ни близость с семьей Вандомов, ни титул герцогини ей не помогли: сторож, старый солдат, служивший еще при короле Генрихе, был вежлив, но тверд.
— Пока хозяин не прикажет открыть ворота, в дом никто не войдет, — отрезал он. — Вы уж простите меня, госпожа герцогиня.
Этот случай произошел примерно два года тому назад, но с тех пор она ни разу не пыталась проникнуть в особняк и думать забыла о старом стороже. Жив ли он еще? На втором этаже по-прежнему мелькал свет, и Сильви, не в силах справиться с любопытством, решила, что должна все выяснить сама. Моля Бога, чтобы никто не стал ее искать, она прошла в глубь сада, туда, где была общая стена. Вся увитая плющом, в одном месте она имела проем, чем и воспользовалась Сильви.
Сделать это удалось не без труда: свободный халат был не лучшим костюмом для того, чтобы карабкаться через стену, да и бархатные домашние туфельки совсем для этого не годились. Но Сильви всегда отличалась если не упрямством, то настойчивостью. Любые препятствия только обостряли ее решимость. А сейчас ей было просто необходимо увидеть, кто же бродит по пустынному дому де Бофора.
Перебравшись наконец через стену, она двинулась по узкому проходу: в прошлом это была аллея, еще различимая в густых зарослях. Чтобы не упасть, Сильви была вынуждена внимательно смотреть под ноги и не могла одновременно следить за светом в доме. Когда она приблизилась к дверям, свет в окнах исчез. Однако Сильви не отступила, она тронула входную дверь, которая, к ее изумлению, со скрипом открылась. На пороге ей пришлось задержаться, чтобы дать глазам привыкнуть к темноте. В прихожей пахло плесенью и разогретым воском. Свечу, наверное, зажигали здесь.
Наконец Сильви различила подножие лестницы и медленно двинулась вперед, когда вдруг увидела, как по каменным ступеням сверху скользнул желтый свет. Послышались осторожные шаги, и, прежде чем растерянная Сильви успела спрятаться, перед ней возникла госпожа де Монбазон, которая, завидев выплывшую из темноты тень, отпрянула назад и рассмеялась.
— Вы не можете быть призраком Габриэль д'Эстре, так как эту роль играю я! — воскликнула она, высоко подняв подсвечник, чтобы разглядеть нежданную гостью. — Ах, это вы, госпожа де Фонсом! Вы ошиблись дверью?
— Нет. Я вышла к себе в сад подышать свежим воздухом и увидела свет вашей свечи. Зная, что в этом доме давно не живут, я не поверила собственным глазам и проникла сюда через проем в стене. Но как вы сюда попали? Если бы вы проходили сквозь толпу, собравшуюся у ворот, то я услышала бы, как люди приветствуют вас…
Герцогиня поставила подсвечник на ступеньку лестницы, села рядом и сделала Сильви знак последовать ее примеру.
— Вы весьма наблюдательны! — сказала она. — На самом деле я пришла сюда по подземному ходу, который соединяет этот особняк с подвалами соседнего дома, принадлежащего, как вы, может быть, знаете, мне. Так что в этом доме два выхода! Так пожелал король Генрих IV, он хорошо знал простонародье и понимал, как легко натравить людей против его фаворитки Габриэль. Но он не смог уберечь несчастную женщину. Габриэль д'Эстре умерла от яда в доме банкира Замета…
— От яда? Я, как и многие, знаю, что она умерла от схваток при тяжелых родах…
— Нет, это официальная версия, но она мало кого убедила. Подумайте сами! Ведь через несколько дней она могла бы стать королевой Франции. Этого допустить не могли. Она была обречена!
— И Замет посмел?
— Не он. Кстати, король на него не разгневался. Это сделали другие люди. Вы понимаете, как сложились бы судьбы ее близких, если бы Габриэль получила корону? Сейчас герцог Сезар Вандомский был бы королем, Меркер — дофином Франции. Ну а наш дорогой Франсуа стал бы герцогом Орлеанским. Подобное лишь во сне может присниться, не правда ли?
— Разумеется! — вздохнула Сильви. — Знаете ли о планах, которые вынашивает Мазарини? Он задумал выдать свою старшую племянницу замуж за Меркера. Это даже может быть брак по любви…
Госпожа де Монбаэон посмотрела на Сильви как на сумасшедшую, потом рассмеялась:
— Меркер будет родственником Мазарини? Черт возьми! Да Бофор способен убить брата, чтобы не допустить подобного позора!
И перед глазами двух любящих Бофора женщин, сидящих на лестнице, словно птички на ветке, мысленно возникла фигура Франсуа.
— Знаете ли вы, мадам, где он сейчас? — спросила наконец Сильви, которая уже не могла не задать вопрос, обжигавший ей губы. — Мазарини делает вид, будто радуется доброй шутке, которую Франсуа сыграл с ним, но я уверена, что он приказал разыскивать его повсюду.
— Разумеется! Но успокойтесь, он в безопасности. Ведь вы его знаете: Франсуа отказывается прятаться где-нибудь в отдаленном замке; он непременно желает вернуться в Париж и… поэтому сегодня ночью я здесь. Я пришла сюда все осмотреть, понять, что надо сделать, чтобы в этой громадине можно было жить…
— Он хочет вернуться в Париж? Это же безрассудство!
— Рассудительным, как вы знаете, он никогда не был. Но я давно привыкла потакать его прихотям, и это дает мне возможность устраивать все по-своему…
— Могу ли я вам помочь?
Мария де Монбазон ответила не сразу. Несколько минут она с задумчивым видом вглядывалась в лицо молодой женщины.
— Сколько вам лет? — наконец спросила она.
— Двадцать пять. Я на шесть лет младше Франсуа.
— А я на четыре года старше… И, естественно, вы в него влюблены, иначе не пришли бы сюда.
Сильви сперва отвернулась, чтобы избежать взгляда зеленых глаз, который, казалось, проникал в самую душу, но тотчас выпрямилась, приняв выражение горделивого достоинства.
— Я любила его, — сухо ответила она. — Он был героем моего детства, но теперь я люблю моего мужа!
— Это ведь полу правда, не так ли? Предположим, что вы еще его любите, чего, кстати, он заслуживает с избытком, но что таится в глубине вашей души, на самом дне вашего сердца?
— Но почему я должна заглядывать так глубоко? Как бы там ни было, он любит вас, — пробормотала Сильви с горечью, которую не могла скрыть.
— Нет, теперь уже нет, и, признаться, я сожалею о том времени, когда он сидел в Венсенне, когда я была уверена, что я у него единственная, пусть и поневоле! Но с той минуты, как он вырвался на свободу, я знаю: он
любит другую…
— Все та же неизменная страсть к королеве?
— Ей уже под пятьдесят! Нет, думаю, здесь что-то иное. Меня любит его тело, но я могла бы поклясться, что в его сердце живет другая…
— Кто она? — спросила Сильви так резко, что ее вопрос прозвучал как возглас страха.
— Мне он в этом не признается, — пожала плечами герцогиня, — ибо он боится моей ревности, но я действительно не представляю себе, кто бы это мог быть. Ну, хватит этих праздных разговоров! Сейчас мы с вами должны расстаться! — решительно сказала она, вставая. — Я увидела все, что хотела видеть, а теперь мне пора уходить. И вам тоже, я полагаю.
— Да. Но я повторяю свое предложение: нужна ли вам искренняя помощь соседки?
— Пока нет, но я благодарю вас…
Мария де Монбазон уже собралась скрыться в глубине дома, унося с собой подсвечник, но внезапно передумала:
— Ах да! Еще одно слово, пожалуйста.
— Прошу вас.
— Не велите заделывать стену в вашем саду, на тот случай, если все другие выходы будут перекрыты. Хотя и прочные стены никогда не страшили Франсуа. Стены Венсеннского замка кое-что об этом знают.
— Вы имеете в виду его побег? Он не ранен?
— Ранен, при падении он вывихнул руку: веревочная лестница оказалась короче, чем нужно. Но костоправ из Шарантона вправил ему руку. До встречи, дорогая моя!
— До встречи! А стена останется в неизменном виде. Обещаю вам! Прощайте!
Остаток ночи Сильви провела в саду, устремив взгляд в звездное небо и прислушиваясь к шумной вакханалии в честь Франсуа, которая так резко контрастировала с безмолвием и мраком старого особняка фаворитки Генриха IV. На рассвете она уехала в Конфлан, несмотря на большое желание остаться. Мысль о том, что скоро Франсуа может оказаться в соседнем доме, совсем рядом с нею, вызвала настоящее смятение в ее сердце. Но, подумав о своем муже, который сражался в рядах армии Конде, она решительно запретила себе лелеять какие бы то ни было мысли о случайной встрече с соседом. К тому же Сильви не выносила долгой разлуки с маленькой Мари, столь прелестной с ее непослушными кудряшками и розовой, всегда смеющейся мордашкой. Девочку обожали все, а особенно Жаннета, назначенная гувернанткой. Служанки называли Жаннету мадемуазель Деан, ибо, несмотря на мольбы Корантена, Она так и не вышла за него замуж.
— Ты не можешь оставить шевалье де Рагенэля, а я никогда не смогу оставить госпожу Сильви.. Чтобы пожениться, мы с тобой должны решить, с кем мы оба остаемся. Но ты согласись, это невозможно, по крайней мере сейчас!
— Ты думаешь, что когда-нибудь настанет такой день?
— Надеюсь, ведь мы любим друг друга. Я хочу тебе кое в чем признаться, хотя и с опозданием: нам следовало бы с тобой обвенчаться, когда мы были на Бель-Иле…
— Да, ты права, как всегда! Ну что ж, подождем еще, может быть, судьба сама приготовит решение, — согласился Корантен.
Честно говоря, с рождением Мари Жаннета забыла о собственных планах. До безумия обожая ребенка, она нянчилась с девочкой так страстно, что иногда вызывала у Сильви шутливую улыбку.
— Не будь я уверена, что сама произвела ее на свет, — говорила она, — я бы подумала, что ее настоящая мать ты, Жаннета!
— Боже милостивый! Не говорите такое при господине герцоге. Он на меня рассердится!
— Разве он может упрекнуть тебя за слишком пылкую любовь к ребенку? Ему скорее не понравилось, если бы все было иначе.
И они весело смеялись. Так протекали дни в усадебном доме на берегу Сены. Владение Каррьер располагалось между замком Конфлан, которым владела госпожа де Сенесе, и другим владением, принадлежавшим маркизе Дю Плесси-Бельер. Сильви давно была знакома с бывшей фрейлиной Анны Австрийской, которую назначили гувернанткой дофина Людовика и его брата Филиппа, но скоро она подружилась и со своей другой соседкой.
Урожденная Сюзанна де Брюк безвыездно жила в шарантонском поместье, где принимала весь цвет тогдашней литературы. Круглый год эти слегка сумасбродные люди наполняли дом и парк своими громкими тирадами, стихами и вдохновенными речами, чьим предметом обычно была владелица поместья, женщина очень красивая, но благоразумная, верная своему супругу-воину, который отсутствовал так же часто, как Жан де Фонсом.
В поместье маркизы шла интересная жизнь. Сильви погружалась в нее с тем большим удовольствием, что в этом кругу она вновь встретила друзей, которых обрела еще в монастыре. Среди них был и Никола Фуке.
Овдовев и став суперинтендантом финансов Парижа, Фуке занимал важный пост в парламенте, хотя и оставался предан королю. Он до сих пор поддерживал самые дружеские отношения с Персевалем де Рагенэлем.
Очень привлекательный мужчина, о котором мечтала не одна женщина, Никола тогда был воздыхателем и хозяйки поместья, и юной госпожи де Севинье. Обе не отвечали ему взаимностью: первая потому, что любила мужа; вторая потому, что была неизменно безмятежна и добродетельна по натуре. В отношении Сильви, хотя она с первой встречи так понравилась ему, Фуке понимал, что может ждать от нее только дружбы, и, будучи весьма тонким психологом, не пытался перейти эти границы. Заметив, с каким пылким восхищением маленькая Мари де Фонсом смотрит на попугая госпожи Дю Плесси-Бельер, Фуке в один прекрасный день приехал в Конфлан и привез девочке такую же красивую и крикливую птицу, увидев которую малышка онемела от восторга, а Сильви была повергнута в недоумение, узнав, что попугай, голубой, как летнее небо, и кичливый, как павлин, откликается на кличку Мазарини.
— Я пытался дать ему другую кличку, — объяснил Фуке молодой женщине, — но, если его называешь по-другому, он молчит как рыба. А поскольку попугай невероятно болтлив, я нашел его таким забавным и таким красивым, что просто не мог не купить. В конце концов, если когда-нибудь вам придется принимать у себя кардинала, вы просто спрячете попугая подальше. Но скажите, Сильви, вы не сердитесь на меня?
— Посмотрите на лицо Мари! Оно вам ответит за меня, но это слишком щедрый подарок, друг мой. Мари еще такая крошка!
— Если она станет столь же восхитительной, как и ее мать, то в будущем ее ждет много других подарков! — галантно заключил Фуке, целуя Сильви руку.
С этого дня попугай стал для девочки неразлучным другом, который сопровождал ее даже на прогулки: птицу нес приставленный к Мари слуга. Эта компания представляла собой весьма живописную группу, которая привлекала внимание и веселила садовников. Вернувшись как-то из Парижа, Сильви J натолкнулась на эту компанию, которая прогуливалась вокруг водоема.
Увидев мать, Мари перестала подставлять попугая под водяные струи, которые разбрызгивал фонтан, — она уверяла, что решила таким образом его окрестить, — и подбежала к матери с криками восторга. Сильви подняла дочку на руки, чтобы осыпать поцелуями пухлую мордашку. Несколько минут продолжался обмен каким-то лепетом, еле слышными словечками и звонкими поцелуями. Мари мурлыкала, как котенок, крепко обвив руками шею матери.
— Она промокла насквозь, — ворчала Жаннета, — мы как раз собирались идти домой. Вы тоже вымокнете, госпожа герцогиня!
— Пустяки, Жаннета! Я вспомнила годы в Ане. Помнишь время, когда на пруд прилетали утки? Как нам было тогда весело! Да, ты права мне следует переодеться. Что нового здесь после моего отъезда?
— Письмо от господина герцога! Оно у вас в спальне.
Как обычно, это было исполненное нежности письмо, в котором Жан сообщал о своей надежде на скорую победу и предупреждал жену о возможных волнениях в столице.
«Здесь только и разговоров, что о недовольстве верховных судебных палат политикой кардинала. Это мало успокаивает, мне же, находящемуся так далеко от вас, внушает настоящий страх. Поэтому я умоляю вас как можно реже покидать Конфлан. Париж — совершенно непредсказуемый город, и, насколько я могу судить по тем известиям, какие доходят до нас, довольно одной искры, чтобы вспыхнул пожар. Поэтому, любимая моя Сильви, пожалейте меня и не подвергайте себя опасности! Не сомневаюсь, что королева какое-то время вполне сможет обойтись без ваших услуг…»
Милый Жан! В письме было целых три страницы, от которых веяло любовью и заботой о двух его дорогих созданиях. Как это было удивительно: Жан думал о других в то время, когда ему самому каждую минуту угрожала смерть или увечье. Но Сильви прекрасно понимала, как много значил для Жана семейный очаг и хранящие его люди. Молодая женщина каждый день благодарила небо за то, что оно послало ей такого мужа. В светском обществе трудно было найти более деликатного мужчину, что доказало его поведение в их медовый месяц, даже в первую брачную ночь.
Когда Сильви, вспоминая в те минуты о другой ночи, дрожала от страха в огромной кровати, куда ее уложили горничные, Жан просто сел у изголовья и взял в свои ладони ее холодные, как лед, руки.
— Вы не должны бояться, Сильви. Я люблю вас и не причиню вам страданий. Вы будете спокойно спать в этой постели, а я прекрасно устроюсь на канапе.
И поскольку Сильви смотрела на мужа, ничего не соображая, но чувствуя облегчение, он прибавил:
— Любовь, по крайней мере любовь плотская, До сих пор являла вам только свое кривляющееся, мерзкое лицо, но это не настоящий лик любви. Вы были оскорблены, и я полагаю, что сейчас умираете от страха. Это подтверждают ваши холодные ручки.
Но я, Сильви, люблю вас так сильно, что буду ждать…
— Вы не уйдете?
— Нет. Вы будете спать, а я буду охранять ваш сон. Позднее, но лишь тогда, когда вы сами пожелаете, я приду к вам…
И в течение многих дней Жан спал на канапе, вплоть до той ночи, когда ранние холода побудили Сильви попросить мужа лечь к ней в постель. Он с радостью согласился, но к Сильви не прикасался. Такая любовь до глубины души растрогала молодую женщину, и в одну из прекрасных летних ночей она сама с радостью и желанием отдалась Жану. Жан овладел Сильви так нежно, так ласково, но вместе с тем так страстно, что ее захватила волна наслаждения, и она с криком восторга приняла в себя его семя; да, это был радостный крик, сменившийся счастливым вздохом удовлетворения. Материнство пришло к ней позднее: Жан хотел, чтобы Сильви в полной мере вкусила радость быть женщиной, прежде чем погружать жену в мир тошноты и недомоганий, что часто служит прелюдией к величайшему счастью материнства…
«Когда Жан вернется, я постараюсь родить ему сына», — подумала Сильви, сложила письмо и спрятала его в маленький секретер, инкрустированный медью и костью. Она дала себе слово, что ноги ее не будет в Париже, даже если в том возникнет необходимость. Рядом с малышкой Мари она будет надежно защищена от соблазна еще раз перелезть через обрушившуюся стену…
Сказавшись больной, Сильви смогла несколько недель провести в Конфлане, но блистательная победа Конде над имперскими войсками в Лансе заставила ее оставить свое уединение.
Благодарственный молебен должны были отслужить в соборе Парижской Богоматери, куда маршал де Шатийон привез множество вражеских знамен. Король, королева и весь двор намеревались совершить в собор торжественное шествие, и Сильви была обязана в нем участвовать.
Было воскресенье, стояла солнечная погода. Парижане, в восторге от предстоявшего зрелища, оделись по-праздничному и толпились вдоль всего пути следования королевского кортежа. Колокола столицы весело трезвонили, и каждый парижанин чувствовал в сердце радость.
В десять утра пушечный выстрел из Лувра возвестил о выезде короля из дворца. Облаченный в великолепную голубую мантию, украшенную золотыми лилиями, король-мальчик восседал в позолоченной карете рядом с величественной матерью, одетой в черное. Короля встречали неистовые рукоплескания, что вспыхивали с новой силой, когда показывались ряды высоко поднятых гвардейцами мушкетов, за которыми шли белые лошади. За ними двигались кареты с придворными дамами и магистраты от короны.
Сильви ехала в одной карете с госпожой де Сенесе и госпожой де Мотвиль. На Сильви было белое муаровое платье, украшенное тончайшими черными кружевами; ее наряд дополняли розовые перчатки и атласные туфельки в тон. Сквозь бело-черную мантилью, покрывавшую ее голову, сверкало дивное колье из рубинов и бриллиантов, которое муж подарил Сильви по случаю рождения Мари. Такие же подвески украшали ее крошечные уши. Сильви ощущала в своей душе покой, почти счастье. Разве можно поверить, что такой благородный, веселый народ может таить зловещие замыслы? И потом, если закончится война, скоро вернется Жан. Наконец, никому, кажется, нет дела до Бофора, и ясно одно: они Франсуа не поймали!
Служба в соборе была величественной. Архиепископ Парижский монсеньер де Гонди и коадъютер, его племянник аббат де Гонди, провели торжественную церемонию с надлежащей торжественностью и пышностью. Проповедь с большим талантом произнес племянник, но Сильви не совсем поняла, ] почему он, вознося горячую хвалу Богу за то, что тот увенчал победой войска короля Франции, счел уместным предостеречь того же самого короля против излишнего самодовольства и напомнил ему, что народ, оплачивающий войны собственной кровью, несправедливо заставлять расплачиваться за них дважды.
После такой проповеди королева, покидая собор, была в ярости, а Мазарини, которому во время шествия доставалось больше негодующих возгласов, чем благословений, выглядел растерянно. Юный король был откровенно раздражен.
— Господин коадъютер, по-моему, слишком большой друг господ из парламента, чтобы когда-нибудь стать моим другом, — недовольно сказал он матери.
— Это опасный человек, которому нельзя, доверять, — ответила сыну Анна Австрийская.
Больше ничего не омрачило торжественный благодарственный молебен Господу, и в Пале-Рояль кортеж вернулся сопровождаемый все тем же немыслимым восторгом народа, хотя юный монарх выглядел рассеянным, даже мрачным. Сильви осведомилась о его здоровье.
— Не знаю почему, но я чувствую, что зреет какая-то неприятность, — ответил Людовик. — Вы обратили внимание, как угрожающе улыбался кардинал, вернувшись во дворец?
— Да, государь, хотя вашему величеству известно, что политика мне совершенно чужда.
— Вот и прекрасно. Женщины должны довольствоваться тем, чтобы быть красивыми, — прибавил он, изменив тон и взяв за руку молодую женщину, — а вы, мадам, сегодня настоящее чудо…
Под взглядом мальчика, в котором уже чувствовался взгляд будущего мужчины, Сильви покраснела. Людовик неожиданно вновь обрел хорошее настроение:
— Какое удовольствие заставить покраснеть красивую женщину! Со мной это случается впервые. Благодарю вас, дорогая моя Сильви. Теперь я позволю дать вам один совет: вы должны как можно скорее возвращаться в Конфлан к вашей маленькой Мари. Во время мессы я услышал слова, убедившие меня в том, что сегодня город может взволноваться…
— В праздничный день это вполне естественно.
— Я предпочел бы знать, что вы находитесь в безопасности в своем доме. Не волнуйтесь, я скажу матери, что нашел вас несколько утепленной — ведь вы болели в последнее время, не правда ли? — и я снова отправил вас на свежий воздух…
Сильви охотно согласилась, растроганная заботливостью этого поистине необыкновенного мальчика, который ко всему прочему обладал еще и превосходным слухом. Вокруг действительно поднимался какой-то необычный шум, крики, слышались даже выстрелы. А когда Сильви покидала Пале-Рояль, на парадный двор въехала карета коадъютера Поля де Гонди, которую сопровождали маршал де Ла Мейере и новый полицейский комиссар Шатле Дре д'Обре, выглядевший совершенно потерянным.
Гонди в короткой мантии и стихаре с узкими рукавами выскочил из кареты, улыбнулся, увидев Сильви, торопливо ее благословил и устремился во дворец со своими двумя попутчиками. Шум, казалось, становится все ближе, и Сильви в нерешительности остановилась.
— Ну, что мы делаем, госпожа герцогиня? — спросил Грегуар.
— Если вас не пугает эта небольшая суматоха, то мы едем, друг мой…
Вместо ответа старик щелкнул кнутом и тронул с места лошадей. Но далеко они не уехали: на подъезде к Круа-дю-Трауар они попали в скопление людей, одетых, разумеется, по-праздничному, но с жаром требовавших выдать им голову Мазарини. Грегуар пытался уговорить их пропустить карету, но ему приказали поворачивать обратно, сообщив при этом, что все ворота Парижа закрыты, и посоветовав побыстрее убираться отсюда, если он хочет остаться в живых. Тут из окна кареты выглянула Сильви и попросила:
— Дайте нам проехать, прошу вас! Я должна вернуться в Конфлан.
— Смотри-ка! Да она хорошенькая! — воскликнул какой-то растрепанный верзила.
Вдруг Грегуар рассердился и угрожающе поднял хлыст:
— Ты как разговариваешь с дамой! Ты обращаешься к госпоже герцогине де Фонсом, невежа!
— Я ничего плохого не сказал, — возразил парень. — Я только сказал, что она хорошенькая. Разве это оскорбление?
— Может быть, но ты лучше объяснил бы, из-за чего весь этот шум.
В разговор вмешалась дородная кумушка, румяная, как корзина с розами, и одетая в нарядное выходное платье торговки с Крытого рынка:
— Да это все из-за господина советника Брусселя, которого Мазарини приказал арестовать у него дома и посадить в тюрьму. Такого хорошего человека! Отца несчастного народа! А за что его в тюрьму? Нет, вы послушайте меня! Все из-за того, что господин Бруссель пытается не дать Мазарини вытянуть из нас эти налоги — последние гроши. Вот мы сами и займемся этим делом, а вам, госпожа герцогиня, лучше вернуться на улицу Кенкампуа.
— Вы знаете меня?
— Нет, но ваши люди берут у меня овощи, потому я и знаю, где вы живете, — объяснила торговка. — А меня зовут госпожа Пакетт, рада вам служить!
Очень польщена, — улыбнулась Сильви, — но летом я обычно живу в Конфлане, куда очень хотела бы поехать к моей маленькой дочери.
Госпожа Пакетт бесцеремонно оперлась на дверцу кареты.
— Сегодня вечером туда ехать и думать нечего, госпожа герцогиня. Тут заваривается каша, и через час в Париже будет жарко. Мы послали наших людей ко всем воротам, чтобы задержать кареты с арестованными. Ведь Брусселя везут в Сен-Жермен, а Блаемениля отправляют в Венсенн. Поэтому мы и займемся тем, чтобы Мазарини отдал нам их, да поскорее. Так что поверьте мне и спокойно поезжайте на улицу Кенкампуа! Если хотите, я вас провожу, чтобы ничего не случилось.
— Черт возьми! Да вы знатная особа! — усмехнулся Грегуар.
— Ну да, толстяк, и мои друзья сидят повыше, чем ты на своем насесте, будь уверен! Ты, верно, слышал о его светлости герцоге де Бофоре? Так знай, подчиняюсь я только ему! И надо признать, он красавец мужчина! — со вздохом прибавила она.
Парень, восхищавшийся красотой Сильви, ткнул рыночную торговку локтем в бок.
— Вы слишком много болтаете, госпожа Пакетт! Разве вам не известно, что никто не знает, где он? И потом, ни к чему выкрикивать его имя на всех перекрестках. Никогда не знаешь, кто вас услышит.
— Да ладно тебе, сопляк! Вздумал меня учить, а я сама кого хочешь обучу такому!.
Сильви сгорала от желания побольше узнать о том, какие отношения связывают Франсуа с торговкой овощами, но молодой верзила решительно взял все в свои руки. — Ну что, значит, едем на улицу Кенкампуа?
— Нет. Мы едем на улицу Турнель, если не возражаете.
— Нисколько!
И встав между первой парой лошадей, он взял их под уздцы и повел карету сквозь толпу. Выйдя на свободное место, он отвесил Сильви такой низкий поклон, что почти уткнулся носом в ее колени; потом, выпрямившись, послал воздушный поцелуй.
— Вот вы и свободны, госпожа герцогиня! До скорого свидания, надеюсь, я в жизни не видел такой милой герцогини, как вы!
Сказав это, он побежал назад, тогда как польщенная Сильви звонко засмеялась. К сожалению, у дома крестного Сильви пришлось ждать довольно долго, пока ей открыли, и она узнала, что в доме осталась только Николь Ардуэн. Утром сам шевалье и Корантен уехали в Ане по просьбе госпожи де Вандом. Поэтому Ннколь воспользовалась этим, чтобы устроить большую уборку. Несмотря на радушный прием, Сильви сразу поняла, что будет в доме помехой.
— Когда крестный вернется, скажите ему, что я жду его в Конфлане, — сказала она. — Он давно мне обещает, но так и не едет.
Эти слова вовсе не были упреком. Сильви понимала, что после заключения в тюрьму Франсуа Персеваль отдавал всего себя гонимому семейству Ван-Домов. Кроме того, время и обстоятельства теснее Укрепили узы дружбы, которые связывали шевалье с его другом Теофрастом Ренодо. Он переживал сейчас не лучшие времена: Ренодо преследовали и новый режим, и его собственные сыновья, грозившие отобрать у него руководство «Газетт де Франс»…
— Он приедет… Обещаю вам, непременно приедет! — заверила ее Николь с поклоном.
Задерживаться дольше не было необходимости, и Сильви пришлось вернуться на улицу Кенкампуа.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100