Читать онлайн Князь Ночи, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава IX в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Князь Ночи - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.22 (Голосов: 23)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Князь Ночи - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Князь Ночи - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Князь Ночи

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава IX
Брачная ночь

В первое воскресенье мая в Комбере праздновали обручение Гортензии Гранье де Берни и Этьена де Лозарга. Стоял серый холодный день – такую погоду садовники называют «черемуховая зима», поскольку нередко цветение этого деревца совпадает с возвращением холодов. Это позволило Годивелле (получившей от маркиза приказ помочь Клеманс, употребив здесь свое кулинарное искусство) бурчать, что ненастье поделом всем им, так как красивый месяц, месяц май заповедан девичеством Пресвятой Богородицы и вовсе не подходит для свадебного сговора.
– «Майский брак к напасти!» – голосом пифии предрекала она. – И еще: «Не подобает разводить в мае брачные костры, от них же потом зажигают похоронные факелы…»
Коль скоро было понятно, что у нее в запасе еще немало столь же жизнерадостных сентенций, мадемуазель де Комбер суховато заметила ей, что все идет только к обручению, а свадьба состоится лишь в конце июня. Но Годивеллу было трудно сбить с избранной тропки. Она уверяла, что это одно и то же, так как обручальное кольцо будет освящено в церкви и поэтому в будущем уже невозможно расторгнуть союз, который скрепляется священником.
Гортензия знала об этом и с каждым часом теряла надежду. Прошло лишь две недели после ее стычки с маркизом, а больная нога все еще не позволяла ей покидать дом. Удавалось лишь доплестись, прихрамывая, до сада, притом с обеих сторон ее поддерживали Дофина и Клеманс. Между тем Франсуа постоянно копался в саду: обрезал фруктовые деревья, сажал рассаду капусты, салата, порея и семена овощей. Однако, несмотря на страстное желание что-либо узнать, Гортензия не могла ни сказать, ни услышать иных слов, кроме банальных замечаний о погоде и видах на урожай от сада и огорода. О чем еще можно было говорить под бдительным оком двух стражей? Оставался язык взглядов: когда она видела, что дамы смотрят в другую сторону, ее глаза умоляли, заклинали работника сообщить что-нибудь о Жане. Увы, на ее немые мольбы Франсуа лишь виновато пожимал плечами.
Где Жан? Что он делает? Почему не подает признаков жизни? Получив его краткое послание, Гортензия понадеялась, что держит в руках оружие, способное по крайней мере заставить маркиза отложить бракосочетание, быть может, даже на неопределенный срок. Но, по всей видимости, он примирился с необходимостью открыть часовню Святого Христофора. Там уже велись какие-то работы – об этом сообщил Пьерроне, дважды являвшийся с письмом от своего хозяина к мадемуазель де Комбер. Удалось ли помириться с аббатом Кейролем? Во время своего второго визита племянник Годивеллы поведал, что в Шод-Эг направляется господин Гарлан, видимо наделенный полномочиями чрезвычайного посла, и что он намерен по поручению своего повелителя встретиться со старым священником. Услышав это, девушка тотчас перебила его:
– Почему же дядя не отправился сам?
Бедный Пьерроне ничего не мог ответить на ее вопрос. Вместо него за это взялась мадемуазель де Комбер:
– Мой кузен не надеется сладить со своим порывистым нравом, похожим, впрочем, на характер старого аббата… тоже, надо заметить, не слишком сговорчивой персоны. Кроме того, во времена, когда старый священник жил в Лозарге, он, будучи человеком глубокомысленным и исполненным ученой премудрости, поддерживал прекрасные отношения с наставником Этьена, чьи познания весьма ценил. Их обоих роднила любовь к истории и старым камням. Хотя при всем том их цели были весьма различны: аббат в основном интересовался остатками древнехристианской культуры.
– А господин Гарлан – прошлым рода Лозаргов?
– Не только этим. Он, конечно, не слишком вдается в объяснения, но я давно подозреваю, что он занят поисками легендарного клада, зарытого его однофамильцем, предводителем бандитов Бернаром де Гарлааном…
– Если бы в Лозарге было сокровище, уверена, что дядя сумел бы его отыскать!
– Таково и мое мнение. Прибавьте сюда, что Бернар де Гарлаан захватывал и другие крепости. Но готова поставить доброе ручательство против горсти орехов, что наш Гарлан несокрушимо и свято верит: клад спрятан здесь! Что бы там ни было, мой кузен выказывает немалую ловкость и обходительность, высылая вперед своего ученого гонца. Тот прощупает почву, подготовит старика, и, если сумеет склонить к согласию – маркиз собственной персоной объявится в Шод-Эге…
– Понимаю. Но, может быть, вы объясните мне, любезная кузина, коль скоро от вас тут ничто не скрыто, почему же повздорили дядя и капеллан после смерти моей матери? Что послужило причиной их ссоры и отчего маркиз до сих пор не остыл от своей давней ярости?
Однако Дофина лишь встряхнула бантами и кружевами чепца.
– Увы, узнать это мне так и не пришлось. Несмотря на близкие… гм… отношения, существующие между нами, ваш дядя не склонен делиться со мной тайнами своей души. Он вообще не любитель исповедоваться перед кем бы то ни было…
Никакие иные новости до них не доходили. Кроме той, что венчальное кольцо взялся освятить каноник, отец де Комбер, один из немногих оставшихся в живых родственников Дофины; его визита ожидали со дня на день. Гортензия не могла отказать в этой маленькой услуге Дофине и собору в Сен-Флуре, к капитулу которого принадлежал святой отец. Но ее сердце съедала тревога: ведь как только кольцо окажется у нее на пальце, она будет считаться почти супругой. А она убедилась, что из Комбера убежать еще труднее, чем из Лозарга. Ибо здесь с нее, по сути, ни на минуту не спускали глаз.
Даже если бы растянутая нога снова обрела былую подвижность, – а позови ее Жан, и она заставила бы себя идти, невзирая ни на какую боль, – у нее не было ни малейшей возможности выбраться на волю: ее никогда не оставляли одну. И ночью бегство представлялось столь же немыслимым: ее спальня примыкала к покоям Дофины, и, чтобы ее покинуть, приходилось пересечь туалетную комнату хозяйки дома.
– Моя матушка считала, что за девицей надобен строгий надзор, – объяснила та. – И по сему случаю велела наглухо забить дверь в коридор. Признаюсь вам, я просто не подумала о том, что можно открыть ее заново.
Действительно, такая дверь имелась, но со стороны коридора ее заслонял огромный бельевой шкаф. Это не оставляло шансов для ночного побега тем более, что путь через окно был вовсе недоступен: окно выходило на угол дома, под которым отвесно обрывалась вниз скала, и пары простынь не хватило бы на веревку, достаточную, чтобы спуститься на дно обрыва…
Но накануне решающего дня – о, чудо! – Гортензия, встав с постели, обнаружила, что нога больше не болит и на нее можно ступать без малейшего неудобства. Она почувствовала такую радость, что чуть не бросилась поделиться доброй новостью с мадемуазель де Комбер. Однако она вовремя сообразила, что вовсе не так уж необходимо, чтобы кто-либо знал о ее выздоровлении; мало того, ей весьма на пользу, если еще какое-то время все будут полагать, будто она не может ходить.
Между тем дом уже начал сотрясаться сверху донизу в суете, свойственной приготовлениям к большому приему. Из шкафов вынимали белье для комнаты каноника и посаженной матери Гортензии, старой графини де Сент-Круа, которая под вечер, как ожидали, должна была прибыть из Лагиоля. Прочие приглашенные – барон д'Антремон с супругой и наместник епископа отец д'Эйди – обитали в своих родовых поместьях невдалеке отсюда и собирались к ночи вернуться домой, равно как ее жених и маркиз. Раскрывались сундуки для ревизии посуды большого обеденного сервиза из марсельского фаянса, украшенного букетами розочек, старинных хрустальных бокалов и столового серебра, которое надлежало хорошенько протереть испанским мелом, притом не жалея рук, после чего оно должно было обрести зеркальный блеск. Наконец, вскоре должна была прикатить Годивелла в сопровождении Пьерроне – их в своей «бароте» обязался привезти Шапиу. Ее прибытие, а также всеобщая суматоха неминуемо должны ослабить надзор за Гортензией, ведь на кухне уже начался танец кастрюль; теперь у Клеманс должно хватить забот и помимо сопровождения постоялицы, медленно прогуливающейся по саду…
После чая на кухне вспыхнула настоящая перепалка между Клеманс и Годивеллой по поводу того, сколько меда и миндаля следует положить в некий пирог. Крики двух почтенных дам проникли сквозь стены и долетели до салона, тотчас оторвав мадемуазель де Комбер от ее вышивания… Преисполненная надежд, Гортензия подождала несколько минут и, слыша, что шум голосов усиливается, наконец решилась: взяла для виду тросточку, которую ей дали, чтобы она могла передвигаться по дому, открыла балконную дверь и вышла в сад. Она достаточно знала Годивеллу, чтобы рассчитывать на продолжительное выяснение отношений, особенно если кто-либо неосторожно подверг сомнению ее верховенство в вопросах кулинарии…
Около балконной двери была посыпана щебенкой небольшая площадка, далее под легким уклоном вниз шла тропа к большой купе деревьев, скрывавшей реку. Сад показался Гортензии красивее, чем когда-либо, ведь ей впервые удалось проникнуть сюда без сопровождения. Повсюду сверкающими желтыми ракетами раскрывались цветки дрока, а живые изгороди утопали в кипении цветущего боярышника. Сирень уже отцвела, но настала пора левкоев, их аромат разносился в воздухе и перебивал запах дыма из труб замка. Но вся эта красота меркла в глазах Гортензии перед тусклым блеском воды, просвечивавшей внизу сквозь ветки деревьев. Эта река текла мимо дома Жана. Она может привести к нему.
Она не думала ни о чем, кроме одного: ей надо бежать к тому, кого она любит, укрыться вместе с ним в какой-нибудь горной расщелине, сделать так, чтобы между ней и церемонией обручения встало непреодолимое препятствие. Ибо она знала, что такое возможно. Ее мать в день, когда дочери исполнилось шестнадцать, по настоянию отца, обеспокоенного слишком пышным расцветом девушки, предостерегла ее против неких опасных порывов чувства… безрассудных увлечений… Но никакое влечение не могло быть сильнее того, что вело ее к Жану. Ей уже казалось: она видит меж обросших лишайником еловых стволов его мощную фигуру; вот он широким шагом продирается сквозь кусты, гордо подняв голову… Увидеть его вновь! Обрести возлюбленного! А потом – забыть обо всем!
Иллюзия была такой полной, что она позвала:
– Жан!.. Жан!.. Подожди меня!
Мужчина повернулся к ней и стал приближаться. Гортензия не смогла сдержать стона разочарования, это был всего только Франсуа!.. Но он уже подбегал к ней, преграждая дорогу.
– Мадемуазель! Что вы здесь делаете? Почему вы одна? Я думал…
– Что я еще не могу ходить? Уже могу, как вы убедились, Франсуа! Но там, наверху, ничего пока об этом не знают! Я воспользовалась кухонной ссорой и сбежала!
– Но куда вы хотите податься? Я слышал, вы звали Жана…
– Завидев вас, я подумала, что это он! О Франсуа, отведите меня к нему! Ведь завтра обручение! А я не хочу! Не могу!..
Слезы залили ее лицо, хотя она не отдавала себе в этом отчета. Охваченная неистовым желанием убедить Франсуа исполнить ее самое заветное чаяние, она вцепилась в его кожух и почти повисла на нем.
Франсуа схватил оба ее запястья, оторвал их от своей одежды, но продолжал сжимать в ладонях.
– Помолвка – не свадьба…
– Но вы же знаете, что это почти так же серьезно! Жан обещал, что поможет мне бежать, и ничего не сделал…
– Вы ошибаетесь! Он изо всех сил пытается найти средство вырвать вас из лап этих людей. Мы часами прикидывали, какой тут есть выход. Но вас сторожат лучше, чем в Лозарге. Мадемуазель Дофина желает этой женитьбы так же сильно, как и ваш дядя, а я обманулся. Я никогда не должен был бы доставлять вас именно сюда! Невозможно найти способ, как вам выбраться…
– Но ведь я уже выбралась, вот она я! Так не будем же терять время, Франсуа. Скоро меня хватятся, позовут! Умоляю, отведите меня к Жану!
– Это невозможно!
– Невозможно?.. Но почему?
– Его здесь нет. Он отправился в Шод-Эг. И мне неизвестно, когда он вернется.
– Что он там делает?
– Старый аббат Кейроль при смерти. Он призвал его к себе.
– При смерти? Но тогда…
– Прошу вас, мадемуазель Гортензия, не оставайтесь здесь! Не надо, чтобы нас видели вместе! Если моя хозяйка узнает, что мы знакомы достаточно хорошо, она перестанет доверять мне, и я уже ничем не смогу вам помочь! Возвращайтесь! Я же говорю: помолвка – не свадьба. Когда Жан вернется, он, может быть, найдет выход…
Они оба замолчали, Гортензия со вздохом отвернулась от него:
– Ну, хорошо!.. Если вы говорите, что так лучше, я вернусь. Но прошу вас, Франсуа, не оставляйте меня так долго без весточки… А когда увидите Жана…
Она помедлила, удерживая на устах слова, которые давили на нее так тяжело, будто сковывали навечно.
– Что сказать, когда я увижу Жана?..
– Что я люблю его.
Почти бегом она пустилась к дому. Мадам Пушинка, в последний раз за день обходившая свои владения, поспешила ей навстречу и с самым торжественным видом сопроводила до самого салона. Ее отсутствия не заметил никто.
Однако на сей раз она сочла бесполезным продолжать притворяться недужной, и, когда мадемуазель де Комбер в чепце, слегка сдвинутом набок, вернулась к своему прерванному занятию, она нашла Гортензию стоящей у окна.
– Надо же! – произнесла она, окинув девушку рассеянным взглядом. – Вы уже стоите? И без трости?
– Мне кажется, все прошло…
– Прекрасно, по крайней мере хорошая новость… Я-то опасалась, что придется показывать своим знакомым увечную невесту. Вертикальная поза как нельзя лучше соответствует достоинству…
Достоинству? Увы, именно заботы о его поддержании облекли церемонию обручения в мрачноватые тона. Все произошло весьма торжественно, но отнюдь не празднично, хотя видимость была соблюдена.
В салоне букеты ирисов и белого терновника являли слабое подобие сада, закутанного холодной серой дымкой. Этьен, держась очень прямо и на удивление отстраненно в своем мышино-сером рединготе и пышном галстуке, делающих его выше ростом, надел на палец Гортензии, стоявшей с еще более отсутствующим видом в платье из бледно-розового фая, обручальное кольцо, которое носили все Лозарги с XVI века: сардоникс с выгравированным на нем фамильным гербом – самое неженское украшение, какое только можно вообразить. Благовоспитанное перешептывание и негромкие рукоплескания приветствовали этот жест, после чего будущие супруги выслушали поздравления присутствующих. Затем все направились к накрытому столу.
Сидя рядом с Этьеном в центре стола, украшенного букетиками ландышей, Гортензия ощущала себя на каком-то представлении, притом скорее зрителем, нежели главным действующим лицом. Все было странным в этом собрании неизвестных ей лиц, пришедших поприсутствовать при важнейшем событии в ее жизни, на которое обычно приглашают только самых близких и нежно любимых людей. Удивленный взгляд девушки поочередно останавливался на тех, кто в этот час окружал ее.
Каноник де Комбер в точности соответствовал тому впечатлению, какое должен производить образцовый каноник. Он был невысок, тучен, с розовой, круглой физиономией, свидетельствующей об исполненном терпимости уме и благородном сердце. Он любил господа, людей, цветы, обильную трапезу. Несмотря на отпечаток некой суровости, лежавшей на всем его облике, этот человек излучал добродушие.
Полной противоположностью ему был отец д'Эйди, чья громоздкая фигура в одеянии бутылочного цвета одним своим видом норовила подавить окружающих. Все в нем отличалось яркостью: и лицо, приобретшее с течением времени пунцовый отлив, и живописный язык, блистающий всеми красками воинского красноречия. У него осталась только одна рука – другую он потерял в битве, даже названия которой не мог припомнить, столько их теснилось в его памяти, – впрочем, бравый клирик прекрасно обходился и тою, что ему оставил случай. Просить же помощи у кого бы то ни было он считал унизительным. Именно поэтому мадемуазель де Комбер устраивала так, что ему всегда подавали самый острый нож, не желая видеть, как он дробит и крушит ее розовые тарелки, как это с ним уже единожды случилось. Он слыл большим смельчаком и добрым сотрапезником… по крайней мере когда мог позволить себе это. Но теперешние обстоятельства явно не подходили для увеселений, и он сидел, хмуро насупившись.
Вдовствующая графиня де Сент-Круа оставалась его личным и вечным врагом. Давным-давно они любили друг друга – еще тогда, когда мадемуазель де Соранж походила на нежный асфодель, однако брак между ними был невозможен; со временем их чувство прокисло, как второсортное вино. И теперь, когда лица обоих покрылись морщинами, а волосы поседели, они вели друг с другом нескончаемую войну, немало веселившую окружающих. Ныне графиня имела вид высокой, сухощавой и угловатой дамы с кожей, тона которой никто не взялся бы определить под слоем белой пудры и румян. Но от былого великолепия остались огромные, мерцающие, темные глаза, во время оно, несомненно, умевшие гореть подлинной страстью.
Что касается барона и баронессы д'Антремон, хотя их не связывало никакое, сколь угодно далекое родство, они презабавно походили друг на друга, что нередко случается с людьми, долго живущими вместе: они выглядели парой статуэток мейссенского фарфора, забытых на клавесине, задвинутом куда-нибудь в уголок одного из павильонов Трианона. Шаловливая грация, старомодная хрупкость и фасоны нарядов делали их преданными современниками эпохи Его Возлюбленного Величества, молодого Людовика XVI.
Среди всех этих людей Фульк де Лозарг, суровый, но до крайности элегантный в своем черном фраке, походил на падшего мятежного ангела, низринутого с небес за то, что захотел похитить слишком много света. Он являл собою разительный контраст со своим сыном, таким белокурым, бледным и настолько похожим на жертву, влекомую на заклание, что это потрясло Гортензию. Появившись, Этьен не вымолвил и десяти слов, а с тех пор, как они сели за стол, ни разу не взглянул на нее. Она видела лишь его профиль. Он молчал, глядя куда-то в пустоту, и, казалось, был еще дальше от присутствующих, чем неподвижные портреты предков рода Комбер, висевшие по стенам…
Воспользовавшись легкой перепалкой между д'Эйди и графиней по поводу какого-то происшествия, случившегося на последней ярмарке в Салере, Гортензия наклонилась к кузену, ставшему теперь ее женихом, и прошептала:
– Вы не слишком разговорчивы, Этьен! Меж тем мы не виделись почти две недели. Вы не имеете ничего мне сообщить?
– Что я могу сказать? Теперь мы обручены. Чуть более чем через месяц нас поженят. И у нас нет никакого способа этого избежать, несмотря на ваше обещание…
«Честное слово, – подумала Гортензия, – он на меня сердит! Это что же, он на меня возлагает вину за сегодняшнюю комедию?.. Как если бы в моей воле было что-либо изменить!..» Задетая за живое, она прошептала:
– Надеюсь, вы мне извините, что я не сумела убиться насмерть во время побега.
– А вы не бежали. Вы лишь пошли прогуляться в неурочное время, вот и все. Побег надо готовить…
– Так, как вы подготовились к вашему? Я по крайней мере попыталась выиграть время, выставила условия и…
Он вполоборота повернулся к ней и прорычал, давая волю долго копившейся ярости:
– Кстати, о ваших условиях! Все, чего вам удалось добиться, так это смерти добрейшего аббата Кейроля!..
– Он умер? Поверьте, я в отчаянии… Но не вижу, какова была моя роль в этом печальном деле.
– Сейчас объясню…
Этьен выждал некоторое время и, убедившись, что никто не обращает на них внимания, процедил сквозь зубы:
– Он умер после того, как ему нанес визит наш превосходнейший господин Гарлан… совсем как моя мать, имевшая несчастье довериться его искусству и знанию трав!
– Ваша мать умерла в огне, как мне говорили!
– Конечно, ее сожгли… но уже мертвую. Огонь только скрыл следы преступления!.. И не глядите на меня с таким ошарашенным видом! Да улыбайтесь же, черт возьми! Это ведь день нашего обручения! Нам надлежит быть счастливыми!
И, схватив полный бокал, к которому ранее не прикасался, Этьен залпом выпил его содержимое и потянулся за графином, чтобы наполнить вновь. Гортензия между тем пыталась подавить приступ дурноты, душившей ее… Это было какое-то безумие – столь страшные слова, прозвучавшие средь светской болтовни, прерываемой смешками и шуточками. Она поняла, что не может все это вынести, и поднялась, извинившись перед каноником:
– Прошу великодушно меня простить, но я чувствую себя не слишком хорошо.
– И правда, дитя мое, вы очень бледны! Однако это, в общем-то, в порядке вещей. Счастье при своем зарождении часто производит весьма сильное и необычное действие… Необходимо свыкнуться с ним.
Гортензия вышла из-за стола, прижимая салфетку к лицу, чтобы ее уход выглядел естественнее, но она не дошла нескольких шагов до двери, как мадемуазель де Комбер, шумно шурша зеленой тафтой, догнала ее:
– Что с вами? Вы плохо себя чувствуете?..
Девушка нашла в себе силы слабо улыбнуться.
– Мне действительно нехорошо… Может быть, из-за вина. Я к нему не привыкла. Мне нужно на воздух…
– Идите в свою комнату. Чуть погодя я навещу вас…
– Это вовсе не нужно…
– Нет, нет! Так будет лучше… Я велю Клеманс принести вам чего-нибудь согревающего.
Выхода не было. В этом доме невозможно ни минуты побыть в одиночестве.
Очутившись в комнате, Гортензия подошла к окну, прижалась к стеклу разгоряченным лбом. Казалось, лихорадка вернулась снова. Меж тем кольцо легонько царапало ей руку, и она жестом, исполненным гнева, сорвала его и едва не поддалась искушению забросить куда-нибудь в темный угол. Но ограничилась тем, что положила на комод. Столь же порывисто она схватила шаль и закуталась в нее, чтобы не видеть своего розового платья. Ей было холодно, и на сердце лег траур.
В окно она видела сад, окутанный туманом – словно серым саваном, накрыло всю округу, притушив яркие краски цветов. Розовато-белая пена цветков на старых яблоневых деревьях, желтый цвет примул, малиновый – левкоев, нежно-голубой – незабудок – все это выцвело под серым покровом, сквозь который вдали прорисовывались лишь контуры деревьев. Неровная линия горизонта тоже исчезла, и даже высокий тополь, который, как представляла Гортензия, указывал направление к дому Жана, скрылся из глаз…
Отойдя от окна, она уселась в маленькое кресло, пытаясь что-нибудь понять в причинах божьей кары, обрушившейся на нее тотчас после гибели родителей. До того ее жизнь в стенах монастыря на улице Варенн была такой простой и легкой, такой упорядоченной! Житейские смерчи бились в стены обители, не проникая внутрь. Теперь же, казалось, все демоны земные обступают и мучают ее. И после стольких тяжелых часов, страхов, тревоги, отчаяния ей еще предстоит привыкнуть к мысли, что она – невестка убийцы?
Но вправду ли маркиз настолько черен, как воображает ненавидящий его сын? В конце концов Годивелла не раз говорила, что у Этьена с головой не все в порядке. Распаленная фантазия и некоторые внешние совпадения могли смутить его дух. Легкий скрип двери заставил ее поднять голову. Она ждала Клеманс, но вошла Годивелла, в высоком островерхом кружевном чепце, придававшем ей вид средневековой матроны. Она несла на блюде чашку.
– Неужели вам так разонравилась моя стряпня, что от нее стало дурно? – с подозрением поглядывая на девушку, произнесла она. – Вы только посмотрите на эту красавицу! Видано ли: невеста бежит в свою комнату посреди трапезы?
– Ваше искусство здесь ни при чем, Годивелла. Мне стало нехорошо от другого. Этот брак… Я не могу… Мне нельзя выходить замуж за Этьена!
– Я смотрела из-за дверей в залу и видела, что он вам что-то говорит… А вам это было совсем не по нраву…
– Он мне поставил в упрек, что я стала причиной смерти аббата Кейроля. Он мне сказал…
Она запнулась, не решаясь произнести страшные слова, но они все же вырвались из ее груди. Их было так тяжело держать в себе! Когда она умолкла, ее ужаснуло сгустившееся молчание и вдруг осунувшееся лицо Годивеллы. Наконец она с усилием произнесла:
– Не могу сказать, истина или ложь то, что вы только что сказали, так как… ничего об этом не знаю. Но если вы можете принять совет старухи, которая много чего на свете повидала, старухи, которая знала вашу мать и любила ее, то…
– То?
– Вместо того, чтобы всеми средствами оттягивать ваше замужество, надо бы с ним поторопиться. Спешите выйти замуж, пусть хоть за Этьена! Да к тому же он будет самым удобным из мужей. А потом – уезжайте отсюда! Возвращайтесь домой! Как только вы выйдете замуж, никто и ничто, ни король, ни сам черт не смогут помешать вам уехать с мужем и отправиться…
– …куда глаза глядят? Я уже слышала это. Жан тоже хочет, чтобы я уехала…
– Жан?
– Вы прекрасно знаете, о ком я говорю, Годивелла! Жан, у которого нет имени… и при всем том – единственный из Лозаргов, за кого я бы хотела выйти замуж. А он тоже только и думает, как бы удалить меня отсюда.
– Потому что любит вас, не так ли? Но и я очень люблю вас, мадемуазель Гортензия. Так вот, послушайте меня: если вы захотите остаться здесь, не покорившись душой и телом господину Фульку, вы никогда не будете счастливы… И, может, даже с вами приключится какое-нибудь несчастье. А теперь выпейте это, вам станет спокойнее и с людьми, и с самой собой.
– Благодаря какому-то отвару? – с легким пренебрежением спросила Гортензия.
– Не надо говорить плохо о настоях и отварах. В них есть таинственная сила. А этот – на валериановом корне, он может успокоить даже буйного помешанного. Ну же! Пейте!
Час спустя Гортензия, словно бы летящая в легком, прозрачном облаке, предохраняющем от злобы мира, вновь заняла свое место в салоне. Присутствующие пили кофе, и ее возвращение было весьма горячо встречено гостями, по всей видимости, оказавшими немалую честь яствам и напиткам. Лишь Этьен ограничился тем, что спросил у невесты, хорошо ли она себя чувствует, и вновь погрузился в свои мысли, по-видимому, до крайности мрачные. Раздраженная Гортензия перестала обращать на него внимание.
Когда наступило время прощаться, маркиз отвел ее в сторону и сказал:
– Не знаю, сообщили ли вам о только что приключившейся смерти старого аббата Кейроля, который согласно вашему желанию должен был благословить ваш союз. Это весьма прискорбный случай, хотя, увы, естественный, в нем нет ничего удивительного, если принять во внимание возраст почтенного старца. Тем не менее, поскольку вы поставили его присутствие одним из условий вашего согласия, я считаю своим долгом спросить: имеете ли вы в виду кого-либо другого?..
Тон – в лучших традициях французской знати – был вполне куртуазен. Гортензия не могла бы ничего заподозрить, если бы в ее ушах еще не звучали ужасные слова Этьена. Обвинение в убийстве было высказано вполне определенно, но в подтверждение ей не привели ни одного доказательства, и это мешало принимать его всерьез. Не говоря уже о том, что здесь могло быть простое совпадение, превратно истолкованное сыном, ослепленным ненавистью к отцу. Разве Этьен не вздумал упрекать саму Гортензию в том, что она явилась причиною смерти аббата, потребовав, чтобы тот был у нее на свадьбе!.. Не отвечая, девушка отвернулась, поискала глазами своего жениха и увидала его в нескольких шагах беседующим со вдовствующей графиней де Сент-Круа.
– Этьен, – сказала она. – Ваш отец сообщил мне о смерти бывшего капеллана Лозарга, которого я очень хотела видеть на нашей свадьбе и получить от него благословение. Поскольку его уже нет, мне было бы желательно, чтобы наш каноник отец де Комбер, который здесь присутствует, заменил покойного. Вы не видите в этом никакого неудобства?
Молодой человек обратил к ней ледяной взгляд, значение которого было невозможно истолковать, – Гортензия впервые заметила, как он похож на маркиза, – затем несколько натянуто поклонился.
– Надо бы спросить у него, дорогая, примет ли он подобную честь. Лично я был бы счастлив узнать, что ваше желание исполнилось.
Гортензия вновь подошла к маркизу:
– Вы слышали, дядя? Думаю, мы сошлись во мнениях…
– В таком случае пойду и попрошу каноника…
Через несколько минут Гортензия, стоя на крыльце между Дофиной и мадам де Сент-Круа, присутствовала при отъезде тех гостей, которые не собирались переночевать в Комбере: чету д'Антремон, видама д'Эйди, а также хозяев Лозарга и их челяди. Перед тем как сесть в экипаж, Этьен коснулся ее щеки таким холодным поцелуем, что заслужил едкую реплику вдовствующей дамы.
– Да, ничто не предвещает доброй брачной ночи, – объявила та, глядя поверх лорнета. – Видел ли кто такого нудного жениха? А ведь это драгоценное дитя достаточно мило, чтобы вызвать больше чувства!
– Этьен всегда был застенчивым и замкнутым юношей, – вступился за него каноник. – Но он все-таки Лозарг! Будьте уверены, он не забудет об этом, когда придет его час!
Глядя, как удаляется карета, которой правил Жером, облачившийся в свои лучшие одежды, Гортензия подумала, что восторженный жених смутил бы ее гораздо больше, нежели этот. Впрочем, воспоминание об Этьене стерлось из ее памяти быстрее, чем карета исчезла из виду. Все ее желания и помыслы с обреченным постоянством вновь обратились к Жану. Жану, который, конечно же, вскоре объявится. Теперь, когда его старый друг ушел из жизни…
Но дни проходили за днями, а Жан, Князь Ночи, не возвращался…
По мере того как они неотвратимо текли к роковой дате, неумолимые, словно воды горных потоков при таянии снегов, лоб Гортензии все глубже прорезала морщина. Такая же морщина, только еще более глубокая, отметила и лоб Франсуа, который, как она видела, теперь почти ежедневно карабкался на скалу, откуда можно было разглядеть крышу хижины волчьего пастыря. Из трубы не шел дым. Да и дверь открывалась лишь трижды, когда работник отправлялся туда в надежде узнать для нее какие-нибудь новости. И следов Светлячка нигде не было, рыжий волк, неразлучный спутник Жана, тоже скрылся. И человек, и зверь словно растворились, поэтому Франсуа не скрывал своего беспокойства, когда Гортензия подошла к нему на огороде, где он окучивал картошку.
– Все это на него не похоже! И потом, он вас слишком любит, чтобы вот так просто покинуть на произвол судьбы, не говоря ни слова…
– Вы чего-то опасаетесь, Франсуа?
– Признаюсь, да! В последнее время все укладывается таким странным образом… Вот посмотрите: по совету Жана вы просите, чтобы аббат Кейроль благословил ваш брак, но аббат вдруг умирает, хотя был еще крепок, ему бы жить да жить. Перед смертью он призывает к себе Жана, и вот теперь исчезает Жан…
– Вы хотите сказать, что с ним что-нибудь должно было случиться? Вы не могли бы побывать в Шод-Эге?
– На прошлой неделе я туда уже ходил. Его и вправду видели. Даже приметили, как он оттуда уехал. Только с тех пор никто не знает, где он, что с ним…
– А его волк? Он с ним был?
– Нет, конечно. Когда приходит весна, Жан его всегда отпускает к своим. Он их король… Ему нужно следить за своей стаей…
– Вы говорите о них так, будто дело идет об обычных зверях? Разве здешние крестьяне не боятся волков?
– Пока их водит Светлячок, а Жан возится с ним, волки в здешнем кантоне не опасны… Если случится что-нибудь плохое, это будет значить, что Жан исчез… навсегда! До сих пор ничего подозрительного не слыхать, надеюсь, так будет и впредь!.. Но, знаете ли, я не очень люблю, когда Жан расстается со своим волком. Зверь – лучшая охрана.
– Но все же какого рода… несчастного случая вы опасаетесь? Кто может напасть на Жана?
Франсуа ответил не сразу. Казалось, он медлил, не зная, как выразить свою мысль. Но Гортензия настаивала, и он решился:
– От башен Лозарга ложатся зловещие тени, госпожа. Особенно на тех, кто действует наперекор желаниям их хозяина…
Гортензия пожала плечами.
– Маркиз не может знать всего. И какая ему выгода ополчаться на вашего друга именно сегодня, а не вчера и не третьего дня? По-моему, незачем чернить его больше, чем он заслуживает. Скорее всего он и понятия не имел о том, что аббат призвал к себе Жана. Лучше бы вы, Франсуа, прямо высказали, что у вас на душе на самом дне…
– Но я же это и делаю!
– Нет. Вы дружите с Жаном и из-за моей матери стали моим другом тоже. А значит, вы не хотите причинить мне боль и намеренно не желаете взглянуть правде в лицо!.. Сейчас я скажу, о чем вы думаете: Жан удалился отсюда намеренно. Жан прячется, чтобы не сдержать обещания, данного при вас. Риск слишком велик…
– Вы так не думаете!
– Ошибаетесь, именно так! И вы тоже! Он меня любит, это верно, но я принесла слишком много потрясений в его жизнь! И он не знает, что со мной делать! Вот и вся правда!
Не отдавая себе отчета, она заговорила громче, и на глаза навернулись слезы. Обеспокоенный столь внезапной вспышкой, этим яростным отчаянием, поднимавшимся в ее груди, Франсуа попытался успокоить девушку:
– Осторожнее, госпожа! Вас услышат, а может, и увидят…
– Конечно! Разве вам неизвестно, вон там, из окна за мной всегда наблюдают. Меня тотчас окликнут, если я под каким-нибудь предлогом попытаюсь пойти туда, откуда меня не видно. Хотите попробую?
– Нет, я вам верю, но ради всего святого, возьмите себя в руки! Клянусь, Жан не способен отречься от того, что обещал. Я в этом уверен. Но у него на этом свете так мало власти и…
Гортензия его больше не слушала. Резко повернувшись, она почти бегом заспешила к дому, пытаясь проглотить слезы, уверенная, что ей неоткуда более ждать помощи. В конце концов все эти люди – только лишь крестьяне, и ни один из них, даже волчий вожак, не имеет достаточно храбрости, чтобы оказаться достойным ее любви. Ни у кого не возникло страстного желания пуститься по дороге опасностей, предназначенной для нее. Потому что, несмотря на все войны и революции, она осталась госпожой из замка, а они вассалами.
Над ней синело ясное, необъятное небо. Ветерок с гор, напоенный запахами трав и смолы, развевал ее светлые волосы, вокруг простирался безмятежный и бескрайний пейзаж, а между тем Гортензия чувствовала себя пленницей, которую охраняют надежнее, чем за решетками и запорами. Ее тюремщики не носят на поясе ключей, но полновластны как никто, ибо они суть страх, предрассудки, эгоизм и равнодушие. Любовь Жана оказалась легковесной, вспыхнула и погасла, оставив лишь неощутимый прах, развеянный по ветру быстротекущих дней…
Вернувшись в свою комнату, Гортензия на этот раз отказалась выйти к вечерней трапезе под предлогом мигрени. Одна мысль о необходимости поддерживать беседу внушала ей ужас. Она хотела одиночества. Может быть, для того, чтобы наконец разобраться в собственном сердце, которое перестала понимать. Сердце по временам разрывалось от страсти, но нередко разуму удавалось заглушать его стенания. Она любит и любима – по крайней мере пока ей так кажется. Но этот человек не желает ее и не намерен пожертвовать ради нее существованием, возможно, и не отмеченным особым величием, но дорогим для него. Впрочем, когда она пыталась разглядеть, какова основа, на которой держится ткань ее собственной любви, она, к своему удивлению, не видела в ней крепких нитей доверия.
Сидя в кресле перед открытым окном, куда заглядывало небо с неправдоподобно яркими звездами, Гортензия не смыкала глаз всю ночь. Прислушиваясь к звукам спящей округи, она, быть может, старалась уловить далекий призыв волка к своим собратьям, для нее этот звук послужил бы ответом. Но до ее ушей донеслись лишь вопли здоровенного кота, явившегося в надежде снискать любовь мадам Пушинки, – и она в ярости захлопнула окно. Тотчас к горлу подступили слезы…
Любовь бродила по горам в эти теплые последние дни весны. То было время исполнения обещаний, время первых биений сердец, раскрывающихся для взаимных излияний. Скоро, очень скоро парни и девушки, взявшись за руки, станут парами прыгать через горящие ветви костров, разведенных в ночь на Иванов день, – это первое испытание, призванное скрепить их союз. По старинному поверью, легкость и единодушие в этом совместном прыжке служат предвестием согласия во все годы будущей жизни. Но уже сейчас Гортензия понимала, что ей не место на празднестве обновления и любви, ибо Иванов день призван склепать последнее звено цепи, которая навсегда прикует ее к Лозаргам.
Сжавшись в комочек на кресле, как больная кошка, она долгие часы прислушивалась к своему бившемуся в агонии чувству. Однако надежда живуча, и это тянулось бесконечно… Лишь когда горы окрасились в сиреневый цвет, а небо стало розовым, девушка без сил заснула, и ее последняя мысль наполнила ее душу скорбью: вот-вот придет Мари Марсье, портниха-поденщица, жившая то в одном замке, то в другом; она явится для первой примерки свадебного платья. Это платье уже заранее внушало ей неприязнь, ибо она знала, что заказывал его маркиз, а снимет с нее – Этьен…
Из белого атласа с кипенью кружев, это платье тем не менее было красиво, и в нем Гортензия выглядела какой-то неземной девой, когда в ночь на Иванов день, ведомая маркизом, она вошла под своды часовни Святого Христофора. Но белизна одежд лишь подчеркивала покорность склоненной маленькой головки и бледность лица, на котором долгие бессонные ночи оставили свой след. Когда, спускаясь к часовне от замка, где был подписан брачный контракт, она прошла через толпу поселян, собравшихся поглазеть на зрелище, не одна рука невольно поднималась для быстрого и незаметного крестного знамения – настолько девушка походила на тех невест из волшебных сказок, которых магия какого-нибудь демона пробудила от вечного сна для того, чтобы они погубили душу живого человека. Даже она сама не вполне отдавала себе отчет, действительно ли роковой миг грядет въяве, или это всего лишь продолжение давнего кошмара…
Согласно былым традициям версальского двора свадьба совершалась ночью, при свете факелов, которые несли поселяне, и десятков толстых свечей, потрескивавших в часовне у настоящей стены из цветов. Пришлось разорить окрестные сады и лишить их всего, что распускалось белыми лепестками, чтобы отпраздновать открытие восстановленной часовни, которую все чтили, а также в честь невесты, в благодарность за то, что она потребовала ее открыть. Целый вал белоснежных роз, флоксов и бледно-розоватых пионов поднялся и хлынул на приступ старинного свода, каменного алтаря и статуи святого покровителя всех странствующих, каковую по этому случаю очистили от многих слоев копоти и заново раскрасили.
Но Гортензия не замечала этого великолепия. Она видела лишь тонкий траурный силуэт Этьена, ожидающего ее в ароматном гроте. Этьена, не любимого ею и не любящего ее, которому она через мгновение поклянется в любви, послушании и верности на всю жизнь… Она даже не испытывала радости, вступая в часовню, которая некогда так ее заинтриговала…
Теперь она стояла одна перед Этьеном. Маркиз выпустил ее руку и отступил к неразличимой толпе приглашенных. Отец де Комбер, облаченный в белую ризу с рассыпанными по ней узорами, переливавшимися всеми красками, словно майский луг, сопровождаемый двумя служками, торжественно спустился к юной паре. Настало решающее мгновение, от которого будет зависеть вся жизнь…
Оцепенение, державшее ее в плену с самого утра, когда она приехала в Лозарг, сейчас внезапно рассеялось, сменившись паническим страхом. Она с внезапной живостью закрутила головой, растерянно вглядываясь в лица присутствующих, ища тень того, кого – и она это прекрасно понимала – здесь не найти. Жана не было. Он забыл ее, покинул… О, если бы он мог появиться в этот миг, с каким счастьем она повернулась бы спиной к усыпанному цветами алтарю, к равнодушному и враждебному жениху и бросилась к нему, не думая о том, какой это произведет переполох, не заботясь о последствиях такого шага… Но за ее спиной теснились неизвестные люди, и ее затуманенному слезами взгляду все они представлялись на одно лицо. Какие-то белые пятна, ничего не значащие… чужаки, зеваки, пришедшие поглазеть, даже не ведая, что ей приходится испытывать в эту роковую минуту. А представь они себе, что с нею происходит, это ничего бы не изменило. Они здесь не для того, чтобы помочь ей, а просто чтобы смотреть…
Голос каноника доходил до нее, словно из глубины колодца. Он предлагал Этьену ответить на ритуальный вопрос, и Гортензию охватила неясная надежда. Что, если он ответит «нет»? Если он осмелится поступить, как мужчина, и покончить ради них обоих с этой комедией? С остановившимся сердцем она ждала во внезапно наступившей тишине. Молчание длилось, и, быть может…
– Да, – сказал Этьен. Небесный свод снова сомкнулся над ней.
– А вы, Гортензия, – обратился к ней каноник, – согласны ли вы взять в мужья Этьена, присутствующего здесь, и любить его…
Он пробубнил освященную традицией формулу с начала до конца. И снова в ее душе ожило искушение сорвать торжество. Слова падали одно за другим. Одно… еще одно, потом третье… И внезапно Гортензия получила ответ на терзавшие ее сомнения; она должна была бы расслышать его еще утром, когда по приезде ей вручили письмо от преподобной Мадлен-Софи, первый отклик на ее давние призывы о помощи. «Надо покорствовать воле Всевышнего. Лишь следуя ей, мы обретаем душевный покой, особенно если это кажется нам трудным и даже жестоким делом. Все отрады божественного утешения ожидают того, кто спасает себя под сенью Послушания….»
Это письмо вместо того, чтобы успокоить ее, как, видимо, желала святая женщина, лишь придало силы ее отчаянию. Послушание! Воля Всевышнего! Воля короля! Воля маркиза! Не слишком ли много спрашивается с жалкого существа, над которым столько власти? Но теперь, у подножия алтаря, где у нее снова потребовали послушания, ее собственная воля придала ей решимости: та воля, которой она подчинит всех и вся, используя последнее оружие, оставленное ей: показную покорность. Если надо, она не остановится даже перед лицемерием, только бы достичь единственной цели, достойной ее: права распоряжаться собой и своей жизнью. Если в любви ей отказано, она по крайней мере добьется свободы! Любой ценой!
Вдруг она ощутила, что ее обволакивает всеобщее молчание. Тишина была полна ожидания: все затаили дыхание. Каноник ждал ответа на давно заданный роковой вопрос… И тут, гордо вскинув голову, Гортензия улыбнулась с милой любезностью.
– Да, – с вызовом произнесла она.
От вздоха облегчения, который испустил священник, могли бы погаснуть все свечи; громовым торжествующим голосом он объявил молодую чету соединенной узами брака, и они склонились под его благословение.
Как он был бы удивлен, если б смог прочитать, что за мысли роились в светловолосой голове юной супруги, пока он поднимался к алтарю, чтобы отслужить мессу. Преклонив колена на подушечку из красного бархата и опустив глаза на обернутый кружевами букет роз, который держала в руках, Гортензия принялась строить планы: первое, что надлежит сделать, это тотчас же выехать из Лозарга вместе с Этьеном, увы, отныне – ее мужем. Если все, о чем ей говорили, верно и особенно если она еще сохранила остатки влияния на своего кузена, ей не слишком трудно будет убедить его отправиться вместе с нею в Париж. Конечно, без какого бы то ни было промедления! А почему бы и не завтра?..
После окончания мессы рука, которую она положила на локоть Этьена, была совершенно спокойна. Они вышли из часовни. Их появление под аркой узкого крыльца было встречено долгими приветственными криками. Все жители соседней деревни и округи собрались сюда, чтобы отпраздновать событие, которое должно было бы покончить с многолетним одиночеством Лозаргов. Кроме того, эти крики послужили сигналом зажигать костры. Между часовней и замком их было разложено целых четыре, они вспыхнули разом, и музыканты заиграли веселую мелодию на местных старинных инструментах, являвшихся чем-то вроде сочетания шарманки и виолы.
И в первый раз Этьен взглянул на свою жену.
– Игры и забавы начнутся только после того, как мы откроем праздник. Вы идете?
Вместо ответа она одной рукой подхватила шлейф, тянувшийся за ней пенистой белой волной, подала ему другую, и оба пустились в быстрый танец во главе цепочки, отплясывавшей фарандолу. Следуя порывистому ритму мелодии танцоры змейкой петляли между костров, поджидая, пока языки пламени перестанут так высоко подниматься к небу. Вдруг Этьен остановился.
– Мы сейчас прыгнем, – сказал он и, не дожидаясь ответа, подхватил ее рукой за талию и попытался увлечь к огню, но тут на их пути встал маркиз.
– Надеюсь, вы не собираетесь теперь прыгать?
– Почему бы и нет?
– Это было бы безумием. Огонь еще слишком высоко горит, кружева легко могут вспыхнуть!
Лицо Этьена исказила гримаса ненависти, с которой он не сумел совладать:
– Вы, как я вижу, весьма осведомлены в том, насколько легко загораются кружева? Полагаю, что этими знаниями вы обязаны моей матери?
В ужасе Гортензия переводила взгляд с отца на сына, видя, насколько взаимная враждебность сблизила столь непохожих мужчин. Они так ненавидели друг друга, что это придавало им сходство… На мгновение ей показалось, что маркиз вот-вот ударит сына. Но Фульк де Лозарг слишком хорошо владел собою, чтобы допустить подобную выходку на людях, тем самым погубив и празднество, и ту симпатию, которой он так недавно стал пользоваться у окружающих, к немалой своей выгоде.
– Теперь, – холодно произнес он, – не время и не место семейным раздорам! Вы не в себе, и я давно об этом знаю, но по крайней мере сегодня постарайтесь вести себя как разумный человек. Мы продолжим наши объяснения позже…
Именно в этот миг Гортензия представила себе, во что выльются ближайшие дни, и подумала: настал подходящий момент подвигнуть вперед осуществление ее прожекта.
– Дядя… – начала она. Однако он тут же поправил ее:
– Отныне и впредь вам придется называть меня отцом. Не забудьте, что с сегодняшнего дня вы – моя дочь…
Она не ожидала этого и сразу почувствовала, что не сможет произнести слово «отец». Но, не желая его задеть, она счастливо извернулась, найдя лазейку, и с виноватой улыбкой произнесла:
– Все так, но надо дать мне время привыкнуть. Я только хотела вам сказать, что мне желательно отправиться в Париж, и как можно скорее. Разумеется, вместе с Этьеном. Поскольку теперь он мой муж, я думаю, настало время показать его совету банка. Ко всему прочему, я весьма удивлена, что не вижу здесь поверенного моего отца, господина Верне…
– Господин Верне более не принадлежит к числу служащих банка Гранье. Я забыл предупредить вас, что король назначил туда нового управляющего. Успокойтесь, – прибавил он, видя, что она готова запротестовать, – речь идет о бывшем друге вашего покойного отца, принце де Сан Севере, в прошлом – бонапартисте, впрочем, весьма близком к Орлеанской ветви королевского семейства.
– Но по крайней мере меня могли бы известить. Я с большим уважением отношусь к господину Верне, и отсюда следует, что мне еще настоятельнее необходимо отправиться с супругом в столицу, чтобы уладить там мои дела.
Смех маркиза неприятно отдался в ее ушах.
– С вашим супругом? Дорогая, он совершенно неспособен быть вам хоть чем-либо полезным в столь важных обстоятельствах. Что касается вашего отъезда в Париж… Здесь нет повода для спешки. Напротив, мне кажется, вам пора узнать, каковы истинные причины, вынудившие меня навязать вам этот столь неприглядный, по вашему мнению, союз. Лозаргу надобен наследник, и вы оба останетесь здесь до тех пор, пока он не появится на свет. После этого я дам вам полную свободу отправляться, куда вам будет угодно.
И пока Гортензия, у которой перехватило дыхание от ярости и разочарования, ни слова не говоря, сверлила его глазами, он снова разразился смехом:
– Да что вы в самом деле! От вас ведь потребуется лишь несколько месяцев терпения? Вы же, как я понимаю, хотите иметь детей? Так вот, чем раньше вы наградите меня внуком, тем скорее отправитесь в столицу. Думаю, дражайший мой Этьен, что было бы уместно посоветовать вам взяться за дело этой же ночью. Дети, зачатые в радости, всегда самые удачные! Остается надеяться, что вы умеете их делать!
Этьен мертвенно побледнел так, что Гортензии в испуге почудилось, что он вот-вот рухнет к их ногам. Действительно, он зашатался, как молодое деревцо под ветром, и она инстинктивно вытянула руку, чтобы его поддержать. Но внезапно он повернулся к ним спиной и побежал в направлении замка.
– Как вы можете так его унижать? – возмущенно вскричала она. – Это же ваш сын!
– Случаются моменты, когда я начинаю в этом сомневаться. Он – порядочный олух. Что касается вас, я нахожу, что вы слишком добры, вставая на его защиту. Не вступись я – он бы бросился с вами прямо в огонь…
– Неужели вы могли вообразить что-либо подобное? Надо быть вовсе не в своем уме.
– Так именно об этом я вам и толкую. Поверьте, он вполне способен подвергнуть вас риску ужасающей смерти только для того, чтобы мне досадить. Но хватит. Забудем об этом, вам пора идти сажать ваш можжевельник. Все уже готово, вот и кузина как раз идет сюда вместе с нашими друзьями. Однако же вам придется проделать все это одной.
И вправду, мадемуазель де Комбер с лопатой в руках появилась перед новобрачной. В нескольких шагах от нее уже лежал кустик у ямы, вырытой Пьерроне, который стоял тут же, готовый прийти на помощь, если девушка окажется слишком неопытной в этом деле. Но Гортензии теперь не терпелось поскорей покончить с церемонией. Бестрепетной рукой она взяла растение, установила его в яме и засыпала корни землей так, словно всю жизнь только этим и занималась. Окружающие сопровождали ее действия рукоплесканиями. Закончив, она вылила на куст ведро воды, схватила бокал вина, который ей предложили выпить за здоровье будущих Лозаргов, и разом осушила его под восторженные крики, прозвучавшие с удвоенным пылом.
– Она одна посадила можжевельник и выпила вино по-мужски, – объяснила столь бурное восхищение Годивелла, игравшая здесь роль местной пророчицы. – Мальчики, которые от нее родятся, станут здоровыми парнями и не посрамят родных мест!
– Ты права, Годивелла, – подбавил жару маркиз, чье лицо, ярко освещенное пляшущим светом костров и факелов, излучало невероятное тщеславие. – Выпьем за новую графиню де Лозарг и за всех будущих Лозаргов!
Эти слова послужили призывом ко всеобщему пиршеству. Между замком и часовней расставили столы и стойки с закусками, выкатили несколько бочек. Появились цельные окорока, горшочки со свиным паштетом, головы сыра, сдобные булочки с тертым сыром и сладким творогом, пирожки с рубленым мясом, запеканки с мелко нарезанным салом. С ними соседствовали «пунти» и горские колбасы, пироги с начинкой из всего, что дает природа в это время года, и еще с черносливом, изюмом, вареньями, а также леденцы и торты с фруктами. В перерывах между танцами и прыжками через костры, пламя которых стало не таким высоким и уже не представляло опасности, поселяне подходили сюда подкрепиться и выпить за здоровье новобрачных, святого Иоанна и святого Христофора…
У Гортензии слегка кружилась голова, поскольку первый в ее жизни бокал вина, как ей показалось, сильно подкрепил ее, а посему за ним последовало два других. Это было той малостью, которой она пыталась заглушить новое разочарование: необходимость остаться в замке вплоть до рождения ребенка. Будет ли когда-либо положен предел самодурству маркиза? По крайней мере последнее его условие казалось ей невыполнимым. Дитя, как она считала, могло быть только плодом любви. А она не любит Этьена, и с недавних пор ей стало казаться, что Этьен презирает ее почти так же, как ненавидит отца. Его попытка увлечь ее в огонь была безрассудной выходкой или же на самом деле покушением? По словам маркиза, выходило, что юноша хотел покончить с собой и с нею. Но гораздо легче поджечь легкое платье, чем суконный сюртук… Так, может, Гортензия и намечалась единственной жертвой?..
По совету Дофины, обеспокоенной необычным блеском в ее глазах, она отщипнула кусочек пирога и почувствовала, как действие вина ослабело. Впрочем, ее ум был достаточно ясен, чтобы помнить: вскоре, быть может, уже вот-вот, ее поведут в комнату, бывшую ее спальней, где ее ожидает супруг. И что ей нечего ожидать никакой радости от этой близости…
Оставалась одна надежда: Этьен куда-то убежал и исчез. Быть может, он этой ночью не вернется? И она ляжет спать одна? Вот это стало бы наилучшей из новостей…
Но увы, вопреки поверью, будто ночь на Иванов день благоприятна для исполнения всех надежд и ожиданий, ей было предначертано, что ни единому из ее желаний не суждено сбыться. Гортензия как раз отвечала на поздравления маленького аббата Кейроля и подошедших вместе с ним влиятельных жителей деревни, когда появилась Дофина в сопровождении Годивеллы с факелом в руках и нескольких дам. Это пришли за ней, чтобы отвести ее в опочивальню.
– Так рано? – попробовала воспротивиться Гортензия. – Разве мне не позволено потанцевать на собственной свадьбе?
– Ваш свекор считает, что вам будет лучше подняться к Этьену. Ему и так было непросто отловить его, а теперь он держит молодого человека под присмотром, пока того готовят к этой ночи!
Девушка не смогла скрыть гримасу раздражения, что не укрылось от вдовствующей графини де Сент-Круа.
– Новобрачный, которого надобно сперва изловить, а потом держать под надзором, его суженая, предпочитающая танцевать и оттягивающая время встречи с супругом? И вы, Дофина, продолжаете утверждать, что вестники любви и купидоны верховодят на этой свадьбе?
– Уверяю вас, что к завтрашнему утру все устроится как нельзя лучше! Эти дети созданы, чтобы поладить друг с другом!
Что до ее самой, Гортензия весьма сомневалась в этом. Казалось, ничего не осталось от той особой нежности двух заговорщиков, что объединяла ее и кузена. Со времени помолвки он относится к ней как к врагу. И вот только что… При воспоминании о том, что могло произойти, девушку стал бить озноб. А меж тем ее уже ввели в ее комнату, превращенную в супружескую спальню. Голубая штофная ткань производила впечатление удобства и, более того – изысканности, здесь все переменилось, только мебель осталась та же, хотя и с некоторыми добавлениями. Однако Гортензия не была уверена, что новая обстановка ей нравится больше прежней. Зеленые обои, хранившие отблеск девичьих грез ее матери, как выяснилось, были ей дороже, чем она полагала… Несмотря на обилие цветов, громоздившихся повсюду, теперь комната показалась ей чужой. Она принадлежала той неизвестной женщине – графине де Лозарг…
Чуть позже, облаченная в просторную ночную рубашку из батиста в мелких складочках, с тщательно расчесанными волосами, свободно лежащими на спине, она устраивалась в постели, которую для нее раскрыли. Эта постель была роскошна, но новые льняные простыни и особенно широкие кружева, украшавшие края и покрывавшие наволочки, делали ее неудобной, почти неприятной. Вокруг нее дамы переговаривались, восторгаясь свежестью и гладкостью ее кожи и особым светлым блеском волос. Только что Дофина прошептала ей на ушко несколько слов, имеющих вид советов, которые молодой девушке надлежит выслушать перед брачной ночью. Гортензия угадывала у всех этих женщин какое-то одинаковое, общее для них волнение, какую-то дрожь предвкушения будущих утех любви. Они совершали все приготовления к ним с неким религиозным рвением. Они видели себя жрицами древнейшего из культов, но сама Гортензия, устало подчиняясь почти ласковым касаниям их рук, не испытывала ни волнения, ни нетерпения. Ее тело было столь же холодно, как и сердце, и, ощущая это, она испытывала благодарность к Годивелле за ее молчание, в котором ей мерещилось тайное сочувствие тому, что творилось в ее душе. Старая кормилица удовольствовалась тем что, подготовляя постель, вела себя совершенно так же, как и в прочие дни. Вот для нее-то кровать не служила алтарем. Она была кроватью – и только!
Дамский лепет замер, когда в спальне появился маркиз, ведя чуть ли не на поводу Этьена, чью вялость и уныние заметил бы даже слепец. Было ясно видно, как рука маркиза, сжимавшая руку молодого человека почти под мышкой, направляла его шаги. Одновременное появление отца и сына повергло Гортензию почти в столбняк: она никогда бы не могла себе представить, что на ее свадьбе будет разыгран подобный спектакль в духе старинных придворных обычаев Версаля. Тем более что Этьен появится в малиновом шелковом халате с вышитыми на нем синими и красными попугаями на маленьких зеленых деревьях – тоже по моде прошлого века.
Фульк де Лозарг подвел свое поднадзорное чадо к подножию кровати и несколько задержался, созерцая очаровательную невестку, золотоволосую, со стыдливым румянцем смущения, что проступил под его дерзким взглядом, скользнувшим по ее шее до груди и плеч, полуприкрытых простыней. Мадемуазель де Комбер приметила замешательство Гортензии.
– Пойдемте, кузен, оставим детей наедине друг с другом. Теперь здесь стало слишком людно…
– Вы правы, Дофина, – со вздохом откликнулся маркиз. – Однако, если позволите, не удержусь и скажу, что в этот миг завидую собственному сыну! Новобрачная… воистину хороша!
Он подошел к маленькому столику, украшенному букетами роз, на котором стояла корзинка с фруктами, пирожками и вином, налил себе бокал, затем вернулся к кровати и, подняв его высоко над головой, так что жидкость в хрустальной глубине хрупкого сосуда заискрилась, как огромный рубин, провозгласил:
– Я пью за вас, графиня де Лозарг! За любовь, которую вам суждено познать, за страсть, что сделает вас женщиной. Я пью за дитя, за всех детей, что родятся от вас!
Он залпом осушил бокал, неожиданно для всех метнул его в мраморную каминную доску и под звон осколков почти бегом кинулся из комнаты. Женщины тотчас последовали за ним. Дверь затворилась за последней шелковой юбкой, и комната, освещенная единственной свечой ярого воска, оставленной на ночном столике, погрузилась в полумрак.
Гортензия и Этьен очутились наедине, лицом к лицу: она, сидя в постели, он, стоя у изножья кровати, и не находили, что сказать друг другу. Но внезапно Гортензия почувствовала, как в ее душу проникает нечто похожее на жалость, Этьен выглядел страшно измученным. В его глазах застыла бесконечная тоска, зрелище которой казалось еще тягостнее в сочетании с пестрым халатом. Он созерцал ту, что отныне стала его женой, со смесью ужаса и отчаяния…
Через какое-то время он в расстройстве чувств развел руками, повернулся на каблуках и отошел к очагу, где присел у еще горевшего огня. Тотчас Гортензия вскочила, накинула легкий домашний халатик в цвет ночной рубашки, сунула ноги в домашние туфли и, в свою очередь наполнив стакан вином, подала его своему странному супругу.
– Выпейте, Этьен! Мне кажется, что вам это совершенно необходимо!
Он посмотрел на вино, не беря бокал в руки.
– Мне ничего не нужно, кроме покоя! Я бы хотел, чтобы меня оставили в покое! Я бы хотел…
Он вырвался из тисков кресла с таким видом, словно подлокотники пытались его удержать, и принялся бегать по комнате, наталкиваясь на невидимые препятствия, спотыкаясь и путаясь в полах своего немыслимого халата, хлопавшего, обвиваясь у ног, словно знамя безумца. Гортензия поставила бокал на место и подошла к нему в ту минуту, когда он, рыдая, рухнул на кровать в сильнейшем нервном припадке. То чрезвычайное напряжение, в котором он находился последние недели, внезапно отпустило его, оставив на милость его собственных сил. А их было ох как мало…
Не слишком понимая, что следует делать, Гортензия сперва подумала, что лучше дать ему выплакаться. Но рыдания грозили смениться настоящими конвульсиями. Этьен корчился на стеганом одеяле из синего камчатного полотна, стеная и бормоча бессвязные слова. Девушка испугалась, что его сейчас услышат, снова явится маркиз, и всегдашняя грубость его манер лишь усугубит положение бедного страдальца… Она огляделась вокруг, приметила за полуоткрытой дверью туалетной комнаты большой кувшин с холодной водой, побежала к нему с полотенцем и, намочив его, приложила к голове Этьена.
Воду принесли из колодца. Она была очень холодна, и после того, как Гортензия дважды сменила влажную повязку, Этьен понемногу успокоился… Когда он, промокший до нитки, поднялся. Гортензия решила просушить его одежду. Он беспрекословно повиновался и лишь молча поднял на нее голубые глаза, из которых все еще продолжали катиться слезы. Наконец он выпил немного вина.
– Спасибо, – со вздохом промолвил он. – Похоже, вы весьма одарены талантом ухода за больными. Из вас, несомненно, вышла бы прекрасная жена и еще лучшая мать…
– Но я и так ваша жена, – тихо сказала она. – А если господь нам поможет, надеюсь стать и матерью…
– Ну, уж в любом случае не с моей помощью. Отныне и впредь вы – графиня де Лозарг, но никогда вам не стать моей женой в том смысле, в каком это обычно понимают.
– Почему? Разве… вы меня так презираете? А ведь до того, как я повредила ногу, мы были друзьями. Вы доверяли мне, и, кажется, нас объединяла некоторая взаимная склонность. А ныне вы, кажется, полны враждебности ко мне. Можно подумать, что я перед вами провинилась!
– Я не презираю вас… Напротив!.. Но правда и то, что я сердит на вас.
– Почему?
– Потому что вы меня предали… обманули! Вы обещали сделать все, чтобы оказаться далеко отсюда. Вы утверждали, что изо всех сил станете противиться желаниям моего отца… И вы даже не боролись.
– Вы несправедливы. Мне не повезло, вот в чем дело. Я хотела бежать, и вы знаете, что со мной приключилось. Я надеялась найти убежище у моей двоюродной бабки, мадам де Мирефлер, и узнала, что та умерла в Авиньоне. Мне нужны были время и помощь. Куда я могла пойти, не подвергая кого-либо опасности? Что можно было поделать, когда есть королевское повеление? А вы, Этьен, почему вы согласились на этот брак? Вы могли бы отказаться.
Этьен немного помолчал. Он встал с кровати и подошел к камину. Стоя перед очагом, он протягивал к огню бледные руки, казавшиеся хрупкими из-за широченных рукавов. Он беспокойно вглядывался в язычки пламени, словно прося у них помощи, а может, ответа…
– Потому что, не согласись я, вы были бы уже мертвы! Он… пригрозил убить вас, если я не решусь дать вам свое имя.
– Убить меня? Но это же ни с чем не сообразно! Разве ему тогда не пришлось бы отказаться от всех планов? Полная бессмыслица!
– Вы так думаете? Несомненно, он предпочел бы законный путь. Кроме того, ваша смерть взбудоражит тех, у кого уже есть кое-какие подозрения, вызовет тьму вопросов. Во всем этом имеется доля риска, которой отнюдь не следует пренебрегать, несмотря на изумившее всех покровительство короля, полученное таинственным для меня способом, невероятным для человека, никогда не покидавшего своей норы! Но если бы вы исчезли, это никак не помешало бы исполнению его планов. Разве он – не единственный ваш наследник?
Гортензия раскрыла рот, но не смогла издать ни единого звука, словно вдруг оказалась в чьем-то кошмарном сне. Несказанный ужас затопил ее душу, сковал нервы и даже дыхание. Хватая ртом воздух, она повалилась на кресло, прижимая руки к груди. Теперь настала очередь Этьена прийти ей на помощь.
Опасаясь, что она потеряет сознание, он похлопал ее по ладоням, нашел на ночном столике флакон с нюхательной солью, заботливо оставленный мадемуазель де Комбер, и поводил им под носом Гортензии, которая, чихнув, пришла в себя. Взгляд девушки, обращенный к нему, был так растерян, что Этьен не мог сдержать улыбки.
– Да нет, я не сошел с ума, дорогая Гортензия! Все, сказанное сейчас, правда! Мой отец – убийца. Он убил мою мать, чтобы завладеть жалким наследством, которое она не спешила отдать в его распоряжение, желая сохранить что-нибудь и для меня. Для меня, которого он терпеть не может! Он убил аббата Кейроля за то, что святой отец отказал ему в отпущении грехов и после смерти матери предал анафеме. И если бы он не находился безвыездно здесь в прошлый Новый год, я был бы убежден, что именно он убил ваших родителей! Состояние вашего отца, да будет вам известно, давно уже сводит его с ума. Годы и годы он мечтает о нем! Он жаждет его! И сметет с пути всякого, кто попытается помешать ему завладеть этим богатством!
Горестное молчание, повисшее в комнате, казалось еще более безнадежным от песен, радостных криков, музыки – ярких звуков простонародного ликования, долетавших сюда из другого, казалось, настоящего, живого мира, не подозревающего о той драме, что разыгрывалась за его толстыми стенами…
– Ну что ж, – помолчав, сказала Гортензия. – Теперь ему остается только убить меня! А затем и вас, ведь по закону с сегодняшнего дня все мое достояние принадлежит вам!
– Он не так глуп. Это еще опасно, потому что слишком рано… Тех людей, что в Париже блюдут ваши интересы, быть может, окажется трудно заставить замолчать. Ныне мы поженились, и он считает, что победа уже у него в руках. Ему потребуется лишь немножко терпения… Надо только подождать, пока не появится наследник, которым он сможет гордиться, ребенок, над которым он будет иметь полную власть… Вот почему вы никогда не станете моей женой не по имени, а по существу!
– Что вы хотите этим сказать?
– Я думал, что ясно выразился. Мы будем жить вместе, как брат и сестра, ничего больше! Он никогда не получит ребенка, которого заранее обожает… который, возможно, будет на него походить! Поймите же, Гортензия, я отказываюсь производить потомство потому, что не желаю создавать еще одно чудовище по его образу и подобию! Мы – вы и я – станем последними из Лозаргов!.. Но он этого не узнает! Он станет ждать день за днем, месяц за месяцем, год за годом, он так и не услышит благословенной для него вести! Он будет посматривать на вашу талию, проверяя, не растет ли живот! А я наконец буду счастлив. По крайней мере какое-то время. Я буду…
– А вы не боитесь, что он устанет ждать? – холодно спросила Гортензия.
Ее вопрос охладил энтузиазм Этьена, начинающий переходить в бредовые видения.
– А что он может сделать? – едко спросил он. – Прибегнуть к насилию? Самому сделать вам ребенка? Что ж, это желание возникло у него только что, когда он вас разглядывал.
– Замолчите, Этьен, вы не в своем уме!
– Вы думаете, я сумасшедший? Да нет же… До меня доходили кое-какие слухи. Мне известно, что он любил свою сестру противоестественной любовью… а вы так на нее походите! Ах, как бы ему хотелось самому жениться на вас! Какое возмездие! Какая победа над той, что ему некогда изменила!..
Зажав руками уши, Гортензия бросилась к окну. Слишком много ужасов открылось ей в этот вечер, слишком много кровавых струпов, которые сдирали с язв, так что из-под них вырывался гнилостный смрад, казалось, заполнявший всю комнату. Ей безумно захотелось вдохнуть чистого воздуха. А воздух этой июньской ночи был божественно сладок, исполнен благоуханий. Лес поднимал к ней свои ветви, овевая запахом сосновой смолы. Наверное, все травы лесные и луговые, благотворные растения, которые собирают старухи, колдуны и костоправы, пользуясь покровительством этой волшебной ночи, чтобы потом готовить из них эликсиры счастья и любви, – все эти травы доверили ветру донести до нее свое умиротворяющее ароматное послание.
За ее спиной Этьен молчал. Без сил рухнув в кресло, он завладел графином с вином и, более не сказав ни слова, методично, стакан за стаканом, опустошал его. А у Гортензии не хватило смелости его остановить. Опьянение, когда оно придет (иначе и быть не может), подарит ему хотя бы забвение во сне, а ей – несколько мгновений одиночества, так нужных для того, чтобы все обдумать.
Что ей делать с этим слабым и упрямым юношей, действия которого совершенно невозможно предугадать? В Париже все бы, возможно, обошлось, но здесь, запертые в этих стенах наедине друг с другом, добавляя день ото дня новые подробности к своим мрачным выдумкам, они дойдут до самого дна ненависти, тревожных ожиданий и ужаса… Что делать? Уехать! Для нее только в этом и был выход, спасение от жизни взаперти. Ведь Жан, единственный человек, еще привязывавший ее к бренной, жестокой земле, исчез…
Что это? Может, ей показалось оттого, что она слишком долго думала о нем? Она увидела, как он идет там, вдали, по опушке леса, направляясь от часовни к реке. На секунду ее сердце перестало биться. Счастье ослепило ее: она так надеялась вновь увидеть его!.. Он медленно брел, низко опустив голову, – он, умевший так горделиво вздергивать подбородок! Но такой бесшумный скользящий шаг, похожий на поступь волка, был только у него. Именно по походке она его и признала, так как внезапно прониклась уверенностью, что не грезит. Это Жан, точно Жан. Он появился так близко… и теперь так бесконечно далеко!
Она не смогла совладать с порывом сердца. Забыв об Этьене, который, впрочем, уже засыпал, она бросилась из комнаты, бегом спустилась по лестнице, словно белое пламя, вырвалась из дверей замка, чуть не сбив с ног Годивеллу, со своего излюбленного места смотревшую, как приглашенные пляшут и веселятся. От удивления у той отнялся дар речи, но Гортензия, вовсе не желая, чтобы ее останавливали, расспрашивали или сопровождали, бросила через плечо:
– Мне нужно немного подышать свежим воздухом! Я сию же минуту вернусь!
И вот она уже завернула за угол замковой стены. Там вдали у лесной опушки все еще виднелся силуэт Жана. Он направлялся к гроту, и Гортензия удержалась от того, чтобы позвать его, не желая привлекать ничьего внимания. Она просто ускорила шаг, придерживая руками, чтобы не мешал бегу, легчайший батист, развевающийся белоснежным облаком вокруг нее. Ночь была светлая и теплая, небосвод, усыпанный звездами, сверкал, словно диадема восточной царицы, а прохладная трава стелилась под ноги девушки, как волшебный ковер. Теперь Жана уже не было видно, его поглотила лесная завеса, но Гортензия шла к нему столь же уверенно, словно ее и одинокого скитальца соединила незримая нить. Она достигла реки и заметила мужчину в ту минуту, когда он проходил мимо грота, около которого его поджидал лежавший на дороге волк. Он почесал зверя за ушами, затем вынул из кармана свисток и издал краткий, но пронзительный свист, разнесшийся далеко по округе. С запада на него откликнулся волчий вой, потом какой-то волк отозвался с юга, затем еще один. Гортензия поняла, что волкам назначено место встречи и они спешат на свидание со своим повелителем. И поскольку Жан вновь пустился в путь, она позвала его, с ужасом сообразив, что за ее спиной может появиться кто-то из хищников.
Жан остановился. Он, должно быть, колебался, но она закричала громче:
– Жан!.. Жан, подождите меня!..
Он смотрел, как стремительно она приближается, будто белый туманный призрак, почти парящий над круто спускающейся тропой. Он расставил руки, чтобы задержать ее, поймал буквально на лету, когда, не в силах остановиться, она чуть не упала с обрыва в реку, и крепко прижал к себе.
– Я было подумал, что вы привидение или эльф. Но предпочел не рисковать и не дать вам либо вашему призраку полететь прямо в поток.
Он уже отстранился от нее со всей возможной нежностью, но она изо всех сил вцепилась в его плечи, не давая уклониться от ее взгляда.
– Почему? – вскричала она. – Почему я вижу вас снова только сейчас?..
– Потому что я поклялся не встречаться с вами до вашей свадьбы…
– Перед кем? Кому вы клялись в этом?
– Умирающему старцу! Человеку, знавшему, отчего и по чьей вине он умирает.
– Аббату… аббату Кейролю?
– Да, он послал за мной, когда понял, что маркиз повелел его уморить. И самым подлым способом: с помощью пирога, испеченного Годивеллой, который привез ему Гарлан.
– Вы хотите сказать, что Годивелла – отравительница? – негодующе воскликнула Гортензия.
– Конечно же, нет. Она сделала какой-то пирог из тех, до которых старик был охоч. Но между печью в ее кухне и столом в Шод-Эге достаточный путь, чтобы кое-что добавить в стряпню… Аббат приоткрыл мне глаза на множество тайн. И на то, что нет для вас иного спасения, кроме этой свадьбы. А я не мог вынести мысли, что с вами что-нибудь случится…
– А мысль о том, что меня потащат в одну кровать с Этьеном, вас не тяготила? По крайности, вы могли бы мне все это рассказать, а не оставлять меня грызть локти вдали от вас и без всяких известий. Разве вы не знали, что я была готова бежать с вами куда угодно, в самую непроходимую чащу, в самую жалкую волчью нору? Только бы подальше отсюда, от этого человека, у которого на уме только мое состояние.
Он все еще пытался оторвать ее от себя, но она лишь теснее прижималась к нему…
– Вам не вынести такой доли. Вы настоящая госпожа, тонкая и нежная, созданная для шелков, бархата, кружев, для жизни в стенах красивого жилища. А я бы не вынес зрелища нищеты, иссушающей, уродующей вас… Вы такая прекрасная! Только что в часовне я глядел…
– Неправда! Вас там не было. Я бы почувствовала. Я так вас искала…
– Тем не менее я там был. Над алтарем, на колокольне, откуда я мог все видеть. Но видел только вас. Вы были красивы, как ангел…
– Замолчите! Да замолчите же! Вы ничего не знаете обо мне, вы ничего не поняли! Я люблю вас, Жан, и только вас. Мне нужны только вы! А не атлас, не спокойная жизнь, не красивое жилище! Вы, вы один! О Жан, почему вы меня покинули?
Он перестал бороться с ней, и она, воспользовавшись этим, скользнула в его объятия, припав головой к его плечу, заставляя вдыхать запах ее волос, и он стал тихонько гладить их робкой, неуверенной рукой.
– Я не покидал вас, Гортензия. Напротив, я вернулся, чтобы охранять вас. Но надо понимать, что не всегда возможно осуществить то, о чем мечтаешь… Я лишь одинокий горемыка…
– Вы тот, кого я люблю!
– Я всего только дикарь…
– Вы тот, кого я люблю!
– Всего лишь человек без будущего… и даже без прошлого, потому что у меня нет отца.
– Вы тот, кого я люблю… Жан, Жан, разве вы не поняли, что мы от начала времен созданы друг для друга? Моя мать однажды сказала мне, что у каждого из нас где-то в большом мире есть человек, предназначенный лишь для него одного. Для меня – вы такой человек. И мне кажется, я почувствовала это с нашей первой встречи, там, в лесу, среди волков. Помните?
– Да. Тогда мы были вдвоем, среди них. Как сейчас. Смотрите!
Действительно, их окружало кольцо волков. Со стоящими торчком ушами и блестящими глазами они окружали скалу, на которой восседал Светлячок, игравший среди них роль предводителя.
– Так и есть, – сказала Гортензия. – Все очень похоже на ту первую ночь. Только без холода, снега… и страха, который тогда меня измучил.
– И того, что теперь вы – супруга Этьена де Лозарга…
– Нет! Я не его супруга. И никогда ею не стану.
– Как так? Конечно, странно видеть вас здесь в первую брачную ночь. А что же делает этот недоумок?
С радостью Гортензия различила в его голосе дрожь ярости и ревности.
– Спит! Он уснул, оттого что выпил слишком много вина! Жан… эта ночь принадлежит нам. Я хочу стать вашей, и только вашей, женой. Я хочу принадлежать вам одному.
Она привстала на цыпочки, чтобы дотянуться до его губ, и, касаясь их, прошептала слова, которые обожгли ему душу:
– Они хотели, чтобы я стала дамой из рода Лозаргов. Но ведь вы тоже один из них! Сделайте меня вашей супругой, Жан… Я хочу быть вашей всем телом, ведь душой я принадлежу вам уже давно…
Ценой нечеловеческих усилий ему и на этот раз удалось отстраниться, отбросить ее от себя. Она потеряла равновесие и упала в мягкую траву.
– Возвращайтесь к себе, Гортензия! Не искушайте меня! Не дразните демона, сидящего во мне и взывающего к вам!.. Не искушайте! Вы не имеете права.
– У меня все права, их дала мне моя любовь. Я буду искушать вас до тех пор, пока вы не поддадитесь искушению.
Движением, исполненным грации, она приподнялась, распустила бант, удерживавший легкий пеньюар из батиста и кружев. Он соскользнул с ее плеч на траву и развернулся, словно лепестки белой розы… Голос девушки стал сладостен и бесконечно ласков:
– И вы поддадитесь, Жан, Князь Ночи. Если только не сбежите, вы придете ко мне…
Распущен еще один бант, новое облако скользит и опускается… С остановившимся сердцем Жан увидел перед собой изящную статуэтку из живой плоти, которую звездный свет окружил серебристым сиянием. И эта статуэтка протягивала к нему руки, поднимаясь и выходя из молодой травы, подобно Венере, появляющейся из вод морских. Он попытался закрыть глаза, отринуть соблазнительное видение. Но поздно, рассудок уже потерял над ним власть…
Он протянул руки и внезапно ощутил ладонями округлость плеча. Тело Гортензии было словно соткано из прохладного атласа. Оно походило на источник, представший перед истомленным жаждой путником… И Жан перестал противиться… Рухнув на колени, он прильнул лицом к нежному животу, который вздрогнул под его первым поцелуем… И вот он увлек девушку в траву… Лицо Жана заслоняло звезды, но Гортензии не нужен был их свет. Когда он на мгновение отпустил ее, торопясь сорвать с себя одежды, она смежила веки, чтобы полнее насладиться живительным ожиданием, наполнявшим блаженством все ее существо… И он снова приник к ней, она почувствовала на себе все его сильное тело, ощутила, как тяжелы его плотные мышцы, такие твердые и при всем том такие нежные, и груз их так сладостно грозил раздавить ее всю…
А вокруг сидели волки и, полузакрыв глаза, глядели на них в молчании и неподвижности. Но лишь только ночной ветерок унес слабый крик Гортензии в миг, когда ее плоть раскрылась для любви, Светлячок со своей скалы отозвался протяжным воем, похожим на победный клич.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Князь Ночи - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава vГлава vi

Часть II

Глава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Ваши комментарии
к роману Князь Ночи - Бенцони Жюльетта



Классная книга для любителей романтики, Нежных чувств, и приключиских моментов.
Князь Ночи - Бенцони ЖюльеттаЖюли
1.02.2011, 7.50





Очень захватывает ,но есть и романтиkа,откровенные сцены Гортези и страстного Князя ночи!
Князь Ночи - Бенцони ЖюльеттаЭстель
2.02.2011, 6.53





Ну, если нет продолжения то читать не стоит потому что останется осадок. Это как читаешь роман и на самом интересном месте видешь, что оторванны листы..
Князь Ночи - Бенцони ЖюльеттаМилена
15.04.2014, 12.37





прочла без остановки
Князь Ночи - Бенцони Жюльеттаольга
11.06.2014, 19.27








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100