Читать онлайн Князь Ночи, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава III в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Князь Ночи - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.22 (Голосов: 23)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Князь Ночи - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Князь Ночи - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Князь Ночи

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава III
Обитатели Лозарга

Солнце благородного матово-красного цвета всходило над холмистым горизонтом и становилось все ярче, поднимаясь среди облаков, скользивших с невероятной быстротой, словно скорбный накал дневного светила внушал им ужас.
Первый же сверкающий луч, как стрела, угодил Гортензии прямо в глаз и разбудил ее. Она некоторое время лежала недвижно, уютно устроившись под покрывалами и разглядывая балдахин из зеленого шелка, висевший над постелью. Меж тем тревожные воспоминания о предыдущем необычном вечере медленно всплывали из глубин памяти. Затем она повернула голову, чтобы окинуть взглядом комнату, которая отныне принадлежала ей.
К своему удивлению, она не обнаружила ничего необычного, разве что стены из голого камня. Дневной свет смягчал их суровость, слегка золотя серые глыбы. Кроме того, этот солнечный луч, о котором накануне нельзя было даже мечтать, без сомнения, служил добрым предзнаменованием… Гортензия села на кровати, потянулась, зевнула и убедилась, что за время сна ее вещи уже прибыли. Они были тщательно уложены в углу комнаты, и некто – без сомнения, Годивелла – раскрыл все баулы и сундуки.
Маленькие часы из золоченой бронзы, занимавшие центр каминной доски меж двух подсвечников из того же металла, пробили восемь, сообщая, что давно пора вставать. Именно это она, не медля, и сделала с тем большим удовольствием, что провидение – во плоти, но все же незримое – оставило у самой кровати голубые домашние туфли и халат, об отсутствии которых она так сожалела накануне.
Прежде всего она бросилась к узкой и глубокой амбразуре окна, теперь освещенного солнцем. Пейзаж, открывшийся ей, был поистине величественным. То, что она вчера приняла за холм, оказалось скалистым отрогом, на вершине которого покоился замок. Бурный поток, чей шум доносился до нее приглушенным шелестом трущегося шелка, огибал грозное обиталище почти с трех сторон, но верхушки высоких сосен, едва достигавших подножия замка, давали представление о глубине ущелья, по которому он тек. Никогда феодальные укрепления не были столь хорошо защищены: сама природа позаботилась о водяных рвах. Конечно, человек тоже постарался выстроить защитную стену, развалины которой, поросшие кустарником, кое-где еще виднелись.
Воздух был упоительно чист, и Гортензия открыла окно, чтобы вдохнуть его полной грудью. И вместе с ласковым солнечным теплом ей в лицо ударил целый букет живых запахов, весьма красноречиво свидетельствовавших о близком приходе весны. Самые красивые места на земле, как сказал волчий пастырь… Не вполне убежденная в этом, Гортензия уже подумывала, что он вполне мог оказаться прав…
Она собиралась затворить окно, чтобы заняться своим туалетом, когда ее внимание привлекла совершенно непонятная картина: выскользнув из-за выступа одной из круглых башен, некое человеческое существо спешило к ущелью. По-видимому, то был мужчина, ибо из-под широкой овечьей шкуры, закутавшей верхнюю половину его фигуры, торчали две худые ноги, обутые в легкие башмаки, и их поступь была одновременно стремительной и неровной.
Тут она различила – в этом и таилась странность происходящего, – что неизвестный продвигался перебежками: от кустистого островка к купе берез, от них – к скоплению камней, и всякий раз затаивался, прежде чем продолжить путь к своей неведомой цели. При этом он часто оборачивался в сторону замка. Вне всякого сомнения, незнакомец совершал побег и опасался погони.
Гортензия убедилась в этом вполне, когда он наискосок пересек пространство около ее окна. Под полями старой, уже бесформенной шляпы она разглядела молодое безбородое лицо, бледное и болезненное, на котором, как две черные дыры, выделялись огромные глаза. Глаза человека, объятого ужасом…
Гортензия инстинктивно отступила на шаг, чтобы не умножать этот страх, ибо в поведении юноши было нечто, возбуждавшее такую жалость, что она тотчас приняла его сторону. Беглец явно боялся замка или кого-то в замке, между тем как сама Гортензия не была уверена, не следует ли опасаться здесь всех и каждого.
Повинуясь инстинкту, она быстро закрыла окно, заслышав за спиной легкое поскрипывание дверных петель, а затем обернулась. Годивелла с дымящимся ковшом в руках как раз входила в комнату.
Видя, что Гортензия уже на ногах, она удовлетворенно скривила губы, что при большом желании можно было принять за улыбку.
– Ах, вы пробудились, госпожа! Желаю здравствовать!..
– Доброе утро, Годивелла.
– Быстро одевайтесь и спускайтесь на кухню завтракать. Это в конце прихожей, по левую руку. Вам придется довольствоваться этим местом: со стола в большой зале уже давно убрано.
– Вы бы меня разбудили. В котором часу нужно спускаться к завтраку?
– К семи. Господин маркиз очень блюдет точность, но нынче утром он приказал позволить вам выспаться. И я принесла вам горячей воды! – прибавила она с нажимом, что подразумевало неслыханную роскошь. Это заставило Гортензию улыбнуться.
– Вам незачем так утруждать себя. В монастыре монахинь Сердца Иисусова мы признавали только холодную воду. Да и дома было так же. Моя мать заботилась, чтобы мои привычки, приобретенные в пансионе, не менялись, а гувернантка следовала ее приказаниям.
– У вас есть гувернантка? Почему же она не приехала с вами?
– У меня была гувернантка. Она исчезла, как видение, в тот день, когда…
Она умолкла, не в силах продолжить фразу, но Годивелла, обладавшая более тонкими чувствами, нежели могло показаться на первый взгляд, не стала ничего спрашивать. Она лишь сказала:
– Поторопитесь, госпожа. Господин маркиз желает показать вам замок, когда вы поедите.
– Тогда, пожалуй, я только выпью немного молока. И потом, Годивелла, не могли бы вы называть меня не «госпожа», а «мадемуазель Гортензия», как положено в обычных домах? Вам ведь известно мое имя?
– Известно, госпожа, но господин маркиз запрещает звать вас так. Ему это имя не нравится…
– Как я посмотрю, здесь меня не ожидает легкая жизнь, – вздохнула девушка. – В таком случае порешим, что я вам ничего не говорила…
– Хотите, я помогу вам причесаться? – спросила кормилица, кивнув на тяжелые волны волос льняного цвета, в беспорядке рассыпавшиеся по плечам Гортензии.
– Нет, спасибо. В монастыре нас научили и причесываться без помощи прислуги.
Через двадцать минут умытая, одетая и причесанная, с длинными, туго заплетенными косами, падавшими на спину, Гортензия спустилась по лестнице. Она сделала лишь несколько шагов вниз, когда до нее донесся громкий, к тому же усиленный спиралью каменного раструба лестницы голос маркиза:
– Вы позволили ему убежать? Разве я недостаточно ясно приказал вам запирать дверь, если вам случается оставлять его одного?..
– Я никогда не забывал этого делать, господин маркиз. Но он вышел вовсе не в дверь. В окно…
Голос, отвечавший хозяину дома, должен был принадлежать мужчине, несмотря на высокие истерические ноты, обычно свойственные женщинам. Впрочем, проступавшая в интонации угодливость заставляла говорившего умерять свойственную ему визгливость.
– В окно? С высоты в тридцать футов? Мальчишка, у которого силенок не больше, чем у женщины после родов? Вы что, Гарлан, хотите надо мной посмеяться?
– Идите и посмотрите сами, если мне не верите. Он использовал простыни и веревку, которую тайком сделал сам из кусков материи… Это невероятно, – плаксиво запричитал собеседник маркиза. – Никогда бы не подумал, что он готовил подобную пакость! Он был таким спокойным все последнее время… таким покладистым! Я даже собирался просить у вас разрешения изредка позволять ему прогуляться… Под моим наблюдением, конечно, и я думал…
Появление Гортензии, спустившейся до низа лестницы, заставило его умолкнуть, и она подошла к собеседникам в полнейшем молчании, пытаясь скрыть удивление при виде субъекта, которого маркиз назвал Гарланом. Тот принадлежал к людям, возраст которых невозможно определить. Его лысый череп, горб, вырисовывавшийся под сюртуком каштанового цвета с длинными фалдами, и особенно его длинный заостренный нос с водруженными на нем огромными очками придавали ему неотразимое сходство с аистом. Он потерянно глянул на Гортензию и тотчас отступил назад, словно боялся, что она его ударит… Что до маркиза, он выглядел точно так же, как накануне: красивый и надменный, с застывшей на лице жестокой гримасой старого японского самурая и пылающим взглядом – свидетельством того, что ярость была его обыкновенным состоянием. Прямо в лицо Гортензии, будто молния, блеснул холодной сталью взгляд бледно-голубых глаз, и ей на секунду почудилось, что он отошлет ее назад в комнату. Но он сдержался ценой таких усилий, что на его висках проступили голубые жилки. Ему даже удалось улыбнуться, причем сей подвиг поверг девушку в растерянность: улыбка этого внушающего ей ужас человека была чудом очарования и беспечной иронии.
– А, это вы, моя дорогая? Надеюсь, ночной отдых пошел вам на пользу?
– Конечно… Я… я благодарю вас.
– Весьма счастлив… Позвольте, я вам представлю господина Эжена Гарлана, человека весьма образованного; он одновременно мой библиотекарь и наставник моего сына Этьена. А это моя племянница.
– Вашего сына? – прошептала Гортензия, не способная сдержать любопытство. – Я не знала…
– Что у меня есть сын? Действительно, нам почти ничего не известно друг о друге… Ну да, у меня есть сын, а у вас – кузен… Вам, кажется, семнадцать лет?
– Именно столько.
– Так он старше вас на два года. Надеюсь, что вы быстро подружитесь. Это… милый мальчик, но, к несчастью, слабодушный и имеющий крайнюю нужду в твердом направлении и дисциплине. Вот почему при его не столь малых летах ему еще необходим наставник. Тем более что мы имеем дело, гм… с ментором дружелюбным и сдержанным…
Пока он говорил, его взгляд все время обращался к библиотекарю, и Гортензия не могла не отдать себе отчет, что его слова звучат как-то странно. Словно все это было старательно заучено наизусть. Едва ли он верил в то, что говорил. Вот почему совершенно естественно Гортензии пришло в голову, что тот беглец, тот юноша, который всего боялся, мог быть наследником рода Лозаргов. На мгновение она снова увидела худые ноги, тонкие черты лица, глаза, полные ужаса… Но ей хотелось убедиться в этом.
– Я была бы счастлива встретиться со своим кузеном, – мягко произнесла она. – Могу ли я теперь его повидать?
– Сейчас это невозможно, – после едва заметной заминки обронил маркиз. – Сегодня утром он неважно себя чувствовал, но вы встретитесь с ним попозже… Пока же я сам хочу показать вам замок. Только позвольте мне ненадолго оставить вас.
Он подхватил горбуна под локоть, увлек к амбразуре окна и принялся что-то тихо говорить ему. Так тихо, что при всем желании Гортензия не могла уловить ни слова. Она было попыталась подойти, но тут появилась Годивелла с озабоченным видом и стаканом молока.
– Выпейте это, барышня! – повелительно сказала она. – Иначе вы останетесь с пустым желудком до самого полдника.
Гортензия послушно выпила молоко, примирившись с тем, что ничего более не узнает. Впрочем, короткое собеседование подошло к концу, и Фульк де Лозарг направился к ней, напоследок бросив через плечо:
– Если ничего не добьетесь, скажите Шапиу, чтобы устроил облаву со своими собаками. У него прекрасные ищейки.
Настал черед Гортензии сделать над собой усилие, чтобы не показать, сколь она возмущена. Пускать собак по следу сына – возможно ли такое? И с какой холодной небрежностью это было произнесено! Впечатление, произведенное его словами, было столь отвратительным, что девушка инстинктивно отшатнулась, когда дядя предложил ей руку.
Он заметил это движение, но, не угадав его причины, не стал на этом заострять внимание.
– Что с вами, племянница? – смеясь, осведомился он. – Я только хочу показать вам дом, с этих пор ставший и вашим, а не бросить вас в какую-нибудь подземную темницу. Не пора ли перестать принимать меня за монстра? Я хочу вам… только добра, поверьте, – с неожиданной мягкостью заключил он. – Охотно признаю: вчерашний вечер не должен был вас ободрить, но, кто знает, вдруг мы все же станем друзьями?
Изо всех сил она попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получилось.
– Быть может, – прошептала она наконец. – Надо только дать мне время немного освоиться.
– У вас будет достаточно времени. Перед нами – целая жизнь.
В сопровождении маркиза Гортензия принялась обходить замок. Сначала ее мысли витали в иных сферах. Всем существом она напряженно прислушивалась к звукам за этими стенами, ожидая услышать лай собак, призывы о помощи, а может, крик боли или по меньшей мере страха. Но раздавался лишь спокойный голос хозяина замка… Вскоре девушка почувствовала, что этот голос обладает какой-то необъяснимой магической силой, от его чар было трудно освободиться, пока он говорил об этом доме, который любил…
Невзирая на свой преклонный возраст и дряхлость, замок тем не менее заслуживал внимания. Входивший в него возвращался в иные времена, минуя век Людовика XIV и Просвещения, изгоняя из памяти революцию и саму тень Наполеона, чтобы оказаться на закате Средневековья.
Когда его возводили, капитан стражи Фульк Лозарг смог защитить окрестные долины от англичан. Чтобы спасти доверенное ему достояние епископа, Фульк позволил врагу разграбить и разрушить почти до основания свой собственный замок, отстоявший от этого всего на одно лье, причем под руинами погибла вся семья капитана.
Награда была по мерке оказанной услуги. Неприступная крепость стала принадлежать герою, а имя старых владетелей кануло в небытие, уступив место его имени. Пятидесяти лет от роду Фульк де Лозарг решился восстановить свою династию, он женился на своей племяннице Алиэтте де Фавероль, бывшей моложе его на тридцать лет, но давно им любимой. И успел произвести на свет еще десяток детей.
– От племянницы? – оборвала повествование Гортензия, неприятно удивленная только что сказанным. – А мне казалось, что тогда Святая Церковь была весьма чувствительна ко всему, что касалось прямого родства?..
– Это уже не была церковь эпохи Капетингов, – заметил маркиз со снисходительной улыбкой. – И для нее не существовало неразрешимых дел, из которых мешок золотых или священный сосуд, украшенный драгоценными камнями, не помогали найти выход… Ко всему прочему, Алиэтта была племянницей его покойной супруги…
– И… она любила его, несмотря на такую разницу в возрасте?
Улыбка маркиза сделалась откровенно презрительной:
– В наших семействах никогда не было в обычае спрашивать мнения девиц, коль скоро заходила речь о браке. Понадобились несчастья и разор революции и того, что за нею последовало, чтобы женщины осмелились вести себя столь недостойно, чтобы потворствовать своим желаниям, а не чувству долга.
– Должна ли я воспринимать это как намек на поведение моей матери? – с вызовом спросила Гортензия, уже готовая к новой схватке.
– Вне всякого сомнения, – спокойно ответил он. – Тем не менее вы бы поступили опрометчиво, если бы сочли себя оскорбленной, ибо я только констатировал факт.
– Факт, отнюдь не бывший единственным в истории нашего рода. Моя мать никогда не упоминала о вас, маркиз, но она любила рассказывать о своих предках… и особенно об истории, касавшейся Франсуазы-Элизабет де Лозарг, которая во времена Людовика XIV бежала на острова Америки с тем, кого она любила и в браке с кем ей отказали.
В глазах Фулька заиграли искорки, разговор явно забавлял его.
– Она вам поведала об этом? А впрочем, почему бы и нет? Она должна была найти здесь некоторые аналогии, оправдывавшие ее поведение. Рискуя вызвать ваше неудовольствие, я бы добавил только, что тот случай имел одно отличие: шевалье де Вьолен был дворянин.
– А мой отец – нет. Зато он им стал благодаря собственному гению и храбрости. Именно так, как приобрели дворянство наши предки. Меж ними – лишь разница в шесть-семь веков. Сущая малость перед лицом вечности!
Как и накануне у порога замка, Гортензия и маркиз на мгновение замерли лицом к лицу, ее горящий взор погрузился в глаза цвета бледного неба. Лицо старого дворянина застыло, но, против ожиданий девушки, на нем не проступило никаких следов ярости. Казалось, он о чем-то серьезно размышлял, хотя его это явно забавляло. В конце концов он рассмеялся:
– Покончим на этом, любезная племянница! У вас тем меньше оснований счесть себя оскорбленной моими словами, что со вчерашнего дня я уже не столь истово ропщу по поводу безумного шага сестры… Не угодно ли вам вернуться к Алиэтте? Именно ради нее Фульк изменил внутреннее устройство замка. Эти стены, – и он указал на холл, – возведены после его женитьбы, в то время как сам замок на столетие древнее.
По существу, их предок решился разделить эту залу надвое широким коридором. В одной половине помещалась кухня, другая представляла собой большую трапезную, северная часть которой вдавалась под своды одной из башен. От гранитных плит, устилавших пол, до замковых камней свода все было выкрашено и покрыто цветными росписями. Вереница всадников гарцевала на плотных лошадях в великолепном убранстве. Поражая взор роскошью одежд, процессия растянулась по стенам, а своды потолка были обильно усыпаны цветами и птицами среди листвы, блестевшей зеленой и золотой глазурью. Эта кавалькада располагалась по обе стороны гигантского очага, пробитого прямо в толщине стены и окаймленного сверху простой каменной аркой.
Над очагом был изображен луг, усеянный мелкими цветами; в глубине виднелось пять очаровательных в своей безыскусной простоте деревьев с тонкими стволами и массивными круглыми кронами. А на переднем плане глазу представала пара: златокудрая молодая женщина в белом платье, в синем коротком меховом плаще, отделанном золотым шитьем, и с венком из роз на голове, подавала кубок разодетому кавалеру. Казалось, они избегали взглядов друг друга, но при этом оба сияли от переполнявших их чувств. Только белая лошадь имела чопорный вид и косила глазом, подняв переднюю ногу с величественностью прелата, протягивающего руку для поцелуя. Время заставило поблекнуть краски старой фрески, местами она потрескалась, но наивный живописный ансамбль сохранял очарование и жизнерадостность, так что, рассматривая его, Гортензия непроизвольно улыбнулась.
– Сдается мне, племянница, что Алиэтта вам понравилась? – внимательно наблюдая за ней, заметил Лозарг.
– Это она?
– Конечно. Разве я не говорил вам, что все это сделано ради нее?
– А рыцарь – ее муж? Однако он выглядит не слишком старым!
– А был ли он действительно таким уж дряхлым? Конечно, художники тех времен, как и нынешние, прекрасно понимали, что щедрость оплаты зависит от того, насколько доволен клиент. Впрочем, чтобы ответить на вопрос, который вы мне не так давно задали, добавлю, что, судя по семейным хроникам, Алиэтта страстно любила своего супруга…
– Но хронисты могли быть столь же пристрастны, как и художники, не так ли?
– Когда Фульк умер, ей было всего тридцать пять лет. Тем не менее она покинула детей, замок и утоляла печаль, сделавшись затворницей в монастыре. А это, думаю, достаточное доказательство.
Меблировка залы соответствовала суровому отрешенному величию средневекового жилища: длинный дубовый стол, кованые сундуки, массивные буфеты, скамьи с высокими спинками. Наконец, у узкого торца стола – внушительное деревянное кресло с резной спинкой, указывающее, что здесь сидит хозяин. Вид этого кресла на возвышении уничтожил радостное впечатление от фресок: для Гортензии оно означало претензию на феодальное господство, от которого Фульк де Лозарг явно не помышлял отрекаться… Это походило на предостережение.
– Идемте, – сказал он. – Нам еще предстоит немало увидеть.
Однако остальные покои замка не действовали на воображение с такой силой. На втором этаже, где располагалась спальня Гортензии, было еще три комнаты. Одна, как раз напротив комнаты девушки, была опочивальней маркиза, другая, у самой лестницы, как ей сообщили, предназначалась для гостей, когда они объявятся. А вот дверь третьей, как и прочие, старинная, из выкрашенного в черное дерева с чугунными завитушками, была любопытным образом заперта: ее перегораживала толстая железная перекладина со скобой, пригвожденной массивным висячим замком. Такой запор вполне сгодился бы в тюрьме…
– Это бывшая спальня маркизы, моей супруги, – сказал хозяин замка, кратко отвечая на невысказанный вопрос Гортензии. – После несчастного случая, приведшего к ее гибели, я не желаю, чтобы туда входили. Поэтому-то я запер ее понадежнее, дабы никто не забрел в нее ненароком.
– Годивелла говорила мне о маркизе вчера вечером, – неосторожно промолвила девушка.
Она была удивлена действием своих слов. Тотчас выражение безмятежного благообразия стерлось с лица маркиза, и она почувствовала, что рука, поддерживающая ее под локоть, задрожала.
– Что она вам сказала? – резко спросил он.
– По правде говоря, немного: что ваша супруга пала жертвой несчастного случая… но не уточнила какого. Так что же с нею произошло?
С ошеломляющей внезапностью маска японского самурая превратилась в гримасу боли. Фульк де Лозарг выпустил руку Гортензии, прошел несколько шагов по коридору, высморкался, затем вернулся к девушке.
– Не взыщите, что не отвечу на ваш вопрос. Все было так ужасно, что даже спустя десять лет мне еще трудно об этом упоминать. Слово способно возвращать прошлое вернее мысли. Пересказывая вам то, что некогда произошло, я опасаюсь пробудить старые кошмары, преследовавшие меня долгие годы. Может быть, позднее…
Он выдавливал из себя слова с такой явной грустью, что Гортензия вдруг устыдилась своего допроса. По какому праву она позволяет себе требовать объяснений у человека, который настолько старше ее? Конечно, необыкновенные происшествия предыдущего дня могли отчасти оправдать ее. Встреча с повелителем волков увенчала отвратительное путешествие, которого она вовсе не желала. Не говоря уже о давних предубеждениях против материнской ветви ее рода. И наконец, странное происшествие этого утра: юноша-беглец, невероятный приказ, данный горбуну отцом этого несчастного. Тут можно было предположить, что в каждом шкафу замка упрятан мертвец, а душа маркиза отягчена самыми черными грехами. От одного до другого – лишь шаг. Но вправе ли она сделать его?
– Простите меня, – сказала она наконец. – Я не хотела показаться нескромной и даже слишком любопытной. Но так странно оказаться в кругу людей, о которых ничего не знаешь, хотя это твоя собственная семья.
Он опять одарил ее обворожительной улыбкой, которая совсем недавно так поразила ее, взял ее руку в свои ладони – а они были горячи и необычайно нежны.
– Не надо просить извинения. Все это так естественно, и я от души надеюсь, что вскоре вы совершенно освоитесь здесь.
– Боюсь, что мне будет отнюдь не так легко это сделать.
– Вам кажется, что есть многое, что может этому помешать?
– Конечно, если вы даже моего имени не приемлете. О фамилии уже и не говорю…
– Наберитесь терпения. Это пройдет. К тому же я уверен, что вы станете настоящей Лозарг, причем в очень скором будущем.
Визит на третий этаж приготовил ей еще один сюрприз, несмотря на то что расположение комнат здесь было то же, что и на втором. Гортензия увидела закрытые двери расположенных рядом комнат, принадлежащих библиотекарю-наставнику и его подопечному. Одну из них маркиз открыл, и они очутились в библиотеке, не похожей ни на одну из виденных Гортензией до сих пор.
Она увидела обширную, плохо прибранную залу – Годивелла, должно быть, сюда не заглядывала, – более похожую на пещеру колдуна, нежели на современный рабочий кабинет. В просторных шкафах с раскрытыми дверцами в беспорядке теснились драгоценные инкунабулы и современные книги, все – растрепанные, с выпадающими страницами. Стопки бумаги, испещренные столь мелким почерком, что его возможно было бы разобрать, только поднеся вплотную к глазам или с сильной лупой, были разбросаны по длинному, занимавшему середину комнаты столу, в центре которого покоилась какая-то толстая книга. Повсюду виднелись склянки с заспиртованными рептилиями, пучки сухих трав, чучела птиц. Мало того, в одном из углов стоял древний погасший горн, вокруг него громоздились пузырьки всевозможных цветов и размеров, а на самый горн был водружен пустой перегонный куб. В воздухе стоял странный запах пыли, сухой травы и непонятных химических веществ, среди которых Гортензия, как ей показалось, различила серные пары.
Угадав по выражению лица племянницы, какой вопрос она сейчас задаст, маркиз решил опередить ее:
– Господин Гарлан – человек ученый. Он не только живо интересуется историей нашего семейства, которую он, по его словам, пожелал написать, но также предпринимает некоторые изыскания…
– Алхимические, насколько я могу судить? Однажды я видела картину, представлявшую алхимика в его кабинете. Можно было бы поклясться, что ее писали здесь…
– Ах, не придавайте большого значения всему этому хламу, – с оттенком снисходительного терпения произнес маркиз. – Этот горн никогда не зажигают, разве что на занятиях с моим сыном. Господин Гарлан, как я понимаю, дает ему весьма полный курс наук, куда входят и начатки химии, но в гораздо большей степени – естественные предметы. Он не устает выискивать для него образцы флоры и фауны наших гор, и вы здесь можете увидеть их во множестве…
Как и ранее, маркиз говорил без пауз, меряя шагами обширную темную комнату. Он открыл гербарий, который, судя по скопившейся на нем пыли, давно уже никто не трогал, повертел в руках любопытную окаменелость, принялся разглядывать на просвет у окна склянку с заспиртованной зеленой ящерицей – в общем, тратил немало усилий, чтобы убедить племянницу в том, что библиотекарь-наставник являлся своего рода кладезем премудрости и человеком, интересующимся буквально всем. Тем не менее и в этот раз девушка отметила, что его фразы звучат фальшиво. Может, именно из-за пыли, толстым слоем покрывавшей всю комнату за исключением стола, а может, и оттого, что открытая книга, напечатанная старофранцузским готическим шрифтом, представляла собой лист бумаги с рисунком, более напоминавшим архитектурный чертеж, нежели набросок из области зоологии или ботаники.
Несмотря на огонь – впрочем, довольно слабый, разведенный в очаге конической формы, эта зала, предназначенная для умственных занятий, оставалась холодной и сырой… Гортензия подошла к камину, кутаясь в шерстяную шаль. Она была весьма разочарована. Мысль о существующей в замке библиотеке ранее наполняла ее радостью, поскольку она надеялась, что та сможет помочь ей побороть глубокое уныние, которое, как она предполагала, будет ее нередко преследовать. Но нет, из книг, которые она нашла здесь, большинство было на латыни, даже на греческом и на старофранцузском. А изданные на понятном языке имели такие захватывающие названия, как, к примеру, «Трактат о питании ящериц» или «О сравнительной морфологии камней и животных».
Поскольку маркиз оборвал свои разглагольствования на самой высокой ноте, погрузившись в почти что экстатическое созерцание огромного корня горечавки, как две капли воды похожего на гигантскую пиявку, Гортензия решилась сказать то, что думала:
– Этот господин Гарлан не сходит у вас с языка.
– Естественно. Я уже говорил вам, что он человек совершенно исключительный.
– Верю, но эта комната, как мне кажется, принадлежит в гораздо большей степени ему, нежели вам. Тут не библиотека, а рабочий кабинет.
– А можете вы мне сказать, где еще должен работать библиотекарь? К тому же для меня комната, полная книг, всегда была библиотекой. Должен, впрочем, признаться, что никогда не имел склонности к чтению. Кроме любви к нескольким дорогим мне книгам, хранимым у себя, я не питаю страсти к изящной словесности. А к этой и подавно, здесь все какая-то тарабарщина, ученые труды, совершенно непонятный мне хлам, в котором Гарлан чувствует себя как рыба в воде. Я же вообще предпочитаю музыку…
– Вы играете на каком-нибудь инструменте?
– Случается. Не желаете ли подняться на башни?
Маркиз явственно норовил закрыться, словно устрица, стоило поинтересоваться тем, что касалось его самого. Но, упомянув о любви к музыке, он против собственного желания дал какую-то путеводную нить, за которую Гортензия тотчас ухватилась, ибо хотела узнать как можно больше об этом странном, непонятном ей человеке, который теперь занимал столько места в ее жизни. В монастыре она научилась играть на арфе. Размеры дорожного сундука не позволили ей захватить инструмент с собой, но она постарается сделать так, чтобы его сюда прислали… если решит остаться в Лозарге. Хотя эта возможность казалась ей все более сомнительной.
Ей пришлось подняться еще на несколько десятков ступеней по лестнице внутри башни, чтобы вступить на открытую площадку в сотне футов над землей. Лестница была в меру крутой, но Гортензия отнюдь не жалела потраченных усилий, так как панорама, которую она увидела с высоты, опершись локтями на один из зубцов, оказалась поистине сказочной: бесконечное руно черной хвои, рассеченное долинами, прорезанными глубокими ущельями, по которым неслись бурные потоки воды. Небо заволокло облаками, и солнце исчезло. Лишь слабое серо-желтое свечение над головой предвещало снегопад. От этого горловины ущелий выглядели еще более мрачными, а под их обрывистыми провалами угадывались предательские холодные родники и мелкие ручьи. Окрестности рождали в душе ощущение полного одиночества тем более, что нигде не было видно и следа присутствия человека.
– Неужели между замком и городом нет ни одной деревни? Можно подумать… что мы одни на всем свете, – прошептала она, почувствовав, как это бесконечное, безмолвное пространство давит на нее.
– Вы выбрали не самое лучшее место для обзора… – Они сделали полукруг по верху башни, и Гортензия с облегчением заметила несколько домов и низкую колоколенку церкви на одном из склонов по ту сторону ущелья… С высоты деревня казалась близкой, но, как ни высоко стоял замок, она располагалась еще выше, а горная долина, разделяющая их, представлялась бездонной пропастью…
– Это далеко? – спросила она.
– Около одного лье. Впрочем, в этой деревне нет ничего примечательного. Мы никогда не бываем там.
– Даже по воскресеньям? Но ведь в замке, как мне показалось, нет часовни…
– В башне, примыкающей к покоям маркизы, моей почившей супруги, есть молельня, хотя часовней ее не назовешь. У маркизы к тому же была привычка слушать мессу в часовне, что за воротами замка. Вы, должно быть, не заметили ее, так как прибыли сюда ночью.
Не отвечая ему, Гортензия подбежала к тому краю площадки, что располагался над входом. Она и впрямь разглядела часовню, почти незаметную за широким выступом скалы. Ее гранитные стены и слюдяная крыша сливались с горой, у подножия которой она приютилась, столь же робкая и скромная, сколь надменным был ее устрашающий сосед – замок. Это была маленькая романская церквушка с квадратной решетчатой колокольней. И все-таки при виде часовни Гортензию охватила радость, заставившая мгновенно позабыть о странной тревоге, что неотступно преследовала ее с той минуты, как она явилась сюда.
– Как она хороша! – со всей искренностью сказала она. – Я сейчас же пойду туда…
Голос маркиза внезапно стал ледяным. Он грубо оборвал ее:
– Не советую вам этого. Мы заколотили дверь. Часовня едва держится…
– Однако же она выглядит вполне крепкой.
– И все-таки прошу вас мне поверить. Мне это известно лучше, чем вам… Она закрыта со дня смерти моей супруги…
– И она тоже? – невольно вырвалось у Гортензии, находившей, что в Лозарге слишком много заколоченных дверей! – Так вы не ходите туда к мессе?
– Вы же видите, что это невозможно.
– Значит, вы ходите в деревню?
– Я никогда не хожу к мессе!
Если бы кусок зубчатой стены вдруг зашатался и обрушился на нее, Гортензия была бы не так оглушена. Радость в ее душе угасла мгновенно, как задутая ветром свеча. Она раскрыла рот, чтобы что-то сказать, хотя, впрочем, сама не знала что, быть может, просто возмутиться, – и не произнесла ни слова. Она поглядела на маркиза, но он отвернулся. Опершись на зубец парапета, он смотрел вдаль, не обращая внимания на сильный ветер, трепавший его серебристую гриву. Гортензия видела лишь его профиль, он показался ей совершенно безжизненным, и ей даже пришло в голову, что снизу он мог бы сойти за резное навершие соборной восточной трубы со своим жадно дышащим носом, шумно втягивавшим воздух…
В душе Гортензии поднялась ярость, окатив ее всю жаром, и она произнесла:
– Так соблаговолите проводить меня завтра же в деревню. Я всегда слушала мессу, с того возраста, когда начала понимать, что это такое!
Он не ответил. Он вглядывался в нечто внизу с видом охотничьего пса, сделавшего стойку. Начал падать снег, его хлопья, кружась, опускались на лицо маркиза, но он не замечал этого. Заинтересовавшись, Гортензия в свой черед наклонилась, стараясь рассмотреть то, что его так занимает. Но он, внезапно повернувшись, схватил ее за руку и потянул назад, пока она не остановилась, упершись плечом в зубец парапета.
– Спустимся вниз! Вы простудитесь!
– Мне совсем не холодно, уверяю вас.
– Ну пойдемте же! На здешних винтовых лестницах кошмарные сквозняки. Говорю вам, надо идти!
Он повлек ее к лестнице с силой, какой она в нем не предполагала. Это ее возмутило. Она резко вырвала руку и ровным шагом направилась к черной дыре, откуда виднелись ступени. Но на первой же обернулась.
– Маркиз, вы слышали, что я сказала? Я хочу присутствовать на воскресной мессе.
– Это мы еще посмотрим! – бросил он жестко. – Спускайтесь! Мое присутствие внизу сейчас необходимо! И… не находите ли вы, что обращение «дядя» более приличествует мне, нежели «маркиз». Думаю, это и более уважительно. Все же мы не клубные приятели, насколько я понимаю?
– Это мы еще посмотрим! – дерзко отчеканила Гортензия. – Когда я буду уверена, что имею в вашем лице именно дядю!
Она решила спуститься, не торопясь, но, внезапно услышав яростный собачий лай, скатилась по лестнице почти бегом. И оказалась в прихожей как раз вовремя, чтобы застать возвращение Эжена Гарлана.
Втянув голову в плечи и сцепив руки за спиной, он шел с осторожностью, будто цапля по скользкой гальке. Его коричневый сюртук был в мокрых пятнах от снега, по очкам скатывались капли, и он снял их, чтобы протереть.
– Ну что? – спросил господин де Лозарг, спустившийся вслед за Гортензией.
Библиотекарь пожал плечами, выражая свое полное бессилие:
– Ничего. Я отдал приказание Шапиу. Он только что отправился. Жером – с ним…
– Я уже слышал. Мы пойдем тоже! Наденьте на себя что-нибудь потеплее этих тряпок!
Сам он схватил длинный черный плащ с капюшоном, какие носят пастухи, – тот висел на узорном крюке у двери, – и принялся заворачивать в него свою тощую фигуру, меж тем как Гарлан нацепил некое подобие теплого платка и стал походить на старуху-колдунью.
Дверь захлопнулась за ними с таким решительным стуком, словно этим они желали запретить Гортензии открывать ее без их позволения. Девушка осталась одна в полутемной прихожей, куда свет попадал из единственной узкой прорези окна в дальнем углу. Она чувствовала себя опустошенной, подавленной и ужасно одинокой. Сладкие дни былого отступали куда-то вдаль, в глубины ушедшего времени… Даже суровый монастырский уклад при взгляде отсюда, из этого старинного склепа, казался исполненным радости и веселья. По крайней мере, там все жили заботами этого мира, а подчас даже развлекались…
Внезапно ее нервы не выдержали. Она была слишком молода для подобных страданий, ее выкорчевали с корнем жестоко и неожиданно, а любое сопротивление не беспредельно. Не найдя в себе мужества даже подняться в свою комнату, она, как подкошенная, опустилась на старую дубовую скамью напротив деревянного святого, хранящего совершенно невозмутимый вид, и разразилась рыданиями…
Облегчение наступило мгновенно. Меж тем ей чудилось, что слезы никогда не иссякнут. Что она так и будет плакать здесь, в этом промозглом зале, где холод опускался на плечи, словно снежный покров, и доводил до изнеможения, до полного упадка сил… Из рыцарских романов и сладкоречивых, несколько бессвязных повествований мадам Жанлис она некогда узнала, что можно умереть от горя. Быть может, чтобы дойти до этого, достаточно плакать до тех пор, пока сердце не изойдет болью?
Первым предвестником жизни, без сомнения, не имеющим ничего общего с быстрым уходом из мира сего, был горячий запах поджаренного хлеба, к которому примешивался иной, незнакомый, но сладостный. Однако она упорно длила томительные минуты, пока две уверенные ладони не взяли ее за плечи и не заставили подняться со скамьи.
– Не надо здесь оставаться, мадемуазель Гортензия! – проговорила Годивелла, неслышно подошедшая в своих толстых домашних туфлях, которые не снимала никогда, а выходя наружу, надевала поверх них деревянные сабо. – Здесь такая стужа, в этой зале-то, что можно и до самой души промерзнуть. Пойдемте же в кухню! Там по крайности теплее…
Гортензия позволила увести себя, не оказывая сопротивления, словно дитя, да, в сущности, она и была еще ребенком, и ей действительно было холодно, холодно до глубины сердца; так, должно быть, зябнут новорожденные, подкинутые под двери монастыря. И все же, несмотря на горе, охватившее ее, казалось, безраздельно, некая подробность не укрылась от ее внимания и глубоко поразила:
– Вы – вы назвали меня… по имени, Годивелла?..
– Думаю, это вам не повредило. Плохо, когда тебя все время уверяют, что ты – уже не ты. Да к тому же, пока уши господина маркиза далеко… и сам он не слоняется по здешним закоулкам…
Кухня показалась Гортензии райским уголком. Огонь весело играл в обширном очаге, выдающаяся вперед арка которого накрывала собою решетку для вертела и печь для хлебов. Стены здесь почернели как от времени, так и от факелов, что вот уже несколько столетий горели под этими почтенными сводами, служившими приютом всем Лозаргам минувшего и сохранившими в своем облике нечто гостеприимно добродушное. Такое впечатление поддерживалось множеством мелких, скромных деталей: грубоватой фаянсовой посудой в цветочек, выстроившейся на толстопузом буфете темного дуба, длинным столом, истертыми сотнями локтей, но под неутомимыми руками Годивеллы блестевшим, как каштановая кожура, двумя скамьями по его бокам, сковородками из красной меди, глиняными горшками, а также свисающими со вбитых под потолком крюков и ждущими своей очереди попасть в котел колбасами, окороками и связками чеснока.
В углу, около узкого оконца, пробитого в толстой стене, рядом с массивными напольными часами высилась тяжеловесная, рубленная из дерева постройка, заключавшая внутри себя постель под красными занавесями, застеленную такого же цвета пышной периной, украшенной фантастическими рисунками. На ней громоздилась пирамида подушек, и все это вместе представляло собой альков Годивеллы. Как во всех крестьянских домах, кровать была коротка, на ней не столько лежали, сколько сидели, опершись на подушки. Маленькая фарфоровая кропильница с торчащей из нее веточкой букса была подвешена в глубине алькова рядом с распятием из черного дерева. У подножия кровати стояла деревянная скамейка, помогавшая в нее забираться…
В примыкавшей к кухне нише под башней помещалась большая лохань с непременным каменным судомойным столом, желобом, кувшинами, ведром, тряпками и красным медным котлом, который можно было носить на голове благодаря удобному чуть вогнутому дну, под которое подкладывалась круглая подушечка. Там же был выбит колодец, благодаря которому никогда на всем протяжении веков замок не сдавался никакому врагу. Лишь золото или предательство были способны одолеть его могучие стены и доблестных защитников.
Что касается освещения кухни, то, как и в Средние века, здесь пользовались двумя просмоленными факелами, приятно пахнувшими лесом, но испускавшими густые клубы дыма, которые покрывали стены неким подобием черной замши. Над очагом выстроились чугунные фонари, не гаснувшие под здешними сильными ветрами, и блестящие медные подсвечники, предназначенные для службы в замковых покоях. В самом очаге были выбиты маленькие ниши для соли или спичек, над огнем на толстых цепях висел крюк для котла, а на нем – сам чугунный котел. Тут же лежали плоская лопата и большой горшок для пепла, который собирали, чтобы приготовить щелок для стирки.
Перед раскрытой печью, покрасневшей от жара, стоял юный лакей, что прошлым вечером держал факел. Схватив длинную лопату, он извлек три тяжелых круглых хлеба с коричневой пахучей корочкой и сразу разложил их по плетеным подносам. Но когда он собрался распорядиться большим блюдом, покоящимся на белом полотенце, Годивелла буквально набросилась на него:
– Не трожь, Пьерроне! Тебе давно бы пора усвоить, что я никому не позволяю закладывать в печь «пунти»
type="note" l:href="#n_2">[2]
!
– Так я же не ведал, сколько вы пробудете снаружи, тетушка, – извиняющимся голосом проговорил мальчик, – а печь-то в самый раз.
– А ты что думал? Что я отправилась на ярмарку в Шод-Эг? Давай убирайся отсюда! Долгонько тебе еще ждать, пока я допущу тебя, сопляк ты этакий, к готовке. И хороша же я буду, ежели допущу!
– Не зарекайтесь, тетушка! С того времени, что я здесь кручусь, я такого понабрался, что вы сами удивитесь!..
– Это мы еще поглядим! А теперь мне недосуг удивляться. Поди-ка принеси воды и освободи мне место. И вы, госпожа, подвиньтесь поближе. Вы сейчас похожи на котенка, который провел ночь на снегу…
В то время как Годивелла плавными движениями священнослужителя пред алтарем задвигала большое глиняное блюдо в печь, сопровождая его традиционной запеканкой с яблоками, называвшейся «пикан»
type="note" l:href="#n_3">[3]
. Гортензия подошла и села на одну из каменных скамей, что стояли по сторонам очага. Эта маленькая домашняя сценка, такая по семейному простая, обогрела ее почти так же, как пламя, от которого у нее порозовели щеки. Она улыбнулась мальчику, и тот ее весело приветствовал, сорвав с головы шерстяной колпак, а затем отправился исполнять полученный приказ.
– Это ваш племянник, Годивелла? Он называл вас тетушкой.
– Внучатый племянник, но, кроме меня, у него никого нет. Его бедная мать умерла родами. А его отец…
Она запнулась, словно что-то ее смутило или она сказала слишком много.
– Так что же отец? – настаивала Гортензия.
– Да он был убит в тысяча восемьсот двенадцатом году, где-то в России, когда переходил реку, вот название все никак не упомню.
– Березину?
– Ну да. Кажется, так… Такое имя только у дикарей и найдешь. Говорят, там еще холодней, чем здесь.
Годивелла обернулась к столу и, притянув к себе корзину, взяла из нее большой зеленый капустный кочан, плотный и тяжелый, и принялась старательно снимать с него верхние листы. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров, сыпавших искорками, и скрипом ворота, с помощью которого Пьерроне доставал воду.
– У вас мало причин сожалеть об императоре, не так ли? И вам не должно быть особенно приятно видеть здесь его крестницу? – с грустью прошептала Гортензия.
Годивелла резко обернулась, воинственно блеснув ножом.
– Вы у него не единственная крестница, мадемуазель Гортензия. А вот у матушки вашей, мадемуазель Виктории, вы одна, а она была такая красивая и добрая. Что до Наполеона, не надо думать, что в здешних местах все были против него. Он, правда, царствовал, но при нем не было ни десятины, ни вотчинных прав сеньоров. О нем бы сожалели поболе, не воюй он против нашего Святого Отца, папы римского, и не забери он столько наших парней и мужиков. Вот в этом он переборщил…
– Если бы маркиз вас слышал!
– Ах, да он знает, как я об этом думаю, или догадывается. А все едино: его-то не слишком это интересует. Для него как бы и нет ничего, что бы случилось после несчастья: это когда в Париже отрубили голову бедному королю. Есть только Бурбоны… А другого прочего и нет вовсе.
– Почему же он не отправился ко двору, чтобы добиться платы за верность? После Ватерлоо так поступали многие.
Годивелла пожала плечами и помолчала, устанавливая большой черный котел над огнем. Она налила туда воды, которую принес Пьерроне, затем добавила большой кусок сала. И наконец ответила:
– А на что ему это? Показать в раззолоченном тамошнем дворце, какой он нищий? Он слишком горд для этого, и потом, в нашем семействе никогда придворных не водилось. Покойный маркиз, отец нынешнего, один только раз и был в Версале. Он тотчас уразумел, что не его это дело. Там все было такое дорогое! Один только расшитый камзол, какие там носили, сожрал бы урожай целого года. А здесь у него земли, деревни, крестьяне… Все, что революция отобрала. Когда он умер, сын пошел по его пути и похоронил себя в здешней глуши. Мне думается, он и не знал никогда, как настоящие-то люди в замках живут.
– Но ведь он же был женат?
– Ну да, чтобы род продолжить. И ради жалкого невестиного приданого. Но и у нее до богатства было далеко.
– Он ее не любил?
– Да я разве знаю, во всяком случае, не так сильно, чтобы…
Она внезапно умолкла.
Снаружи послышались голоса, и с обоюдного молчаливого согласия служанка и ее гостья навострили уши. Гортензия перехватила взгляд Пьерроне. Он был отнюдь не таким ясным, как поначалу; тревога, словно некое облачко, затуманила его глаза. И тут же мальчик отвернулся. Было заметно, как он напрягся всем своим существом, пытаясь расслышать, что происходит снаружи. Годивелла тоже застыла с ложкой в руке, забыв помешивать содержимое котла. Но голоса уже удалялись, а Гортензия только и смогла уловить что обрывок фразы: «на берегу реки…»
Почти тотчас в прихожей гулко разнеслись шаги. Дверь кухни распахнулась. Появился маркиз, на плечах у него лежал снег, а по пятам за ним семенил библиотекарь. Фульк де Лозарг тотчас бросил взгляд на Гортензию.
– Ах, вот вы где, племянница! – обронил он, в то время как Пьерроне бросился стаскивать с него плащ, быстро намокший от тающего снега. – Счастлив, что вы оценили удобства нашей кухни. Пожалуй, не самое подходящее место для знатной девицы, но в эту пору из всего замка только здесь и можно отогреться.
– Ее бедной матушке очень нравилась моя кухня, – проворчала Годивелла. – Так почему же дочери ее не полюбить?
Пока она говорила, ее глаза с тревогой и страхом молчаливо вопрошали хозяина. Маркиз пожал плечами и беспомощно развел руками. Девушка догадалась: охотники возвратились ни с чем. Пьерроне, должно быть, подумал о том же, поскольку, когда он прошел мимо нее с одеждой маркиза, которую собирался расстелить для просушивания, она увидела, что он очень разволновался. Ей показалось, что он с трудом сдерживает слезы… Она обещала себе позднее расспросить мальчика, если он согласится заговорить. А за это она бы не поручилась. Но маркиз уже приказывал:
– Проводите нас к столу, Годивелла! Мы голодны…
Говорил ли он от имени всех или только от своего собственного? Почтительное «мы» в отношении собственной особы было в его обычае. Годивелла, только что вытащившая «пикан» из печи, вытерла руки о фартук и, расставив ноги, уперев кулаки в бока, вопросила своего постаревшего выкормыша:
– Вы и вправду желаете есть в большой зале? Вы же помрете от холода!
– Но огонь там разведен, насколько я полагаю?
– Я всегда исполняю ваши приказания, но почему бы вам не остаться здесь, как обычно?
– До сих пор тут были одни мужчины, и это не имело значения. Но теперь, когда среди нас дама, речи не может быть, чтобы ей предложили трапезу на кухне бок о бок с прислугой. Пока маркиза была жива, мы всегда обедали в большой зале. Итак, племянница, мы моем руки и следуем в залу!
Фульк де Лозарг предложил руку своей племяннице, и вслед за юным лакеем, торопливо облачившимся для этой оказии в подобие красной поношенной ливреи и взявшим факел, они вошли в большую залу, где каждый занял отведенное ему место: маркиз на своем средневековом возвышении, а библиотекарь и девушка близ него, друг против друга. Не слишком удивившись, но опечалившись, Гортензия убедилась, что молитва перед трапезой не является частью домашней традиции. А посему она ограничилась тем, что быстро осенила себя крестом, тогда как Пьерроне, укрепив в пазу свой факел, отправился за блюдом с «пунти», каковое вместе с несколькими ломтями просоленного окорока, глубокой тарелкой картошки, жаренной на свином жиру, и «пиканом» составили завтрак.
Убранство стола отличалось одновременно старинной изысканностью и бедностью. Конечно, скатерть красивого тонкого полотна лоснилась от крахмала, но столовая посуда оказалась из толстого фаянса, а приборы – из грубого олова, равно как и старинные стопки, а также древний подсвечник. Такой стол был уместен у зажиточного крестьянина, а не сеньора. Однако и на этот раз хозяин Лозарга, казалось, читавший мысли девушки, решился высказать их вслух.
– Вы не видите здесь большой разницы с монастырем? – произнес он, подняв в воздух вилку. – Вот уже порядочно времени, как мы довольствуемся оловянной посудой. Так давно, что ваша матушка не знала другой, пока не… покинула нас. Вам тоже придется пользоваться ею, следуя ее примеру.
– Меня никогда не учили хулить стол, за которым мне уделили место, – мягко ответила Гортензия. – А кроме того, если приборы и скромны, то, что в них подают, отменно. Не помню, чтобы когда-нибудь ела что-либо настолько вкусное…
Действительно, окорок был восхитительного розового цвета, нежен и прекрасно сочетался с ароматными травами, благоухавшими в «пунти». Гортензия явственно наслаждалась едой, и искренность ее комплимента не могла вызвать сомнение. Она заставила маркиза улыбнуться.
– Вы правы. Старушка Годивелла – знатная повариха, лучше ее не отыщешь на десять лье в округе. Ко всему прочему, ее у меня переманивают, и, если бы я только захотел, ее бы здесь уже завтра не было.
– Вы имеете в виду, что ей предлагают вас покинуть?
– Ну да! У нынешних буржуа много денег. Их претензии увеличиваются вместе с барышом. Однажды мне даже показалось, будто дела идут так плохо, что мне придется ее продать нотариусу из Сен-Флура.
При этих словах Гортензия едва не подавилась сливой; ей показалось, что она задохнется.
– Ее… продать? – наконец смогла она выговорить. – Разве рабство еще существует в Лозарге?..
От внезапного приступа ярости кровь бросилась в лицо маркизу.
– Рабство? Вот слова, напоминающие мне буйные разглагольствования девяносто третьего года! Разве вас учили читать по речам времен революции?
– Я вышла из монастыря Святого Сердца Иисусова, сударь! Там учат читать по евангельским текстам, которые, насколько мне известно, написаны не в тысяча семьсот девяносто третьем году! Так вот, именно в них безоговорочно осуждается рабство. Какое иное слово можно употребить, когда речь идет о продаже старой служительницы, вдобавок собственной кормилицы?
– Наши люди принадлежат Лозаргу! Если отсюда берут одного из них, справедливо, чтобы Лозаргу возмещали убыток! И вдобавок этот спор не имеет смысла. Кончайте ваш завтрак и занимайтесь тем, что вас касается!
Не доев, он встал и большими шагами вышел из зала, приказав Годивелле принести ему кофе в комнату. Гортензия осталась наедине с библиотекарем, который вел себя так, будто и не слышал их спора. Он был слишком занят поглощением своей порции, ибо «пикан» слыл его любимым блюдом. Выходка маркиза лишь на мгновение прервала это блаженное занятие. Челюсти замерли, он взглянул на Гортензию поверх очков, съехавших на кончик носа, робко улыбнулся, обнажив частокол зубов, достойных хищного зверя: не слишком белых, но крепких и способных перемалывать гальку в песок.
– Господин маркиз нынче не в духе, – приободрил он ее. – Обычно это длится недолго. Просто придется привыкнуть. Однако прошу меня великодушно извинить, – продолжал он, внимательно исследовав взглядом то, что осталось от пирога, – если… я удалюсь навестить моего ученика…
Он коротко откланялся и вышел, все так же забавно ступая: с чрезвычайной осторожностью, придававшей ему сходство с какой-то голенастой птицей. Оставшись одна, Гортензия попыталась доесть десерт, но у нее пропал аппетит. Отношения с дядей по мере их развития оказывались все более и более непростыми, можно было опасаться, что и в дальнейшем дела пойдут далеко не блестяще.
Она поднялась, подошла к окну, переплет которого вычерчивал черный крест на сером фоне неба. Теперь снег покрывал всю округу, под ним тонули дороги, он нависал с крыши часовни.
Тут вошла Годивелла посмотреть, что происходит, и прервала течение ее мыслей. Это было кстати, ибо снег в душе готов был расплавиться и стать дождем слез.
– Вот вы снова совсем одни, мадемуазель Гортензия? Желаете глоток кофе?
– Вообще-то я пила его нечасто.
– Тогда тем более. Я принесу чашечку, вам сразу станет лучше.
Говоря это, она быстрыми, ловкими движениями убрала со стола. Гортензия внезапно заметила:
– Боюсь, что господин Гарлан оставил не слишком много пирога для моего кузена. Сладости приятны, а когда болеешь…
– Болеешь? – не подумав, откликнулась Годивелла. Но быстро сообразила и попыталась исправить положение: – Ох… Ну да, он сегодня не в аппетите…
– Он не голоден… или его нет? Это ведь его ищут, не так ли? Это его я видела сегодня утром, когда он убегал?
Руки Годивеллы застыли над блюдом, на которое она ставила грязную посуду, но все же один стаканчик упал и зазвенел, как колокол. Она подняла на Гортензию взгляд, полный страха и тревоги.
– Вы видели?..
– Молодого человека, одетого, как крестьянин, который бежал из замка, прячась за камнями и деревьями. Этот бледный юноша казался очень напуганным.
Повисло напряжение. Годивелла внезапно сникла и даже как будто постарела. Гортензии почудилось, что по морщинистой щеке скатилась слеза.
– Бедное дитя! – вздохнула она. – Будем надеяться, что господь милосердный вернет его нам… Он похож на свою несчастную матушку: у него головка не в порядке.
– Это если собаки оставят от нее хоть что-нибудь! Я слышала, как маркиз приказал, чтобы фермер пустил своих псов по его следу.
Несмотря на снедающую ее тревогу, Годивелла на какое-то мгновение замерла, совершенно ошарашенно глядя в одну точку, а затем расхохоталась.
– Неужто вы думаете, что они причинят ему какой-нибудь вред? Зверюги Шапиу знают господина Этьена с рождения. Когда они были еще щенками, он часто играл с ними. Если они найдут его, то подадут голос, вот и все!
Про себя Гортензия обозвала себя дурой. Решительно, с того дня, как умерли родители, она все видит только в черном цвете. Вероятно, ей стоит немного усмирить не в меру разыгравшееся воображение. Но страх в глазах беглеца ей ведь не приснился. Да к тому ж для чего бежать из родительского дома, где есть кто-то, кто так беспокоится о нем?
– Почему же он ушел? – спросила она.
Годивелла пожала плечами.
– Точно не знаю… Но думаю, что это из-за вас…
– Из-за меня? Но почему?
– Да поди узнай! Ясно лишь одно: как только ему сообщили о вашем приезде сюда, он стал еще более странным, чем раньше. Я знаю, что у него было объяснение с отцом, но мне невдомек, о чем они толковали, стены здесь толстые. Но только после этого разговора Гарлан получил приказ не спускать с него глаз ни днем ни ночью и оставлять открытой дверь из своей комнаты в комнату мальчика…
В прихожей раздался звук шагов. Шаги были властными и, без сомнения, возвещали о приближении самого маркиза. Годивелла второпях подхватила блюдо и засеменила к двери со словами:
– Так я вам тотчас несу кофе…
Отсюда Гортензия заключила, что служанка не пожелала, чтобы хозяин был третьим в их откровенном разговоре. Плотнее закутавшись в шаль, девушка села у камина и подняла глаза на графиню Алиэтту, которая все так же протягивала кубок своему сеньору и повелителю, не глядя на него. Может, это иллюзия, но Гортензия улавливала какое-то сходство со своей матерью, с ней самой. Вероятно, все дело было в белокурых волосах, юной хрупкости фигуры и чуть застенчивой улыбке. Побаивалась ли она этого пожилого человека, годившегося ей в отцы? Ведь, как сказал маркиз, во цвете лет она оплакивала кончину мужа под черным монашеским покрывалом. Покорность и послушание, вероятно, были первейшими добродетелями дам из рода Лозаргов. На каждую из тех, что осмелилась полюбить и сделать свой выбор, пришлось столько других, весь век терпевших супруга, данного им отцовской волей!
За много веков лишь две избрали бунт: Франсуаза Элизабет, бежавшая из семейного гнезда аж в самую Америку, и Виктория, покинувшая замок в ожидании любви, но также и ради состояния, блистательной светской жизни, о которой, вероятно, мечтала все детство. А Фульк де Лозарг, похоже, вовсе не был расположен простить измену, о которой не забывал. Должна ли теперь дочь беглянки расплачиваться за грех матери? Осуждена ли она провести всю жизнь в полуразрушенном замке, лелея свои мечты за неимением детей под заунывный шелест зимних ветров, овевающих старые башни? При взгляде из этого далека юридический совет, о котором позаботился ее предусмотрительный отец, чтобы управлять ее состоянием и обеспечить ее будущее, как это ни парадоксально, представлялся смешным и жалким в своих притязаниях. Хотя и пребывая в нищите, маркиз де Лозарг не терпел никакого урона в своих правах на нее, освященных королевским приказом; а всем было известно, что Карл X страстно желал восстановления абсолютной власти в своих владениях и ради этого извлек из небытия даже старинный величественный обряд миропомазания.
Будущее рисовалось таким же мрачным, как этот зимний день. Может, ей стало бы легче и приятнее, если бы в ее сердце поселилась какая-никакая любовь, подобная увлечениям некоторых ее подруг из пансиона? Но до сих пор девичьи мечты были связаны скорее с некими высшими существами, чем с реальными людьми. Имперская легенда мучила воображение этого ребенка, крестницы никогда не виденного ею императора. Ее отец так часто поминал при ней своего кумира – наделенного всеми мыслимыми добродетелями, корсиканского Цезаря, коронованного орла, целых двадцать лет накрывавшего крылами всю Европу. И всегда в словах отца прорывалась истинная страсть, в конце концов передавшаяся его дочери.
Он нередко говорил ей о сыне Наполеона, маленьком римском короле, рожденном в один день с Гортензией. После ссылки царственного родителя его отпрыска удерживали пленником в Австрии. Причем к нему отнеслись с несправедливой суровостью, лишив даже полагавшегося ему титула французского принца. Меттерних превратил его в эрцгерцога и вместо Рима дал в удел никому не известный городок Рейштадт! Именно на этого мальчика изливались год от года ее возвышенные упования на невозможную любовь. В ее душе они были окрашены особой сестринской нежностью к тому, кого она называла «мой брат-близнец». В несчастном принце ее склонная к жертвенной любви чувствительная душа нашла героя, тем вернее околдовавшего ее ум и чувства, что он действительно нуждался в том, чтобы за него сражались, ему служили и его любили. Пленный заколдованный принц из сказки! Какая соблазнительная приманка для мечты!..
Возвратившись с дымящейся чашкой, Годивелла явилась как раз вовремя, чтобы опустить мечтательницу с горных высей на бесславную почву реальности. Оглядевшись, Гортензия вновь увидела вокруг себя обветшалые замковые стены, а за ними – вершины давно потухших вулканов. Здесь совсем не было места грезам о славе и героической любви.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Князь Ночи - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава vГлава vi

Часть II

Глава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Ваши комментарии
к роману Князь Ночи - Бенцони Жюльетта



Классная книга для любителей романтики, Нежных чувств, и приключиских моментов.
Князь Ночи - Бенцони ЖюльеттаЖюли
1.02.2011, 7.50





Очень захватывает ,но есть и романтиkа,откровенные сцены Гортези и страстного Князя ночи!
Князь Ночи - Бенцони ЖюльеттаЭстель
2.02.2011, 6.53





Ну, если нет продолжения то читать не стоит потому что останется осадок. Это как читаешь роман и на самом интересном месте видешь, что оторванны листы..
Князь Ночи - Бенцони ЖюльеттаМилена
15.04.2014, 12.37





прочла без остановки
Князь Ночи - Бенцони Жюльеттаольга
11.06.2014, 19.27








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100