Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 9 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

9
НЕУДОБНОЕ НА СЛЕДСТВО…

Снова наступило молчание, то гнетущее молчание, какое наступает после известия о непоправимой беде. Таффельберг по-прежнему неподвижно стоял на возвышении, повернувшись лицом к толпе гостей, смотревших на него так, словно смысл его слов до них не доходил. Наконец один из приглашенных, пожилой человек с суровым и высокомерным лицом, приблизился, опираясь на трость.
— Что это означает, Фриц? Она умерла? Но от чего? — властным тоном спросил он.
— Внезапное недомогание… Она уже давно чувствовала себя не вполне здоровой, но особых причин для беспокойства не было. Собственно говоря, на самом деле пока ничего не известно, герр генерал, но врач сейчас как раз у нее. Не угодно ли вам пойти со мной?..
Ничего не ответив, старик подхватил свою трость и последовал за Таффельбергом. Толпа растерянно перешептывающихся гостей расступилась перед ними, давая им дорогу.
— Мы тоже пойдем! — решил Морозини. — Нам надо все узнать…
Друзья без затруднений присоединились к маленькой кучке людей — не иначе, ближайших родственников умершей, — которые потянулись вслед за теми двоими, и, пробираясь среди слуг, казалось обратившихся в каменные статуи, поднялись к покоям великой княгини. У входа в первую комнату, куда вошла маленькая группа, тоже застыли несколько лакеев. Эти двери стояли распахнутыми настежь, но низкая и узкая дверь, ведущая в спальню Федоры, была закрыта. Однако под рукой Таффельберга она подалась, и тогда присутствующим открылось поразительное зрелище: на постели, одетая в длинное черное, с длинными рукавами, но очень глубоким вырезом бархатное платье, шлейф которого струился по ступенькам кровати до самого пола, покоилась Федора, окруженная сиянием драгоценных камней. Сказочный убор из бриллиантов и изумрудов, усыпавших ее грудь, голову и запястья, дополнял великолепную диадему и явно должен был включать в себя и серьги. Но великая княгиня, как и обещала Альдо, решила в последний раз надеть «Урим» и «Туммим», чья простая, почти грубая оправа не очень подходила ко всему остальному. При виде изумрудов у Адальбера едва не сорвалось с губ ругательство, а у Альдо заструился между лопаток холодный пот. На мгновение оба перенеслись в прошлое и словно воочию увидели, как летней ночью в Богемии приподнимают плиту и обыскивают затерянную в лесу могилу грешника. Неужели им придется снова проделать нечто подобное? Хотя, впрочем, вряд ли у них будет такая возможность…
— Не могут же они ее так со всем этим и похоронить? — прошептал Видаль-Пеликорн.
Морозини в нерешительности покачал головой. Он был настолько потрясен, что совершенно утратил способность что-либо соображать и понимал лишь одно: цель, которая была уже совсем рядом, только руку протянуть, снова от него отдалялась, и никто не мог ему сказать, куда она от него уйдет и где остановится… Снова ему предстояло изматывающее преследование, мучительные поиски…
Его раздумья прервал врач, который бережно и очень осторожно осматривал тело. Распрямившись, он с озабоченным видом произнес:
— Боюсь, что великая княгиня умерла от яда. Возможно, потребуется вскрытие и помощь полиции.
— Вскрытие, полиция? Да вы с ума сошли, друг мой! — проворчал генерал. — Я никогда в жизни этого не допущу. Мы все прекрасно знаем, что у моей племянницы было больное сердце…
— Тем не менее, по некоторым признакам…
— Не желаю ничего подобного слышать!
И тогда раздался мягкий и печальный голос Хильды фон Винклеред.
— Не надо делать вскрытия, — сказала она, протягивая генералу какое-то письмо. — Великая княгиня знала, что обречена. И, как написано в ее предсмертном письме, добровольно ушла из жизни.
По комнате пробежал шепот, никто не мог отвести взгляда от бледной и неправдоподобно прекрасной статуи, которая бесстрастно покоилась на устланной мехами постели.
— Вот почему она сказала мне, что должна отправиться в другое место, — прошептал Морозини, но, несмотря на то, что он говорил еле слышно, старик каким-то чудом уловил эти слова и грозно на него уставился:
— А вы что здесь делаете, сударь?.. И вообще, кто вы такой? Я вас не знаю!
— Я был приглашен ее высочеством. Моя фамилия Морозини. Князь Морозини, из Венеции!
— И с какой стати она пригласила вас на новогодний бал, куда отродясь не приглашали иностранцев? Кем вы были для нее? — прибавил он, надменно разглядывая высокую стройную фигуру гостя.
— Нет, — ответил Альдо не менее, если не более высокомерно. — Я не был для ее высочества тем, о чем вы подумали, генерал. На самом деле нам надо было обговорить условия одного делового соглашения.
— Делового? С женщиной, которая ровным счетом ничего не понимала в делах?
— Возможно, она разбиралась в них лучше, чем вам представляется. Впрочем, мадемуазель фон Винклеред может вам это подтвердить, — добавил он, поворачиваясь к девушке, которая внимательно прислушивалась к спору. — Фрейлина ее высочества присутствовала при разговоре, состоявшемся между мной и великой княгиней перед началом праздника.
— Это чистая правда! — сказала Хильда. — Речь шла о коммерческой сделке…
— И что было ее предметом?
— Серьги с изумрудами, которые и сейчас еще украшают ее высочество. Она пообещала князю продать их ему завтра утром.
— В самом деле? Что ж, теперь об этом и речи быть не может. Эти камни являются частью наследства, а наследником являюсь я в качестве ближайшего родственника.
— Минуточку! — перебил его Морозини, приведенный в негодование этими бесчувственными притязаниями, высказанными в нескольких шагах от еще не остывшего тела. — То, что вы наследуете титул и все то, что его сопровождает, например, замок, вовсе не означает того, что ее высочество не изложила на бумаге свою последнюю волю. Она вполне могла это сделать, поскольку, по словам мадемуазель фон Винклеред, знала, что ее дни сочтены.
— Так оно и есть, — подтвердила Хильда. — Вот в этом секретере лежит конверт, запечатанный тремя сургучными печатями с гербом ее высочества; я много раз видела этот конверт, который должны были вскрыть после смерти великой княгини.
— Ну, что ж, мы немедленно этим займемся, — отозвался генерал, направляясь к секретеру, на который указала Хильда.
Но не успел он к нему приблизиться, как Фриц фон Таффельберг, бросившись вперед, преградил ему путь, заслонив секретер раскинутыми в стороны руками.
— Никто не прикоснется к чему бы то ни было здесь, пока не появится нотариус, так же, впрочем, как и бургомистр, то есть представители судебной власти, которых необходимо сейчас же предупредить. Проявите хоть немного уважения, господа, к той женщине, которая только что закрыла глаза и которую все мы оплакиваем!
Последнее слово явно было лишним. Никто не выглядел особенно опечаленным. И Морозини проникся внезапным сочувствием к этому холодному, высокомерному и, пожалуй, жестокому человеку, который не мог скрыть своей боли. Наверное, в этой мрачной комнате только он вместе с Хильдой и горевал о смерти прекрасной Федоры, в которую барон — Альдо нисколько в этом не сомневался — был влюблен до безумия.
— Вы правы, сударь, — медленно проговорил Морозини. — Это совершенно недопустимо, и я приношу вам свои извинения за то, что принял участие в споре, но я имею обыкновение отвечать на заданные мне вопросы.
— Ну вот, вы на них уже ответили, — вмешался генерал. — И теперь, когда вам больше нечего здесь делать, я позволяю вам удалиться, равно как и покинуть Гогенбург.
— Об этом и речи быть не может! — резко оборвал его Таффельберг. — Никто не покинет замок до тех пор, пока власти не дадут на это разрешения. Бывает, что за самоубийством скрывается убийство.
— Вы совершенно помешались, друг мой! Вы забываете о существовании письма; а впрочем, в конце концов, поступайте как знаете! Только я все же настаиваю на том, чтобы этот субъект вышел из спальни ее высочества. Мы имеем право остаться в своем кругу.
— Это вполне естественно, — с легкой улыбкой признал Морозини. — Оставляю вас наедине с вашей великой скорбью, генерал!
И он направился в отведенные ему комнаты вместе с Адальбером, который все это время оставался таким же безмолвным, как вытканные на гобеленах фигуры, но, едва выйдя за дверь, тяжело вздохнул и спросил:
— В какую идиотскую историю мы с тобой влипли на этот раз? И что нам теперь делать?
— Ждать, разумеется.
— Чего?
По-моему, мне незачем тебе объяснять: нам надо дождаться, пока объявят, кто наследник. По крайней мере, кому достались драгоценности… Надо же, как не повезло! Эти проклятые камни были почти что у нас в руках, и снова от нас ускользают!
Дав наконец волю душившей его ярости, Альдо схватил первое, что попало ему под руку, — это оказалась терракотовая ваза с ветками остролиста — и швырнул в печку, которой отапливалась комната. Ваза разлетелась на куски, и тогда он, рухнув на стул, запустил обе руки в свои густые темные волосы и принялся немилосердно их трепать. Оглядевшись, Адальбер заметил еще одну вазу в том же роде и принес ее другу.
— Если тебе от этого легче, разбей и эту тоже, она еще уродливее! — посоветовал он спокойным тоном, мгновенно отрезвившим Морозини.
Тот встряхнул головой, поднял на друга глаза, мало-помалу приобретавшие обычный цвет, и коротко усмехнулся:
— Похоже, я начинаю терять рассудок! Поставь-ка эту штуку на место и лучше налей мне чего-нибудь выпить. А если у тебя есть какой-нибудь план, то выкладывай его тоже!
— Собственно, плана у меня никакого нет. Если бы этой несчастной женщине не пришла в голову неудачная мысль повесить себе в уши проклятые камни, я посоветовал бы тебе потихоньку навестить ее комнату, поскольку, по твоим словам, они запросто валялись на туалетном столике. Но при нынешнем положении вещей это отпадает начисто. С нас заживо сдерут кожу!
Чего я совершенно не могу понять, так это — почему она столь странно поступила! Вот посмотри, что получается: эта женщина дает мне обещание, которое она должна исполнить на следующий день, говорит, что хочет в последний раз надеть свои серьги, и действительно их надевает, но вместо того, чтобы спуститься вниз и открыть бал, спокойно укладывается на свою постель и принимает яд! Что-то здесь не сходится… И если бы не предсмертная записка, я бы скорее подумал, что это…
— Что это убийство? Я тоже подумал об этом. Только в любом случае, убийство или нет, нас это не касается…
— Нет, ну все-таки! Если эта несчастная женщина действительно была убита…
— Нас это не касается! — твердо отчеканил Адальбер, подчеркивая каждое слово. — Снеси обратно на чердак твои старомодные рыцарские доспехи и предоставь этим людям разбираться между собой. Все, что нам нужно, это получить наконец изумруды. Она пообещала отдать их тебе?
— Да.
— При свидетелях?
— Мадемуазель фон Винклеред при этом присутствовала. Нам оставалось лишь назначить цену.
— В таком случае нам надо дождаться, пока вскроют завещание, если оно существует, и обсудить этот вопрос с наследником. Соединенными усилиями мы вдвоем, наверное, сумеем его уговорить…
— Ждать! Снова ждать! И сколько еще времени это может протянуться?
Адальбер обреченно пожал плечами. Это был один из двух главных вопросов; второй касался личности наследника. Детей у великой княгини не было, и, если все достанется этому старому вояке, господину генералу, они, конечно, снова окажутся в незавидном положении.
— Лучше всего нам сейчас лечь спать, — заключил он. — Может быть, завтра утром мы сможем разузнать побольше!
— Завтра утром нас вежливо попросят побыстрее отсюда убраться.
— Никакой трагедии я в этом не вижу: в таком случае мы поселимся в Лангенфельсе и дождемся, пока состоятся похороны, только и всего!
— Может быть, ты и прав, но сейчас у меня сна ни в одном глазу. Я должен попробовать разузнать побольше!
И, не дожидаясь ответа Адальбера, Альдо бросился к двери, ведущей в коридор, но за порог выйти не успел: из спальни покойной донеслись неистовые крики и показалась маленькая группа людей, состоявшая из генерала фон Лангенфельса, Фрица фон Таффельберга и мадемуазель Хильды. Старик был в ярости и бушевал, а двое других безуспешно пытались его успокоить.
— Никогда в жизни я не позволю устраивать такую непристойную комедию! Моя племянница, должно быть, сошла с ума перед тем, как написать такое бредовое, ни на что не похожее завещание!
— Может быть, ее последняя воля действительно выглядит диковинной, и поверьте мне, генерал, мне все это нравится ничуть не больше, чем вам, — уговаривал его Таффельберг, в голосе которого звучала такая боль, что Морозини невольно насторожился, — но тем не менее завещание существует, и мы должны с ним считаться.
— Глупости! Какой-то жалкий клочок бумаги!
— Да, но подписанный двумя свидетелями и скрепленный ее печатью!..
— Ничего, огонь прекрасно справится и с бумагой, и с подписями и с печатями!
— Наверное, справится, — мягко перебила его девушка, — но с чем он не сможет справиться, так это с копией завещания, также написанной собственной рукой ее высочества и хранящейся у ее нотариуса в Брегенце. Воля великой княгини должна быть исполнена!
— Ну, так нам придется подкупить нотариуса, только и всего!
Это невозможно! Кроме того, что он богат, он еще и неподкупен. Именно за это качество ее высочество его и выбрала. Надо смириться, монсиньор! — прибавила Хильда, впервые именуя старика новым титулом, что, похоже, несколько смягчило его, усладив его слух и польстив тщеславию. И он уже почти без гнева заметил:
— Да, но совершенно невозможно допустить, чтобы эта безумная не лежала рядом со своим покойным мужем в часовне замка. Никто не поймет, если мы отправим ее в Лугано!
— Каждый решит, что это очередная ее причуда. Наша покойная хозяйка на них не скупилась, и все прекрасно это знали. Эта дочь далекого края обожала средиземноморское тепло. Потому-то ей и пришла мысль быть похороненной там, где солнечно. В конце концов, она и родилась не здесь…
— Я готов с вами согласиться. Но не приходило ли вам в голову, что этот Манфреди, или как его там зовут, вполне может и отказаться?
— Ему придется подчиниться! Не захочет добровольно, заставлю силой! — проворчал Таффельберг. — Я сумею его заставить сделать все, что потребуется!
— Думаю, в этом я могу на вас положиться, но, если мы и исполним ее безумную последнюю волю, я требую сохранить это в тайне! Погребение состоится здесь, через три дня, как того требует обычай, и я сам буду им распоряжаться. И больше я ничего не желаю слышать!
Резким движением отстранив со своего пути своих спутников, новый великий князь решительным шагом направился к своим апартаментам. Двое оставшихся хранили молчание, пока он не скрылся из виду. Наконец Хильда, всхлипнув, проговорила:
— Фриц, все это ужасно! Что мы станем делать, если он откажется нам помочь?
В точности исполним волю великой княгини! Он получит свое погребение, раз ему так уж хочется, но это не помешает ей упокоиться в Лугано. Одному Богу известно, как мне ненавистен этот Альберто Манфреди, но все будет так, как захотела она!
И Таффельберг тоже бросился бежать по темному коридору, словно намереваясь немедленно свести с кем-то счеты. Хильда, оставшись одна, уткнулась лбом в колонну и смогла наконец дать волю своему горю. Морозини, замерший в своем углу, не знал, на что решиться. Два слова, прозвучавшие в подслушанном им странном диалоге, погрузили его в бездну размышлений: Лугано и Альберто Манфреди, хорошо знакомые ему название города и имя человека. Более того, граф Альберто Манфреди, если уж называть его in extensor
type="note" l:href="#FbAutId_13">13
, был одним из лучших его клиентов. Этот знатный итальянец, принадлежавший к старинному веронскому роду и поселившийся по другую сторону швейцарской границы в силу ряда причин, не последней из которых стало распространение в Италии фашизма, с огромным увлечением коллекционировал бирюзу и красивых женщин, которых с легкостью покорял при помощи своего немыслимого природного обаяния. Но с некоторых пор он совершенно забросил одну из своих коллекций, оставив себе лишь бирюзу: это случилось год тому назад, после того как он до безумия влюбился в девушку, чьи огромные глаза были точь-в-точь того же оттенка, что и обожаемые им камни, и женился на ней. Несмотря на разницу в возрасте в двадцать пять лет, это был один из наиболее удачных браков, какие только можно себе представить. Однако, если Альдо правильно понял то, что ему удалось услышать, прекрасная Федора вроде бы попросила похоронить ее поблизости от жилища человека, который, несомненно, был одним из ее любовников. В этом необходимо было разобраться, и как можно скорее!
Выбравшись из укрытия, Альдо приблизился к девушке, которая теперь безутешно рыдала, закрыв лицо руками.
Вытащив из кармана чистый платок, он осторожно вложил его в руку Хильды, которая была настолько поглощена своим горем, что нимало не удивилась появлению Морозини.
— Спасибо! — только и сказала она.
— Вам страшно тяжело, да? — очень мягко произнес Альдо. Хильда, как маленькая, несколько раз энергично кивнула.
И тогда он прибавил:
— Слишком тяжело для того, чтобы поговорить со мной одну минутку?
— О чем вы хотите поговорить?
— О графе Манфреди и о великой княгине. Да нет, здесь нечему удивляться! Я действительно все слышал. Дело в том, что несколько минут назад я вышел из своей комнаты, чтобы попытаться увидеться с вами…
— Вы хотели поговорить о серьгах? Но я больше ничего не могу сделать. Поймите! Они остались у нее в ушах, и…
— Речь идет не о них. Так вот, когда я выходил из своей комнаты, то невольно услышал ваш разговор с Таффельбергом. Дело в том, что я хорошо знаю Манфреди и очень хотел бы понять, что все это означает.
— Вы с ним знакомы?
— Да… И, возможно, я мог бы вам помочь. Достаточно ли вы доверяете мне для того, чтобы объяснить, в чем суть этого дела?
Все очень просто. Это совершенное безумие, но это просто… Примерно год назад, узнав о браке Альберто Манфреди, с которым она незадолго до того пережила страстную любовь, ее высочество решила после своей смерти завещать ему тело, «которое он так любил», с теми украшениями, которые будут на ней в момент смерти, и в том самом платье, которое она надевала в день их первой встречи. Великая княгиня задумала это для того, чтобы когда-нибудь они упокоились рядом в земле Лугано, помнящей их любовь. Тело должно быть торжественно передано господину Манфреди, и он сможет сохранить на память драгоценности княгини, чтобы впоследствии унести их с собой в могилу. Вот и все!
— И это представляется вам простым? Да это самый коварный удар, какой только можно нанести человеку, который наконец обрел в жизни надежду на счастье! Как, по-вашему, жена графа Манфреди отнесется к этой посмертной сопернице вместе с ее драгоценностями или без них?
— Драгоценностями, носить которые она будет не вправе, но которые, возможно, все-таки ее соблазнят?
— Насколько я ее знаю, меня бы это удивило. Но в таком случае, зачем Федора украсила себя и теми изумрудами, которые должна была мне продать?
— Потому что вы сказали ей, что они притягивают несчастья. Только и всего! А ведь она умела быть и доброй! Она была добра ко мне.
Альдо, несколько обескураженный открывшимися ему прихотливыми извивами жаждущего мести женского ума, хранил молчание, так же как и девушка, вновь ушедшая в свои невеселые мысли. Наконец он спросил:
— И что Таффельберг намерен делать в ближайшее время?
— Действовать в соответствии с обычаями. Тело будет забальзамировано, затем его выставят на три дня и три ночи, чтобы подданные ее высочества смогли с ней проститься. Затем тело перенесут в склеп…
…откуда Таффельберг в одну прекрасную ночь его тайно похитит, погрузит в какой-нибудь фургон и лично сопроводит до Лугано, чтобы там вручить адресату «в торжественной обстановке»?
— Именно так. Он с давних пор влюблен в ее высочество, и с силой, сравнимой разве что с силой этой любви, ненавидит графа Манфреди. И, конечно, постарается навредить ему как можно больше. Меня это огорчает, потому что граф Альберто искренне любил мою хозяйку, но ее ревность и бесконечные капризы постепенно отдаляли его от нее, и в конце концов им из-за этого пришлось расстаться. Еще до того, как он встретил свою нынешнюю жену.
— И, разумеется, великая княгиня так никогда и не пожелала с этим смириться?
— Нет. В ее оправдание могу сказать, что она очень тяжело переживала разрыв, и эта рана так никогда и не затянулась. Великие страдания и привели к той ситуации, в которой мы сейчас оказались. А теперь я должна перед вами извиниться! Мне надо вернуться к ней.
— Ступайте с миром, мадемуазель де Винклеред! Оплакивайте вашу великую княгиню и не тревожьтесь о графе Альберто! Это я беру на себя.
— Правда? Вы сможете что-то предпринять?
— Думаю, у меня должно получиться, если удача будет на моей стороне!
Альдо и в самом деле начинал думать, что удача, возможно, наконец ему улыбнется. Если Таффельберг и впрямь такой человек, каким он ему представляется, — а Морозини редко ошибался, когда речь заходила о характере его современников, — изумруды беспрепятственно достигнут Лугано. Даже если новый великий князь сделает попытку каким-нибудь образом воспрепятствовать отправке драгоценностей Федоры, на Таффельберга можно положиться: он в точности исполнит указания покойной, хотя бы для этого ему пришлось поднять в замке восстание или проткнуть мечом старика. Последний приобретет право на уважение и повиновение со стороны Таффельберга лишь после того, как мятежная душа Федоры обретет покой.
Адальбер, выслушав рассказ Альдо, полностью согласился с его предположениями.
— И значит, если я верно понял, мы завтра же отправляемся в Лугано? Какая замечательная идея! Я очень люблю этот город, и потом, там сейчас почти жарко!
— Нет, только не завтра. Я не хочу так быстро отсюда уезжать, потому что хотел бы взглянуть своими глазами на ближайшие события. Невозможно предсказать, что сделает генерал, только что ставший великим князем: ему, вероятно, не так легко будет выпустить из рук настолько драгоценные украшения…
— …хотя они и не принадлежат к сокровищнице великих князей: это личная собственность Федоры. Я тоже успел, когда мы были у нее в спальне, перемолвиться кое о чем с ее фрейлиной. Что касается старика, то ему придется считаться с бывшим адъютантом: его поведение не менее непредсказуемо, но, я думаю, меры он в любом случае примет самые крутые. Федора отправится в Лугано со всеми своими побрякушками, уж в этом ты можешь не сомневаться.
— Сомнения еще никому и никогда не мешали! — пробормотал Морозини. — А двадцати четырех часов, если мы опередим Таффельберга на сутки, нам вполне хватит на то, чтобы предупредить Манфреди…
Все прошло как нельзя лучше. Князь Морозини изъявил желание из уважения к памяти пригласившей его особы присутствовать на погребении и высказал намерение перебраться на ближайший постоялый двор, а новому великому князю, в ответ на столь любезное предложение, ничего другого не оставалось, как пригласить его остаться в замке до похорон. Это позволило ему незаметно наблюдать за приготовлениями.
Набальзамированное тело Федоры, обряженное в точности так, как она была одета в ночь своей смерти, положили в Рыцарском зале, и в течение трех дней местные жители, да и более далекие друзья приходили поклониться этой Спящей красавице, которую уже не мог разбудить ничей поцелуй. Суровые приказания Фрица фон Таффельберга удерживали на почтительном расстоянии журналистов, они и близко не могли подойти к замку, который охранялся, как во времена осады. Газетчикам, рассыпавшимся по окрестным постоялым дворам, оставалось лишь тешить себя надеждами на прибытие какой-нибудь важной особы, пристроившись к которой они смогли бы просочиться в замок. Один из них даже попытался взять крепость штурмом, но, пока он карабкался на стену, его учуяли сторожевые псы, которые неусыпно несли службу вместе с людьми, и в результате его с позором, хотя и без ущерба проводили до будки привратника. Даже те, кто являлся в замок, чтобы воздать хозяйке последние почести, должны были тем или иным способом засвидетельствовать свою благонадежность.
Посетители, медленно огибая символическое ограждение из бархатных шнуров, проходили мимо катафалка, у которого застыли в почетном карауле солдаты старой гвардии. Пламя свечей, горевших в высоких бронзовых подсвечниках у изголовья, заставляло сверкать и переливаться сказочный убор, при виде которого кое-кто начинал потихоньку перешептываться. Все эти люди явно задавались вопросом, неужели такие сокровища и впрямь будут заперты в склепе, но никто не осмеливался об этом спросить. Фриц фон Таффельберг, стоя в трех шагах от гроба в своем гусарском мундире и опершись обеими руками в белых перчатках на рукоять своей сабли, зорко и сурово наблюдал за происходящим.
— Как ты думаешь, он вообще когда-нибудь ложится спать? — шепотом поинтересовался Адальбер.
— Я даже не уверен, что он в этом нуждается. Похоже, он скроен не из той материи, что простые смертные, но…
Морозини не договорил. Его внимание привлек низкорослый лысый человечек в роскошной темно-серой шубе, как раз эту в минуту оказавшийся в желтом пятне света, разлившегося от свечей. В толпе крестьян он был не единственным зажиточным на вид человеком, да и в его собственной внешности не было ничего примечательного, за исключением носа картошкой да двойного подбородка, свидетельствующего о его пристрастии к еде. Альдо незаметно кивнул на новоприбывшего другу, удивленному его молчанием и ждущему окончания фразы:
— Вон тот тип! Тебе не кажется, будто мы с ним где-то уже встречались?
— Да, я припоминаю… Вот только — где?
— Он вместе с нами сошел с поезда в Брегенце, и в том поезде, на котором мы приехали сюда, я тоже его видел…
— Ну и что? Он, наверное, не один такой. Местный житель, приехавший провести с семьей рождественские праздники, а может быть, человек просто вернулся домой из поездки. В том и другом случае мне кажется как нельзя более естественным то, что он пришел поклониться праху своей бывшей правительницы.
— Наверное, ты прав, — вздохнул Морозини. — Мне уже повсюду начинают мерещиться враги…
И все же он не мог оторвать глаз от этого человека и все более пристально к нему присматривался. Он видел, как тот довольно долго простоял у тела, сложив руки с таким видом, будто молился, потом, быстро перекрестившись, словно нехотя двинулся дальше, и то лишь после того, как ему дали понять, что следует уступить место другим. Морозини уже собирался последовать за ним, но, внезапно заметив, что мадемуазель фон Винклеред знаками подзывает его из дальнего угла комнаты, приблизился к ней.
— Вы ведь собираетесь ехать в Лугано, да? — спросила она.
— Да, собираемся. Лучший способ избежать трагедии — вовремя предупредить. Мы думали уехать сразу после окончания обряда погребения.
— Найдите какой-нибудь предлог, чтобы уехать сегодня же. Через два часа отходит поезд на Брегенц… Прежде всего, похороны состоятся на двадцать четыре часа раньше, то есть завтра, а потом, на следующую ночь, Фриц увезет тело. Если учесть, что вас может подвести неудобное расписание и вы задержитесь на пересадке или, например, не сразу найдете графа Манфреди, выигрыш во времени мог бы оказаться недостаточным…
— Вы — само благоразумие! Но не могли бы вы помочь мне с предлогом? Я думаю сослаться на телеграмму, полученную из Венеции…
— Разумеется, вы можете на меня рассчитывать, но будьте уверены, что доказательств у вас никто и не потребует: новый великий князь вас ненавидит, а Таффельберг ненавидит еще сильнее. Они будут только рады, если вы уедете.
— Я тоже без них скучать не стану, а вам спасибо за то, что предупредили!
Через полтора часа после этого разговора, официально распрощавшись с хозяевами, которые приняли это с нескрываемым удовлетворением, Альдо и его «секретарь» выехали из Гогенбурга в той самой машине, которая их туда привезла. Теперь она доставила их на вокзал, откуда маленьким поездом, ходившим только до Лангенфельса и обратно, они отправились в Брегенц. Там переночевали, а наутро принялись пробираться к цели по запутанному лабиринту швейцарских железных дорог.
Назавтра, когда последние посетители разъезжались из замка, предоставляя близким в узком кругу совершить погребение великой княгини, лысый человечек в темно-серой шубе и с лицом, которое было бы вполне заурядным, если бы не его разбухший нос, попросил разрешения переговорить с фрейлиной покойной. Человечек выглядел крайне взволнованным и, оказавшись лицом к лицу с девушкой, тотчас рассыпался в извинениях и сожалениях:
— Мадемуазель, мне сообщили, что князь Морозини покинул замок еще вчера вечером. Не могли бы вы сказать мне, куда именно он уехал? Просто не знаю, как быть, если мне не удастся в самое ближайшее время его разыскать!
— Можно узнать, кто вы такой, сударь?
— О, прошу извинить меня за то, что я не представился, но я так потрясен, что начисто позабыл об этом: я его кузен, Доменико Панкальди. Совершенно необходимо, чтобы он как можно скорее вернулся домой, в Венецию!
— А что случилось?
— О, мадемуазель, случилась трагедия, страшная, чудовищная трагедия! Его поверенный был убит во время чрезвычайно дерзкого ограбления. И я должен как можно быстрее привезти домой господина Морозини!
— Но, поскольку вы знали, что он здесь, почему же вы не позвонили вместо того-, чтобы самому отправляться в путь? Ведь так было бы намного быстрее.
— Да ведь у вас телефон не работает. Он уже два дня как поврежден. Так что я вскочил в первый же поезд — и вот я здесь… Но где же князь, мадемуазель? Умоляю вас! Скажите мне, пожалуйста, ради бога скажите, где его найти!
Казалось, он вот-вот расплачется; впрочем, Хильда знала, что телефонная линия, соединявшая Гогенбург-Лангенфельс с остальным миром, действительно была повреждена…
— Но что дает вам основания предполагать, будто мне это известно?
— То обстоятельство, что вы с ним друзья. По крайней мере, так выходит по словам слуги, который меня к вам направил. И потому заклинаю вас, если вы действительно считаете князя своим другом, скажите мне, где я могу его найти. Венецианская полиция недоверчива и сурова. Она его уже ищет, и я даже не решаюсь представить себе, что произойдет, если его не найдут. Так сжальтесь же надо мной и ответьте, где он!
— Y него было дело в Лугано. Я думаю, что там вы сможете его застать…
Человечек так обрадовался, что чуть было не пал ниц к ногам девушки.
— О, благодарю вас!.. Благодарю от всего сердца, мадемуазель! Морозини тоже не преминет поблагодарить вас за то, что вы для него сделали! Вы просто-напросто спасли его! Вы проявили себя как истинный друг! А теперь мне надо поспешить на поезд. Я постараюсь уже из Брегенца дозвониться в несколько гостиниц…
— Думаю, это действительно лучшее решение. Счастливого пути, господин Панкальди!
Выбравшись на свежий воздух, фальшивый Доменико Панкальди, чье настоящее имя было Альфред Оллард и который в равной мере мог считаться как подданным его британского величества Георга V, так и его итальянского величества Виктора-Эммануила II, остановился и глубоко вдохнул этот и на самом деле свежий, чрезвычайно, даже слишком свежий, но такой живительный альпийский воздух. Все прошло как нельзя лучше, просто восхитительно удалось благодаря его исключительному актерскому таланту и благословенной способности плакать по желанию, которой природа, во всем остальном поскупившаяся, наградила его в виде компенсации. Впрочем, разыгрывать комедии было его излюбленным занятием, а то представление, которое он только что устроил для мадемуазель фон Винклеред, переполняло его восторгом. Он сожалел лишь об одном: о полном отсутствии публики, способной оценить его по достоинству, — в таком случае его наниматели могли бы обнаружить, какой выдающийся артист почтил их своим сотрудничеством .
Правда, этот приступ самодовольства вскоре прошел, вытесненный вставшей перед «артистом» проблемой: зачем бы это Морозини и его драгоценному археологу понадобилось отправляться в Лугано, если изумруды по-прежнему — он только что получил подтверждение этого — висели в ушах немецкой великой княгини, чей гроб закрыли всего несколько минут назад? И тотчас в его голове возник новый вопрос, вызвавший внезапную и сильнейшую тревогу: а что, если камни фальшивые? По крайней мере, это объяснение казалось логичным: решение навечно заточить в склепе такие великолепные драгоценности граничило с безумием даже в том случае, если появления грабителей могил опасаться не приходилось. А у кого хватило бы безрассудства на то, чтобы попытаться вскрыть могилу, находящуюся под тройной защитой: дверей склепа, дверей часовни и, наконец, должно быть, еще средневековых, но очень надежных укреплений замка Гогенбург? В таком случае можно было предположить, что этот чертов князь, так хорошо разбирающийся в старинных драгоценностях, сумел изготовить копии камней, вот только где и когда он мог бы это сделать? За ним и за его сообщником следили с тех самых пор, как они покинули Иерусалим, за ними следовали по пятам и пристально наблюдали ловко сменявшие друг друга агенты. Когда он был в Париже во время рождественских праздников? Да он и близко не подходил ни к одному ювелиру или хотя бы к кому-нибудь, кого можно было считать ремесленником-надомником. То же самое было в Англии с Видаль-Пеликорном. Ну и что дальше?
Вывод напрашивался сам собой: надо было отправляться в Лугано, и чем скорее, тем лучше. Наполнив свои просторные легкие изрядной порцией свежего воздуха, Альфред Оллард пустился бежать так быстро, как только позволяли ему его коротенькие ножки. Он спешил к маленькой гостинице в Лангенфельсе, где его дожидался товарищ по злоключениям, тот самый человек, которому так хорошо удавались своевременные повреждения телефонных линий…
Несмотря на то, что стояла зима, погода в Лугано была чудесная. Ласковое солнышко нежно поглаживало обрамленные аркадами улицы и дома, выстроенные в итальянском вкусе, отражалось в воде прекрасного озера и заливало сиянием склоны окружавших его величественных Итальянских Альп, сплошь заснеженных, кроме горы Сан-Сальваторе, до самой вершины поросшей лесом. Наши путешественники прибыли в Лугано среди ночи и потому в первые минуты вынуждены были довольствоваться теплом, ощущавшимся уже на террасе вокзала, за которой лишь угадывался расстилавшийся вокруг пленительный пейзаж. Но ближе к полудню, устроившись в запряженной парой лошадей коляске, которая должна была отвезти его на виллу «Клементина», где жил граф Манфреди, Альдо сумел ненадолго отвлечься от всех забот и насладиться прогулкой. Обсаженная деревьями набережная незаметно переходила в идущую вдоль озера дорогу, откуда видны были холмы, покрытые садами и виноградниками и сверкавшие на темном фоне каштановых лесов и орешника, словно драгоценные камни на бархате раскрытого футляра. Среди всего этого были рассыпаны прелестные деревушки и уединенные виллы.
Если жилище графа Манфреди, возвышавшееся над садами, уступами спускавшимися к самому озеру, было и не самым большим, то уж точно самым красивым и выделялось чистотой стиля: увенчанное фронтоном центральное строение с лоджией и расходящиеся от него два крыла с выстроившимися вдоль террас статуями. Перед фасадом пестрели узорные клумбы. Густая и плотная зелень великолепно оттеняла белизну и изящество здания.
Альдо заранее предупредил Альберто Манфреди о своем приезде, и тот как раз возвращался из сада, когда коляска с гостем остановилась у ступеней крыльца. Его радость при виде гостя была, несомненно, искренней, и Альдо ее разделял: его встречи с веронцем всегда доставляли удовольствие обоим. Манфреди в то время было около пятидесяти, но выглядел он лет на десять моложе, несмотря на роскошную седую шевелюру, спускавшуюся сзади на шею и так чудесно обрамлявшую его смуглое лицо с властными чертами. Впрочем, суровость черт смягчалась обаятельной улыбкой, озарявшей лицо не только блеском крепких белых зубов, но и сиянием больших серых глаз. Рукопожатие графа было крепким и надежным, и то же ощущение надежности исходило от всего его стройного мускулистого тела, которое безупречно облегал костюм из английской фланели.
— Вы и представить себе не можете, какую радость доставили мне своим приездом! — воскликнул он, взяв гостя за руку, чтобы ввести его в дом. — Я бы даже сказал, что вас послало само небо: я как раз собирался ехать в Венецию, чтобы попытаться вместе с вами подобрать подарок, который доставил бы удовольствие моей жене, у нее скоро День рождения…
— Все дело было в этом подарке? Вы хотели купить еще что-нибудь из бирюзы?
— Нет, мне нужен жемчуг. Анналина обожает жемчуг, и мне хотелось подарить ей что-нибудь очень красивое и, если возможно, обладающее историей…
— Буду ли я иметь честь засвидетельствовать ей свое почтение?
— Не сейчас. Она только что вместе с кухаркой отправилась за покупками. Вам ведь, наверное, известно, какая она великолепная хозяйка? Да, сейчас ее, к сожалению, нет дома, но это позволит нам спокойно поговорить…
Они вошли в маленькую гостиную, где солнце празднично играло в гранях старинного хрусталя, заполнявшего целую витрину и, казалось, окрашивало своим теплым светом золотистую бархатную обивку удобных кресел. Это была уютная комната, украшенная рождественскими розами, голубыми гиацинтами и белыми тюльпанами, и все здесь дышало покоем и счастьем. Каждая мелочь — забытый на спинке кресла муслиновый шарф, серебряная рамка с фотографией счастливой четы на прелестном бюро эпохи Людовика XV, раскрытая книга, придавленная на недочитанной странице парой очков, весело горевший в камине огонь — уверенно напоминала о мгновениях драгоценной близости, которую ближайшие события, возможно, поставят под удар.
Граф предложил Морозини что-нибудь выпить, но тот всем прочим напиткам предпочел кофе: слишком давно ему не приходилось пить кофе, действительно заслуживающий это название!
— Но, прежде чем мы займемся жемчугом, скажите мне, дорогой друг, что привело вас сюда. Не могу же я, в самом деле, предполагать, будто вы читаете мысли на расстоянии?
Конечно, нет, и я очень боюсь, дорогой граф, что стану для вас менее желанным гостем, как только вы узнаете, что привело меня в ваши края. Я приехал для того, чтобы предупредить вас об опасности, угрожающей вашему счастью. Потому что вы ведь счастливы, правда?
— Вполне счастлив! Бесконечно счастлив!.. Но вы меня пугаете… О какой опасности идет речь?
— Я думаю, вы помните великую княгиню Гогенбург-Лангенфельс?
— Федору? Несомненно, дорогой князь, вы ведь заранее знаете ответ на этот вопрос. Такую женщину, как она, забыть невозможно, даже если, кроме нее, в твоей жизни было немало других, но…
— Она только что скончалась в своем замке в Гогенбурге. Вместо того чтобы открыть традиционный новогодний бал, на который любезно пригласила и меня, она покончила жизнь самоубийством, приняв яд…
— Что вы говорите? Она покончила с собой? Федора?
— Да. И, я думаю, сделала это из любви к вам или, вернее, из мести: вы осмелились ее покинуть для того, чтобы жениться на другой.
Манфреди вскочил со своего кресла и принялся расхаживать по комнате.
— Я бросил ее для того, чтобы жениться? Вот уж чего не было, того не было! Я разорвал нашу связь, потому что совместная жизнь с этой женщиной стала совершенно невыносимой. Из уважения к памяти покойной я избавлю вас от подробностей, скажу только, что, не положи я этом) конец, она свела бы меня с ума. О, это было не так-то легко: она не допускала даже мысли о том, что от нее можно уйти, если не она сама это приказала. Похоже, она всегда первой уставала от затянувшихся отношений. На этот раз произошло обратное, но я больше не мог терпеть: я буквально задыхался!
Насколько мне известно — я ведь очень недолго был с ней знаком, — она так никогда и не смогла с этим примириться. Она считала, что вас у нее отняла другая женщина, ваша жена, и она вознамерилась отомстить этой женщине.
— Каким образом?
— Она завещала вам свое тело!
Манфреди внезапно перестал мерить шагами комнату и замер на месте.
— Что вы сказали?
— О, вы прекрасно расслышали. Именно так. И вам придется, если только вы не хотите, чтобы произошел чудовищный скандал, принять это наследство. Позвольте мне сейчас же рассказать вам всю историю от начала до конца, потому что вам придется принимать меры и надо будет действовать очень быстро…
Морозини в нескольких предельно точных фразах описал все, что произошло в Гогенбурге 31 декабря, и все, что за этим последовало, не забыв упомянуть о бешеной ревности Таффельберга и о том, с какой злобной радостью тот приступил к выполнению своей миссии. Не утаив также ни того, какая причина привела в замок его самого, ни того, что Федора не сдержала своего обещания.
— …и у меня есть все основания предполагать, — со вздохом закончил он, — что завтра Таффельберг будет здесь.
— Это настоящее безумие! — воскликнул совершенно убитый этим известием Манфреди. — Совершенно бредовая история. Но что же мне делать?
— Есть ли здесь поблизости какая-нибудь часовня?
Есть прямо здесь, в этом поместье. Впрочем, там никогда еще никого не хоронили, но, в конце концов, это часовня. Дело не в этом. Что я скажу моей жене? Она оказывает мне честь, несмотря на разницу в возрасте, ревновать меня. Меня это очень умиляет и трогает, потому что я осознаю, какая удача мне выпала и какой чудесный подарок Анналина мне сделала, согласившись стать моей женой.
— А об этой истории ей ничего не известно?
— О, еще как известно! Более того, наша связь с Федорой — ее излюбленная тема, когда она впадает в ярость. Это случается редко и выглядит очень забавно… Можете себе представить, что с ней сделается при одной мысли о Федоре, находящейся непосредственно в ее владениях, чуть ли не в ее доме?
— Возможно, нам удастся сделать так, чтобы она ничего не узнала, но для этого надо на время удалить ее из дома.
— Но куда мне ее отправить и, главное, под каким предлогом?
— Вот в этом-то вся загвоздка.
Наступило молчание, с каждой секундой становившееся все более тревожным и тягостным. Анналина могла вернуться с минуты на минуту. И Морозини в конце концов заговорил первым:
— У вас здесь много слуг?
— Да нет, немного. Мой лакей, горничная моей жены, кухарка, садовник с двумя помощниками…
— Это уже многовато, когда надо действовать незаметно. Еще я хотел бы знать, есть ли у графини какие-нибудь родственники, живущие на некотором расстоянии отсюда? Я знаю, вы сейчас скажете, что у меня убогое воображение, раз я намерен предложить вам классический способ с телеграммой, но, поверьте, самые избитые приемы действуют лучше всего.
В Люцерне живет ее сестра, с которой она постоянно ссорится из-за того, что та меня ненавидит. Должен признаться, что и я, со своей стороны, тоже терпеть ее не могу…
— А если бы она заболела, ваша жена поехала бы к ней?
— Кто, Оттавия заболеет? Да она здорова как бык! Она всех нас переживет и доживет до Страшного суда…
— Но может же с нею что-то случится: сломает, например, ногу?
— Она не станет вызывать к себе сестру из-за такого пустяка… Но, может быть, стоит попробовать другое. Вот уже два года, как они обе, моя жена и ее сестра, участвуют в судебном процессе против одного типа, который утверждает, будто является внебрачным сыном их покойного отца и претендует на изрядную долю наследства.
— Это действительно интересно. Как поступит ваша свояченица в том случае, если появятся какие-либо новые сведения? Вызовет к себе вашу жену или сама сюда явится?
— Она всегда считала мое жилище чем-то средним между преддверием ада и публичным домом, и она поклялась, что ноги ее здесь не будет!
— Чудесно! Вот что мы сделаем: вы дадите мне все необходимые сведения, и я отправлюсь в Люцерн. К вечеру я буду на месте и смогу отправить оттуда телеграмму за подписью вашей свояченицы. Завтра утром вы ее получите, и графине Аннелине останется только собраться в путь…
— Я с вами согласен, но ведь это даст нам всего несколько часов. Как только моя жена приедет в Люцерн, она тут же узнает, что никто ей не посылал никаких телеграмм. И немедленно вернется домой. Собственно говоря, сколько времени нам потребуется?
Должно хватить сорока восьми часов… и… мы можем устроить так, чтобы графиня оставалась в Люцерне до тех пор, пока мы не покончим с этой неприятной историей. Я, кажется, уже говорил вам, что мой друг, археолог Видаль-Пеликорн, помогает мне в поисках этих проклятых камней и что сейчас он ждет меня в отеле.
— Да, действительно, но я не понимаю…
— Сейчас поймете. Если вы дадите мне фотографию вашей жены и сумеете незаметно позвонить, чтобы сообщить мне время отхода поезда, Адальбер поедет вместе с вашей женой, будет тенью повсюду следовать за ней и как-нибудь устроит так, чтобы она не вернулась домой раньше времени.
— И как он это сделает?
— Откровенно говоря, пока что мне об этом ровным счетом ничего не известно, — улыбнулся Альдо, — но он человек на редкость изобретательный и притом одаренный чувством юмора и не лишенный деликатности. Он для меня все равно что брат, и с такой охраной вашей жене ничего не может угрожать. А теперь скажите, что вы обо всем этом думаете.
— А у меня есть выбор?
— Разумеется, при условии, что вы можете предложить еще какое-нибудь решение!
Манфреди взглянул на часы.
— В любом случае сейчас у нас остается слишком мало времени. Анналина вот-вот вернется, и я предпочел бы, чтобы вы с ней не встречались. Я сообщу вам все, что вам надо знать, а пока возьмите недавнюю фотографию, которая мне очень нравится, — произнес он, вытаскивая из бумажника снимок прелестной молодой женщины с длинными темными волосами, скрученными в низкий узел на затылке, и большими светлыми глазами, в которых, казалось, сияло все счастье мира…
— Какого цвета у нее глаза? — спросил Альдо.
— Голубые… Нет, не совсем так: светло-голубого, аквамаринового оттенка…
— В таком случае, дорогой друг, вам нет нужды расставаться с этим чудесным портретом, вам придется лишь назвать мне время отхода поезда: такая красавица не может затеряться в толпе. Адальберу довольно будет описания, — мягко проговорил Морозини, возвращая фотографию, которую граф, нескрываемо обрадованный тем, что получил ее назад, тут же бережно убрал на прежнее место.
Эта пара, несомненно, заслуживала того, чтобы приложить кое-какие усилия ради ее сохранения!
Вернувшись в гостиницу, Морозини прежде всего сверился с расписанием поездов и посвятил Адальбера в суть разработанного им плана, затем позволил себе немного расслабиться и насладиться завтраком в залитой солнцем столовой, и наконец отправился на вокзал, чтобы сесть в поезд, идущий в Люцерн.
Через четыре часа тринадцать минут — неизменная при любых обстоятельствах точность швейцарских поездов могла бы войти в поговорку! — он вышел из вагона на берегу Люцернского озера и бегом припустился к центральному почтамту, чтобы отправить телеграмму. Затем, точно зная, что до следующего утра поездов не будет, устроился на ночлег в гостинице «Швейцерхоф». Наутро он пешком — погода была такая чудесная! — направился к вокзалу.
В Лугано он застал Адальбера на террасе отеля: Видаль-Пеликорн безмятежно читал газету, потягивая чинзано.
— Что новенького? — поинтересовался Альдо, знаком попросив принести ему то же самое.
До сих пор все идет как и предполагалось. Твой друг Манфреди позвонил около десяти часов, сообщил, что телеграмма пришла и что поезд графини уходит в два часа. Я немедленно заказал себе билет на тот же поезд.
— От Таффельберга никаких известий?
— Пока никаких, но я надеюсь, что он появится здесь, как мы рассчитывали. Я же не смогу до бесконечности удерживать в Люцерне эту молодую даму. Особенно после того, как она узнает, что сестра и не думала ее вызывать…
— И как ты намерен ее удержать?
Адальбер не спеша сложил газету, распрямил свои длинные ноги и потянулся, жмурясь на солнце, как кот.
— Пока что у меня нет ни малейшей идеи, дорогой мой… Но я рассчитываю на вдохновение. Я уверен, что идея возникнет, как только я увижу эту даму, если верить тебе, совершенно прелестную. Красивые женщины всегда меня вдохновляли.
— Даже после того, как в твоей жизни появилась достопочтенная Хилари Доусон? Я-то думал, ты никого, кроме нее, и не видишь. И потом, ты вроде бы почти помолвлен?
— Вот именно что «почти»! А это существенно меняет дело! Ну что, пойдем обедать?
Адальбер и впрямь, похоже, не слишком страдал оттого, что между ним и Хилари Доусон пролегли десятки миль. Более того, он был в превосходном расположении духа и наслаждался ролью, отведенной ему в этой запутанной истории. Все это несколько утешало Альдо, нескрываемо огорченного тем, что его друг готов расстаться со своей великолепной независимостью и приятнейшим образом жизни ради какой-то британской трещотки.
В самом деле, если бы ставка в этой игре — ведь речь шла о жизни и свободе Лизы Морозини! — не была такой серьезной, Адальберу его последние приключения казались бы забавными и скорее приятными. И это впечатление еще усилилось, когда двумя часами позже он усаживался напротив Анналины Манфреди, которую он без всякого труда отыскал на перроне. Она была не только одной из самых красивых женщин, каких он встречал в своей жизни, но и одной из самых обаятельных, потому что с безупречными чертами мадонны у нее соединялись дерзкая улыбка, живой и веселый взгляд светлых глаз и поступь королевы. И эта короткая поездка в ее обществе обещала оказаться сплошным удовольствием!
Поклонившись даме с безупречной вежливостью, Видаль-Пеликорн развернул газету таким образом, чтобы видеть поверх страниц свою прелестную соседку и иметь возможность постоянно за ней наблюдать. Анналина казалась озабоченной и даже недовольной, и Адальбер едва успел подумать, что с ней, пожалуй, нелегко будет завязать разговор, как она открыла сумочку и достала оттуда лаковый, оправленный в золото портсигар. В руке Адальбера мгновенно, словно по волшебству, появилась зажигалка.
— Надеюсь, вы позволите мне, мадам!
Она позволила дать ей прикурить, поблагодарила слегка рассеянной улыбкой и, не обращая больше никакого внимания на спутника, принялась любоваться проносящимся за окном пейзажем. Поезд начал подниматься к долине Левентина, оттуда он через Беллинцону пойдет к Сен-Готардскому туннелю и по долине Рейса покатит к Люцернскому озеру. Адальбер не стал нарушать задумчивость попутчицы. Забившись поглубже в свой угол, он отложил газету, скрестил руки на груди и закрыл глаза: так было гораздо удобнее наблюдать за молодой женщиной и обдумывать, как ему действовать, когда они окажутся на месте.
Он и не догадывался о том, что, появившись незадолго до того на вокзале в Лугано, он посеял смятение в несколько, должно быть, утомленном уме Альфреда Олларда, который в это самое время, по-прежнему в сопровождении своего верного приспешника, вышел из вагона. Адальбер был слишком занят преследованием своей прелестной «жертвы», чтобы заметить двух коммивояжеров, которые буквально остолбенели, увидев его.
— Послушайте-ка, — сказал приспешник, откликавшийся на имя Сэма Петтигрю, — уж не тот ли самый француз сейчас прошел мимо нас?
— Он самый, — мрачно подтвердил господин Оллард, у которого в голове роилось множество вопросов.
— И куда, по-вашему, он собирается ехать этим поездом?
— В какое-нибудь место, расположенное на линии, соединяющей Лугано с Люцерном и Базелем.
— А тот, другой, итальянец? Он-то где?
— Откуда, по-твоему, я могу это знать? Может, все еще здесь… А пока что надо выяснить, не встретится ли он где-нибудь с этим типом. Вот, бери деньги, — прибавил он, изучив расписание и поспешно вытаскивая из бумажника несколько купюр. — Ты только-только успеваешь вскочить в поезд. Билет купишь у контролера.
— Вы что, хотите, чтобы я сразу же опять куда-то ехал? — простонал господин Петтигрю. — С меня, знаете ли, уже хватит этих поездов. Я, видите ли, совершенно не могу спать в вагоне!
— Тебе платят не за то, чтобы спать! Говорю тебе, следи за французом. А я отправляюсь на поиски второго.
Ворча и ругаясь, Петтигрю повиновался. Он как раз успел добежать до перрона и вскочить в вагон в ту самую минуту, когда объявили, что двери закрываются. Успокоившись хоть на этот счет, Альфред Оллард покинул вокзал и принялся обходить гостиницы, в которых мог бы поселиться Альдо Морозини.
Тем временем человек, так сильно занимавший его мысли, устроился поближе к телефону и стал ждать известий с виллы «Клементина», твердо вознамерившись не двигаться с места, пока эти известия не будут получены. По его расчетам, Фриц Таффельберг был уже где-то неподалеку…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100