Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

8
НОВОГОДНИЙ БАЛ

С чувством неизъяснимого облегчения путешественники снова сели в Восточный экспресс и двинулись в Париж. Альдо не хотел возвращаться в Венецию без Лизы, и, кроме того, ему хотелось посоветоваться с маркизой де Соммьер, которая во всех вопросах, связанных с Румынией, могла считаться непревзойденным авторитетом. Еще бы, ведь она по-прежнему поддерживала переписку с королевой Марией, с которой познакомилась в Англии почти одновременно с тем, как эта внучка королевы Виктории
type="note" l:href="#FbAutId_10">10
стала женой короля Фердинанда. Кроме того, маркиза, сама неутомимая путешественница, то и дело наезжала по приглашению царственной особы то в Бухарест, то в Синаю… Следовательно, никто лучше ее не смог бы помочь племяннику разрешить загадку Илоны.
А пока, под стук колес поезда, Морозини, приближаясь к столице страны, которую считал своей второй родиной, то и дело заключал пари сам с собой, стараясь угадать, чем кончится дело: соблаговолит ли когда-нибудь достопочтенная Хилари Доусон отцепиться от Адальбера или так и будет ходить за ним по пятам. Пока что англичанка вцепилась в него намертво, и это обстоятельство невероятно раздражало Альдо. Сильнее всего Морозини выводило из себя то, что она то и дело уволакивала его друга в коридор для бесконечных разговоров с глазу на глаз и в то же время неизменно умудрялась втереться между ними, когда венецианец пытался хоть на минутку остаться наедине с Адальбером.
Накануне вечером в вагоне-ресторане, между осетриной и филе косули по-охотничьи, допив шабли и поставив на стол бокал, он бесцеремонно поинтересовался:
— Я думаю, ты в Париже не задержишься? Брови Адальбера поползли вверх.
— Тебе не кажется, что я и так слишком долго не был дома? Перелетной птице ужасно хочется вернуться в свое уютное гнездышко, — прибавил он, нежно улыбаясь сидевшей напротив него Хилари.
— Ты прекрасно знаешь, что мисс Доусон терпеть не может путешествовать в одиночестве. Неужели у тебя хватит жестокости позволить ей без твоей поддержки пуститься в плавание по неласковым волнам зимнего Ла-Манша?
Хилари вздернула свой хорошенький носик, что служило у нее признаком прилива боевого духа:
— Кто, собственно, вам сказал, что я хочу немедленно вернуться в Лондон?
— А разве это не так? Я-то думал, что вы стремитесь как можно скорее связаться с Британским музеем?
— Никакой срочности в этом нет. Мне очень хочется задержаться в Париже, походить по музеям, побегать по магазинам и все такое прочее! Адальбер обещал не покидать меня одну.
— И вам не приходило в голову, что у Адальбера могут оказаться, кроме этого, и другие дела?
— А вы-то сами? Я, кажется, слышала, что очень важные дела призывают вас… в Венецию? Но что-то не так часто вы там появляетесь, как можно было бы ожидать!
— Уж не должен ли я перед вами отчитываться?
Заметив, что в глазах друга уже вспыхнули опасные зеленые искры, Адальбер решил, что ему следует вмешаться в разговор, принявший неприятный оборот.
— Все, хватит, успокойтесь оба! Милая Хилари, надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что, находясь в вашем обществе, я испытываю большое удовольствие…
— Удовольствие? Я-то надеялась на нечто большее…
— С некоторыми словами стоит подождать, не произносить их слишком поспешно. Прибавлю к этому, что я буду счастлив уделить вам столько времени, сколько вы захотите… но немного позже. Я уже говорил вам о том, что у нас с Морозини есть поручение, которое мы должны выполнить, — продолжал он, словно не заметив убийственного взгляда, брошенного на него Альдо, — и наши недавние приключения должны были бы убедить вас в правдивости моих слов…
— Вы прекрасно знаете, что я готова разделить с вами все… — выпалила она с такой горячностью, что тотчас, кажется, об этом пожалела; во всяком случае, если судить по тому, что она вспыхнула до самых корней своих белокурых волос.
Растроганный Адальбер взял ее лежавшую на столе руку, поднес к губам и коснулся мимолетным поцелуем.
— Ваши слова доставили мне бесконечную радость, — прошептал он, — но вам уже немало пришлось рисковать, и я позабочусь о том, чтобы в дальнейшем вы не подвергались никаким опасностям. Возможно, нам вскоре придется снова уехать из Парижа, и, не стану скрывать, мне было бы спокойнее, если бы вы ждали меня в Лондоне…
Она взвилась, словно подброшенная пружиной.
— Лучше бы вам наконец сказать откровенно, что вам не терпится от меня избавиться!
И, не дожидаясь ответа, она стрелой пронеслась через весь вагон-ресторан. Адальбер немедленно вскочил, чтобы ее догнать, но Морозини его удержал.
— Погоди минутку! Что именно ты ей рассказал насчет того, что мы ищем?
— Ничего, кроме того, что она сейчас сама тебе сказала… Клянусь честью! Мне кажется, она считает нас парой тайных агентов и находит всю эту историю очень увлекательной…
— И еще… Прости за нескромный вопрос, но в каких вы, собственно говоря, сейчас отношениях?
— Во всяком случае, не в таких, как тебе представляется! Она порядочная девушка. Она думает скорее о браке.
— А ты?
Видаль-Пеликорн пожал плечами, что можно было истолковать и как полную неопределенность в этом вопросе, и как выражение фатализма, потом вздохнул и наконец, поскольку все предыдущее нимало не прояснило для Морозини его намерений, ответил:
— У меня никогда не возникало желания жениться. Я слишком дорожу своей холостяцкой жизнью, но что правда — то правда: стоит мне на нее взглянуть, и я уже не так в этом уверен.
— Ну, тогда беги к ней мириться. Это твоя жизнь, а не моя, и я не имею права в нее вмешиваться. Если потребуется, передай ей мои извинения!
Инцидент был исчерпан, но Морозини по-прежнему пребывал в сомнениях. Когда поезд прибыл в Париж, Хилари попросила Адальбера найти для нее такси, чтобы отвезти ее в «Ритц», и после холодного прощания Альдо наконец, к величайшему своему удовольствию, расстался с англичанкой. Правда, Адальбер вызвался ее проводить до гостиницы.
— Потом заскочу домой, — сообщил он Морозини, — и приеду к тебе, жди меня на улице Альфреда де Виньи…
— А если тети Амелии нет дома? Ты же знаешь, ей вечно не сидится на месте…
— Тогда приезжай ко мне, будем ждать, пока она появится. Остается только надеяться, что она не отправилась в Америку или в Южную Африку!
Но госпожа де Соммьер вопреки их ожиданиям оказалась дома. Сиприен, старый метрдотель, при виде Альдо расплылся в улыбке до ушей и проводил в спальню, где маркиза завтракала в постели, а Мари-Анжелина читала ей вслух «Фигаро». Точнее, страничку светской хроники в газете, а еще точнее — объявления, помещенные под рубрикой «Кончина».
— В моем возрасте, — говорила тетушка Амелия, — не помешает знать, кого следует вычеркнуть из своей записной книжки…
Маркиза пребывала в довольно мрачном расположении духа, которое никак не могли улучшить серенькое утро и нудный дождь за окном. Но появление Альдо мгновенно разогнало тучи — если не на небе, то по крайней мере в душе и на лице тетушки.
— Вот тебя-то мне и надо! — воскликнула она, протягивая ему обе руки, окутанные сиреневым батистом с кружевными прошивками. — Мы с План-Крепен ничего о тебе не знали и уже начали погружаться в ужаснейшую тоску…
— …осложнившуюся ипохондрией! — пискнула чтица. — И наше дурное настроение нередко делало нас агрессивными!
— Вы, сдается мне, только что вернулись из церкви Святого Августина, где вроде бы должны были принять причастие? — в негодовании напустилась на нее старая дама. — В таком случае, дочь моя, можете отправляться исповедоваться заново! Вы вполне заслужили, чтобы я немедленно отправила вас за покупками.
— Прошу вас, не делайте этого, — сказал Альдо, со вздохом опускаясь в стоявшее рядом креслице. — Мне очень много надо вам рассказать. Вам обеим!
— Ну, это может немного подождать… Хотя бы до тех пор, пока ты основательно не подкрепишься. Ты выглядишь хуже некуда, просто смотреть страшно. От Лизы, конечно, все еще никаких новостей?
— Никаких.
— А… о камнях что-нибудь известно?
— Мы смогли проследить их путь до недавнего времени.
— Значит, ты знаешь, где они сейчас?
— Пока что нет… но рассчитываю на вас, чтобы это узнать.
— На меня? — изумилась госпожа де Соммьер.
— Да. Но сначала я должен рассказать вам обо всем, что с нами приключилось.
И Альдо, не переставая при этом поглощать в неимоверных количествах круассаны, гренки с маслом и с джемом, варенье и кофе, приступил к насколько можно подробному рассказу. Правда, кое-какие детали он все же опустил, избавив маркизу де Соммьер от описания ночи, проведенной с Саломеей. О том, какое неприятное напоминание о себе оставила у него на шее Илона, он тоже умолчал, тем более что след этой встречи был стыдливо заклеен пластырем. Впрочем, под конец тетушка Амелия слушала его уже не так внимательно, а последние слова и вовсе почти пропустила мимо ушей. Едва Альдо произнес имя принца Райнера, она впала в глубокую задумчивость. И еще довольно долго молчала после того, как племянник умолк. В конце концов лицо ее выразило сомнение, а во взгляде, устремленном на Альдо, блеснул веселый огонек.
— При дворе Фердинанда никогда не было никакого Принца Райнера. Эта девица тебе сказки рассказывала…
Или нет, скорее она просто скрыла под маской своего героя. На самом деле речь идет, должно быть, о Манфреде-Августе, кузене Гогенцоллернов; и королева Мария действительно рассказывала мне о его «возмутительной» связи с цыганкой, девушкой, которую он поселил в старинном охотничьем домике неподалеку от Синаи…
— Может быть, это и так, но только, если мы начнем заниматься предположениями, нам нелегко будет во всем разобраться. Можете ли вы, если допустить, что принц тот самый, отыскать среди его кузин немецкую принцессу, страстно любящую изумруды? Хотя вряд ли после войны, разорившей три четверти аристократии, еще остались принцессы, способные покупать себе драгоценности такого класса…
Вместо ответа маркиза де Соммьер снова погрузилась в размышления, только на этот раз она размышляла вслух:
— У двойного дома Гогенцоллернов и Гогенцоллернов-Зигмарингенов, к которому принадлежат румынские короли, кузенов и кузин более чем достаточно, но если мы, как ты предлагаешь, будем исходить из того, что речь идет о Манфреде-Августе, то среди его родни я не вижу ни одной принцессы, которая могла бы нас устроить.
— О, нет! — простонал несчастный Альдо, у которого снова возникло ощущение, будто он уперся во внезапно выросшую перед ним непреодолимую стену.
— Но зато есть одна великая княгиня. Твоя графиня-цыганка, должно быть, что-то спутала, впрочем, скорее всего покупательница просто поостереглась называть ей свое настоящее имя. Да, все, что я могу тебе предложить, это великую княгиню!
— Русскую? И после Октябрьской революции?
Немногим, и даже очень немногим из них, не стану спорить, все-таки удалось сохранить свое состояние; но на этот раз наша великая княгиня своим титулом обязана вовсе не принадлежностью к семье русского царя. На самом деле она грузинка. Федора Дадиани, ведущая свое происхождение от мегрельских князей
type="note" l:href="#FbAutId_11">11
, в свое время вышла замуж за великого князя Карла-Альбрехта Гогенбурга-Лангенфельса, который был намного старше ее и оставил ее богатой вдовой, владелицей земель и замков, в том числе одного весьма значительного…
Воскрешенный этим известием Альдо звучно хлопнул себя ладонью по лбу.
— Один из тех медиатизированных
type="note" l:href="#FbAutId_12">12
князей , которых в Германии было полным-полно! Как же я раньше об этом не подумал? Я знаю понаслышке о великой княгине Федоре, но никогда с ней не встречался и понятия не имел о том, что она собирает драгоценные камни…
— Собственно говоря, она этим и не занимается, она всего лишь страстно любит изумруды…
— …И не смогла устоять перед теми самыми камнями, которые я ищу! Ну что ж, тетушка Амелия, по-моему, за несколько минут вам удалось полностью разобраться в этом вопросе. «Свет» и «Совершенство» теперь находятся у этой женщины, и я непременно должен ее найти!
— Не так-то это легко сделать, как тебе кажется. Эта женщина, кстати, очень красивая, путешествует по всему свету и коллекционирует любовников. Во всяком случае, так мне сказали, — уточнила маркиза, а затем повернулась к старой деве: — План-Крепен, не попросите ли вы принести мне чашечку кофе: этот милый мальчик выпил весь кофейник!
— Знаете ли вы кого-нибудь, кто мог бы меня ей представить?
— Да нет, пожалуй. Если не считать румынской королевы Марии, которая терпеть ее не может, и Манфреда-Августа, который был ее любовником и с которым я встречалась всего один раз в жизни, в Бухаресте, мне никто и в голову не приходит…
И тут раздался спокойный, но вместе с тем торжествующий голос Мари-Анжелины, уже собиравшейся выйти из комнаты, чтобы передать распоряжение маркизы:
— Послезавтра принцесса Мюрат устраивает в своем особняке на улице Монсо благотворительный вечер в пользу Комитета помощи русским эмигрантам… И княгиня Федора там будет!
— Откуда, черт возьми, вы это знаете?! — вскричал потрясенный Альдо, но у госпожи де Соммьер ответ был уже наготове.
— Шестичасовая месса в церкви Святого Августина, разумеется! Ты разве забыл, что именно там План-Крепен добывает большую часть сведений? Но откуда, — продолжала она, повернувшись к своей чтице, — откуда вам известно, что она, как вы говорите, там будет?
— О, она в каком-то смысле главная гостья на этом вечере. В особенности для челяди: она до такой степени щедра, что слуги принцессы Мюрат чуть ли не свечи жгут в ее честь, когда она появляется. И потом, не говоря уж о том, что она украшает собой любое собрание, ее присутствие напоминает о покойной принцессе Ахилл Мюрат, урожденной Саломее Дадиани, мегрельской царице и ее кузине. В доме Мюратов склонны поддерживать воспоминания о коронованных особах.
Я бесконечно вам благодарен, Анджелина! — воскликнул Морозини, чувствуя, что возрождается к жизни. — Вы, несомненно, лучший источник информации, какой мне когда-либо встречался в жизни. А не знаете ли вы случайно, каким образом я мог бы в течение сорока восьми часов добиться, чтобы меня пригласили в дом, где я не знаю ни одной души, а главное, незнаком с хозяевами? — поинтересовался он, явно поддразнивая старую деву.
Но если он рассчитывал застать ее врасплох, то ошибался. Мари-Анжелина с вызовом поглядела на него.
— Нет, — сказала она, — пока не знаю, но сейчас же узнаю!
И мгновенно выскочила за дверь. А часом позже уже вернулась с информацией, которая показалась Морозини не лишенной интереса: в тот же день после обеда в особняке Друо должен состояться аукцион, на котором предполагается распродать библиотеку старика-генерала, потомка одного из офицеров Великой армии. На продажу выставлены книги, принадлежавшие Наполеону I, а кроме того, письма императора и его маршалов, которые владелец терпеливо собирал на протяжении всей своей жизни. Принц Мюрат болен гриппом и не встает с постели, поэтому на аукцион пойдет его жена с его секретаршей и его сестрой, герцогиней де Камастра.
Альдо прекрасно понимал, какая пропасть лежит между тем, чтобы оказаться на аукционе, среди толпы, в нескольких шагах от дамы, и тем, чтобы заставить эту самую даму пригласить его к себе в дом. Он понятия не имел, как взяться за дело, но ради того, чтобы приблизиться к женщине, державшей в руках «Свет» и «Совершенство», а следовательно — и жизнь Лизы, он готов был на любой безрассудный поступок. Кроме того, он отчасти надеялся и на свою счастливую звезду.
И звезда не подвела, потому что первым же человеком, которого он встретил в вестибюле прославленного парижского зала аукционов, был его друг Жиль Вобрен, антиквар с Вандомской площади, с таким увлечением изучавший каталог, что едва не налетел на Альдо. Только тогда он приподнял тяжелые веки, нередко придававшие его лицу сонное выражение, которое он ловко умел использовать.
— Как! Ты здесь? — воскликнул он, от волнения перестав контролировать легкий средиземноморский акцент, с которым обычно легко справлялся. — Ты в Париже и до сих пор мне не позвонил?
— Я только что приехал, дорогой мой! Сегодня утром прибыл Восточным экспрессом.
— Опять гоняешься по всей Европе за какой-нибудь легендарной драгоценностью? А как поживает твоя жена? Я надеюсь, она приехала вместе с тобой и ты не откажешь мне в удовольствии представить меня ей?
— В другой раз. Лиза со мной не приехала…
Ноздри крупного носа, придававшего антиквару сходство с упитанным Людовиком XVIII, одевающимся на Бонд-стрит, вздрогнули от притворного негодования.
— Как, ты уже оставляешь ее одну дома, хотя вы всего несколько месяцев как поженились?
— Приходится. Я много разъезжаю, а Лиза, которая уже немало попутешествовала, всем прочим городам предпочитает Венецию…
— Не могу поставить ей это в вину, но с твоей стороны очень неосторожно оставлять ее одну: она совершенно обворожительна.
Я знаю, — безрадостно ответил Альдо, которому вдруг и очень не вовремя захотелось плакать. К счастью, Вобрен уже сменил тему и теперь интересовался, что, собственно, Морозини делает в Друо на аукционе, где не выставлено на продажу ни одной драгоценности. Но тут, не дождавшись ответа, антиквар уже отвернулся от друга, чтобы с изысканностью, достойной двора Людовика XIV, раскланяться с двумя величественными дамами, направлявшимися в зал, у входа в который стояли Морозини с Вобреном. Дамы приветливо улыбнулись, как улыбаются тем, кого высоко ценят, и проследовали своей дорогой; мужчины проводили их взглядом, особенно пристально смотрел им вслед Альдо, у которого царственный вид одной из женщин вызвал смутные воспоминания. Дама была уже немолода, хотя и свежа для своих примерно шестидесяти лет, и ее серебристую седину, прикрытую черным током с вуалеткой, казалось, должна была венчать корона.
— Кто они такие? — спросил Альдо.
— Ты разве не знаешь? Я-то думал, что ты знаешь наизусть весь европейский гербовник, не говоря уж о «Готском альманахе». Это была принцесса Мюрат, урожденная Сесилия Ней д'Эльшинген. Вторая дама — ее сестра, герцогиня де Камастра, и уж ее-то ты, по крайней мере, должен был бы знать, потому что Камастра — сицилийцы.
— Не знаю, в курсе ли ты, что между Венецией и Сицилией есть некоторая разница и определенное расстояние. Да, так ты, кажется, спрашивал меня, что я здесь делаю? Так вот, милый мой, я пришел только затем, чтобы встретиться с принцессой.
— Вот оно что? Но почему?
— Послезавтра она устраивает благотворительный вечер в пользу русских эмигрантов, и я хотел бы туда попасть…
— Интересная новость! Ты так безумно интересуешься теперь русскими эмигрантами?
— Некоторые из них были хорошими клиентами.
— И тебе хотелось бы помочь им посредством… Ах, вот оно что! — внезапно закричал Вобрен, хлопнув себя по лбу.
— О чем это ты?
Да о твоих намерениях! Какой же я глупый! Ты слишком тесно со всем этим связан, чтобы не знать о том, что в самое ближайшее время здесь будут продавать драгоценности дома Романовых, в том числе корону Екатерины II, на которой в общей сложности четыре тысячи каратов драгоценных камней. Тебя, конечно, это интересует, и ты хочешь быть поближе?
— Вот именно! — с облегчением выдохнул Морозини, впервые услышавший об этой продаже, но тут же решивший обязательно узнать, на какое число она назначена, если только Ги Бюто еще не позаботился об этом.
— Нет ничего проще! В крайнем случае ты мог бы даже обойтись и без меня: у тебя известное имя, громкий титул, ты уважаемый эксперт, так что тебя примут… ну, не скажу, что с распростертыми объятиями, поскольку это не в стиле принцессы, но все-таки доброжелательно. Особенно если ты намереваешься сделать какое-нибудь пожертвование. Я тебя представлю, как только закончится аукцион. А пока пойдем в зал, скоро начнется!
— Собственно, а ты-то сам что здесь делаешь? Ты ведь специалист по XVIII веку, а не по эпохе Империи?
— Нет, но я здесь вполне на своем месте, дорогой мой! Я пришел купить для одного прекрасного клиента редчайшее издание «Опасных связей» с гербом герцога Шартрского. Библиотека никак не может принадлежать полностью к одной эпохе, так что, как видишь, мое присутствие здесь вполне оправдано.
Никогда еще торги не казались Морозини такими долгими, несмотря на развлечение, которое доставила присутствующим схватка между принцессой Мюрат и представителем принца Виктора-Наполеона, главы императорского дома, живущего в изгнании в Брюсселе и, кроме того, тяжело больного. Схватка, в которой и сам он принял участие, решив купить письмо императора к маршалу Мармону и подарить его Ги Бюто. Этот поступок стоил ему изумленного взгляда принцессы, бешеного — уполномоченного принца и кислого замечания Жиля Вобрена.
— Какая муха тебя укусила? — спросил он. — Ты помешан на «эссоннском предателе»?
— Нет, но он был бургундцем, и это доставит удовольствие моему дорогому Ги Бюто, тоже бургундцу. Он с удовольствием собирает все, что имеет отношение к его обожаемой провинции.
— А ты заметил, что у принцессы очень недовольный вид? Странный ты выбрал способ понравиться!
— Зато это даст мне возможность принести ей свои извинения… и весьма обстоятельные. Кроме того, она по крайней мере будет знать, кто я такой.
В самом деле, венецианского антиквара хорошо знали в особняке Друо, и оценщик не отказал себе в удовольствии объявить, сопроводив свои слова поклоном и улыбкой:
— Продано князю Морозини, которого мы всегда рады здесь видеть!
Как только торги закончились, Альдо направился прямо к знатной даме, даже не забрав свою покупку и не дав другу времени проявить инициативу. Склонившись сначала перед принцессой, затем перед ее сестрой с видом человека, знающего, с кем он имеет дело, Альдо произнес с самой своей чарующей улыбкой:
— Боюсь, я навлек на себя неудовольствие вашего высочества, но я пришел сюда лишь затем, чтобы купить это письмо.
Разумеется, это была ложь, но вид у него был настолько обезоруживающе самоуверенный, что возразить было нечего, и принцесса лишь неодобрительно устремила на него свой лорнет.
— Здесь всякий волен поступать, как ему угодно, сударь, поскольку мы, к сожалению, живем в республике. Вы, должно быть, пишете книгу?
Ни в коем случае, мадам. Я всего лишь хочу сделать рождественский подарок давнему и дорогому другу, для которого письмо императора, даже адресованное герцогу Рагузскому, будет лучшим из всех возможных даров.
— Мне кажется, неплохо оказаться в числе ваших друзей. Вы проявляете к ним удивительную щедрость…
Жиль Вобрен счел этот момент как нельзя более подходящим для того, чтобы вступить в разговор:
— Он более чем щедр, ваше высочество, и не только по отношению к друзьям, но всегда окажет помощь тому, кто попал в беду. Собственно говоря, я надеялся, что по окончании торгов вы позволите мне представить вам моего друга. Князь Морозини, эксперт по историческим драгоценностям, хорошо известен в среде русских эмигрантов, к которым ваше высочество проявляет такую доброту…
Лорнет повис, покачиваясь, на своей тонкой золотой цепочке, и почтенная дама, приподняв красиво изогнутые брови, испытующе взглянула на Альдо:
— В самом деле? В таком случае я хотела бы убедиться в этом лично: послезавтра я устраиваю благотворительный вечер в пользу этих несчастных, мы пришлем вам приглашение. Где вы живете?
— На улице Альфреда де Виньи, у моей двоюродной бабушки маркизы де Соммьер…
— О, так мы соседи! Мы будем рады видеть вас, князь! Наконец-то она произнесла титул, на что Альдо уже перестал надеться. И одновременно с этими словами на прекрасном и высокомерном лице принцессы расцвела самая обворожительная улыбка, какую только можно себе представить.
— Ну вот, дело сделано, — с удовлетворением произнес Вобрен, как только они отошли на некоторое расстояние. — Мне кажется, мы хорошо поработали…
— А ты тоже там будешь, на этом… вечере?
Нет, дорогой мой! Во-первых, меня не приглашали, а во-вторых, в мои намерения совершенно не входит выкладывать целое состояние всего-навсего за концерт, пусть даже и очень хороший, и за ужин. Ну, а тебе я желаю хорошо поразвлечься… Только не забудь, я надеюсь, что ты до отъезда еще успеешь пообедать или поужинать со мной!
Возвращаясь домой, то есть к тетушке Амелии, Аль до на минутку задержался у привратника, чтобы позвонить Адальберу; маркиза, которая не могла смириться с тем, чтобы ее вызывали звонком, словно прислугу, по-прежнему отказывалась допустить в свои покои это «варварское устройство», а ему необходимо было рассказать другу о последних событиях. Но его ждало разочарование: дома он застал только Теобальда, который довольно кислым тоном сообщил, что Адальбер «ушел пить чай с леди Доусон и вернется не скоро»! Верный слуга явно невзлюбил англичанку, Альдо готов был в этом поклясться. Развеселившись, он доставил себе удовольствие, сделав Теобальду легкое внушение:
— Послушайте, Теобальд, только не пытайтесь меня уверить, будто вы не разбираетесь в английских титулах. Надо говорить так: достопочтенная Хилари Доусон, а вовсе не леди Доусон, поскольку эта девушка — всего лишь дочь лорда, а титул леди принадлежит ее здравствующей матери.
Из груди Теобальда вырвался бурный вздох, заполнивший телефонную трубку шумом и треском.
— Вы правы, ваше сиятельство, но эта иллюзия все-таки служила мне некоторым утешением. С тех пор как месье вернулся, я только и слышу, что об этой даме. А если он о ней не говорит, то без конца названивает ей по телефону. Боюсь, у него это серьезно…
— Подождите так расстраиваться, Теобальд. Месье пока что не женился.
Ваше сиятельство, вы так добры, что утешаете меня, я от всего сердца благодарю вас. Мне что-нибудь передать месье?
— Да. Скажите ему, что послезавтра я встречаюсь с интересующей нас особой. Позже я ему перезвоню.
Войдя в назначенный час в роскошный, сияющий всеми своими ярко освещенными окнами особняк на улице Монсо, Морозини подумал, что никакой войне не удастся уничтожить роскошь и элегантность, свойственные лучшим французским домам. Принц и принцесса — он немного бледный, но улыбающийся, она — великолепная в черном кружевном платье и с чудесными старинными драгоценностями — встречали гостей приветливо, что ничуть не умаляло их вполне королевского величия. Особенно сильное впечатление производила принцесса Сесилия. С тех пор как ее сын Наполеон в 1916 году пал смертью храбрых, она не снимала траура, и глухой оттенок ее черных платьев не только подчеркивал ослепительное сияние ее бриллиантов, но и оттенял нежную прелесть блондинки, о которой никак нельзя было сказать «со следами былой красоты»… Сверкнув кольцами, принцесса протянула недавнему сопернику руку безукоризненной формы, над которой тот почтительно склонился, затем представила его своему супругу и пригласила пройти в бальный зал, где была устроена импровизированная сцена. В этот вечер там должны были звучать прославленный шаляпинский бас и чернояровские балалайки.
В большой зал, где каждая мелочь несла на себе отпечаток двух империй — принцесса Мюрат и впрямь была первой дамой имперского мира на территории своей страны, — медленно стекалась значительная часть того, что обычно подразумевается под словами «весь Париж», иначе говоря — те, кто мог заплатить огромные деньги за право усесться на один из бесчисленных позолоченных стульчиков. Только в первом ряду стояли кресла, предназначавшиеся для наиболее знатных гостей и располагавшиеся по обе стороны от места хозяйки вечера, великой герцогини Гогенбург-Лангенфельс, которая, несомненно, должна была прибыть последней.
Морозини поздоровался с немногочисленными знакомыми, пожал несколько мужских рук, несколько женских поцеловал, не переставая краешком глаза поглядывать в ту сторону, откуда должна была появиться та, кого он с таким нетерпением дожидался. Наконец она показалась в дверях, и у него перехватило дыхание. Ему показалось, что сердце у него вот-вот остановится, он не мог глаз от нее отвести, так она была хороша в своем зеленом бархатном платье с маленьким шлейфом, тесно облегавшем ее высокую и тонкую фигуру от маленьких ступней в золотых туфельках до ослепительно белых открытых плеч, плавные линии которых не перебивало ни единое украшение. Должно быть, она отказалась от ожерелий для того, чтобы подчеркнуть великолепие серег, искрившихся на фоне ее длинной нежной шеи. Два сказочных изумруда в простой золотой оправе, точно того же оттенка, что огромные глаза, слегка удлиненные и тем самым выдававшие легкую примесь южной крови. Изумруды так шли прекрасной мегрелке, чью великолепную и гордую голову. словно оттягивали назад роскошные светлые, чуть рыжеватые волосы, заплетенные в косы, уложенные короной и увенчанные золотой диадемой с изумрудами. Обнаженные руки не украшал ни один браслет, и лишь единственное кольцо с изумрудом скорее отягощало, чем украшало хрупкую узкую кисть.
Ее появление было встречено восторженным шепотом, не смолкавшим все то время, пока она ленивой и даже немного утомленной походкой следовала в сопровождении хозяев к своему креслу. Эта особенная, лишь ей присущая манера держаться была исполнена несомненной грации, но в соединении с бледностью лица и легкими, нежными кругами, оттенявшими глаза, наводила на мысль о том, что, возможно, великая княгиня не вполне здорова.
Во время концерта Морозини мало что слышал: его внимание было приковано к этой женщине, и ни о чем другом он думать не мог. Даже не приближаясь к ней, он проникся уверенностью в том, что ее украшают «Урим» и «Туммим», и, чтобы унять дрожь в пальцах, он судорожно сжимал программку, которую ему только что вручили. Наг конец-то он видел перед собой эти камни, а ведь он уже почти отчаялся напасть на их след. Вот они, совсем рядом, в нескольких шагах от него, и по-прежнему недоступны. Но ему непременно надо преодолеть это расстояние, так или иначе, но завладеть ими. Оставалось лишь придумать способ заполучить их, и это должно было оказаться нелегким делом: владелица, несомненно, очень гордится ими, раз носит в такой простой оправе, не говоря уж о том, что она выложила за них целое состояние.
Очень редко случается, чтобы женщина не почувствовала устремленного на нее настойчивого взгляда. Великая княгиня не стала исключением из правила. Дважды за то время, пока русский бас рассказывал о муках совести, терзавших Бориса Годунова, она оборачивалась и всякий раз встречалась глазами с этим прикованным к ней взглядом. Похоже, это доставляло ей удовольствие, потому что она слегка улыбнулась в ответ. К тому же после того, как концерт закончился громом рукоплесканий и все потянулись к столам, где был накрыт ужин, она сама стала высматривать Альдо. Впрочем, ей не составило труда его найти: словно загипнотизированный, он шел за ней, не отступая ни на шаг. И потому видел, как она наклонилась к хозяйке и тихонько сказала ей несколько слов. Та обернулась и, после недолгих колебаний, подошла к Морозини и сказала, что его приглашают сесть рядом за столом.
— Идите сюда, я вас представлю! — сказала она довольно резким тоном, в котором сквозило неодобрение. — Кажется, моя кузина хочет с вами поговорить. Может, она решила купить какое-нибудь украшение? — прибавила принцесса с поистине царственным высокомерием, на которое Альдо ответил лишь улыбкой и легким поклоном.
— Может быть, — насмешливо повторил он. Нет, она решительно принимает его за какого-то лавочника.
Собственно говоря, его нисколько не интересовало, что думает о нем хозяйка дома. Главное, он сможет приблизиться к даме с изумрудами настолько, насколько это вообще возможно, и потому он мысленно поблагодарил судьбу. Еще минута — и он, должным образом представленный, занял свое место за столом, во главе которого сидели хозяин дома и прекрасная Федора; принцесса сидела во главе второго стола.
Вблизи безупречное совершенство лица великой княгини, с его тонкой и гладкой, словно фарфоровой, кожей, поражало еще больше. Что же касается изумрудов, то, если бы у Альдо еще и оставались какие-то сомнения, с этого момента сомневаться не приходилось: перед ним действительно были «Свет» и «Совершенство» в такой тяжелой золотой оправе, что они даже слегка оттягивали мочки ушей княгини. Но, как ни хороша была Федора Дадиани, нельзя же было до бесконечности молча ею любоваться, пора было переходить от созерцания к беседе и прежде всего поблагодарить ее за лестное внимание. И только Альдо собрался открыть рот, великая княгиня, не дав ему времени что-нибудь сказать, заговорила сама.
— Я и не представляла себе, — произнесла она своим певучим голосом с милым славянским акцентом, — что мне выпадет счастье встретиться здесь с таким интересным человеком, как вы, князь. Я чуть было не осталась дома…
— Было бы очень жаль, если бы вы так поступили! Вы не любите музыку, ваше высочество?
— Конечно, люблю. Шаляпин божественно поет, но все эти вечера в любом городе мира так похожи один на другой: концерт, потом ужин, или же бал, потом ужин. В любом случае в конце концов все всегда оказываются за столом, и все это нестерпимо скучно! И всегда к тому же еще так долго!
— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вы, сударыня, не скучали, и постараюсь вас не разочаровать. Но, может быть, не такой уж я интересный человек, как представляется вашему высочеству?
— Конечно, такой! Я кое-что о вас знаю. Только, пожалуйста, бога ради, позабудьте о моем высочестве и уж тем более не обращайтесь ко мне в третьем лице. От этого разговор становится таким тяжеловесным!
— Как вам будет угодно! Но что бы вам хотелось обо мне узнать?
— О, так много всего! Я очень любопытная. И, кроме всего прочего, на вас лежит отсвет Венеции, самого пленительного города, какой только существует в мире, и потом, вас озаряют все эти драгоценные камни, все эти волшебные сокровища, которые проходят через ваши руки. То, что я люблю больше всего на свете!
Альдо не преминул воспользоваться случаем:
— Да, я знаю. Вы, сударыня, прославились своей любовью к прекрасным камням, особенно к изумрудам… Но те, что украшают вас сегодня вечером, поистине великолепны…
Правда, сказочные камни? — оживленно подхватила она. — Я без ума от этих серег! Я заплатила за них целое состояние одной очень странной женщине, она наполовину цыганка и была любовницей моего родственника, который держал ее взаперти в охотничьем домике в Карпатах. Вот, возьмите! Полюбуйтесь!
Быстрым и грациозным движением она вынула из уха серьгу и протянула ее соседу по столу, тотчас прибавив со смехом:
— Господи, да у вас руки дрожат! Неужели вы одержимы той же страстью, как я?
Она не преувеличивала. Теперь, когда Альдо держал наконец в руках это чудо, за которое готов был, если потребуется, заплатить собственной кровью, его захлестнуло неимоверное волнение, его буквально трясло. С трудом справившись с собой, он ответил:
— Намного большей, сударыня! Вы говорили, что заплатили за эти камни целое состояние? Ну а я отдал бы все, что у меня есть, чтобы их получить.
Тон его был настолько серьезным, что прекрасные длинные зеленые глаза Федоры округлились от изумления.
— Это так важно? — спросила она, забирая у него из рук серьгу и снова вдевая дужку в ухо. — Уж не стараетесь ли вы меня испугать?
— Ни в коей мере, ваше высочество, но у этих древних, и весьма древних, камней удивительная история.
— И что — она вам известна?
— Более или менее.
— Так рассказывайте же, рассказывайте поскорее!
— Простите меня, но только не здесь и не сейчас!
В самом деле, в эту минуту принесли омаров и вокруг стола суетилось множество слуг. Впрочем, в это самое время и хозяин дома решил, что венецианец слишком надолго присвоил себе прекрасную соседку, и обратился к ней с каким-то вопросом. Воспользовавшись этим, Альдо два-три раза глубоко вздохнул, стараясь унять бешено колотившееся сердце, и попытался разработать план дальнейших действий. Он как раз обдумывал, не окажется ли наилучшим решением кража со взломом, когда Федора вновь повернулась к нему:
— Вы правы. Здесь совершенно невозможно разговаривать, а, с другой стороны, завтра утром я уезжаю в Лангенфельс, чтобы заняться подготовкой к балу, который я традиционно устраиваю в последнюю ночь года. По этому случаю я хотела бы видеть вас среди своих гостей и надеюсь, что потом вы составите мне компанию еще на несколько дней. И тогда у нас будет вполне достаточно времени для того, чтобы познакомиться поближе и поговорить! Вы приедете?
Она на мгновение прикоснулась к руке Альдо, а в ее голосе зазвучали более теплые и волнующие нотки. Морозини тотчас вспомнил о многочисленных любовниках, которых приписывала молва этой сирене, и с легкой досадой подумал, что ему снова придется расплачиваться натурой, но не мог же он упустить великолепный случай завладеть изумрудами, когда случай этот сам шел к нему в руки. Безусловно, надо принимать приглашение. Он еще успеет разобраться во всем на месте…
— С бесконечной радостью! — прошептал он с самой обольстительной улыбкой. — Ваше приглашение для меня тем приятнее, что впоследствии я намеревался ехать в Вену. Кстати… могу я взять с собой своего секретаря? — спросил он, мгновение поколебавшись перед тем, на какую должность ему назначить Адальбера, чье присутствие и особые таланты показались ему совершенно необходимыми.
— Разумеется! Что мне какой-то секретарь? — откликнулась великая княгиня, небрежным взмахом руки отметая проблему. — Это огромный замок, да там, впрочем, будут и другие приглашенные. Только они там не задержатся…
Но этот увлекательный разговор пришлось прервать, потому что к Альдо обратилась другая его соседка по столу, русская графиня из Комитета помощи. Ее интересовало, какая погода сейчас в Венеции. Альдо ответил ей со всей любезностью, на какую способен окрыленный надеждой человек.
Назавтра он с утра поспешил к Адальберу, чтобы тот не убежал со своей англичанкой по магазинам или пить чай. И в самом деле успел вовремя: Теобальд, на лице которого почему-то было написано полное отчаяние, проводил его в комнату, где Адальбер сидел за завтраком с задумчивым видом, встрепанный сильнее обычного, обмакивая круассан в чашку кофе с молоком. Похоже, он не спал ночь: комната так пропахла табаком, что Альдо первым делом бросился к окну и распахнул его, а уж потом выложил разом все свои новости. Адальбер выслушал его с блаженной улыбкой, после чего наконец проговорил:
— У меня для тебя тоже важная новость: я помолвлен! Весной мы с Хилари поженимся.
— Поздравляю! Должно быть, именно из-за этой новости у бедняги Теобальда такое выражение лица?
— Да ладно, он привыкнет! Хилари — совершенная прелесть!
— На меня она такого впечатления не производит, но дело сейчас не в этом. Мне надо знать, могу ли я на тебя рассчитывать?
— Для того, чтобы в последний день года поработать твоим секретарем в замке у великой княгини? Конечно! Меня это тем более устраивает, что таким образом я смогу поехать в Англию, чтобы отпраздновать Рождество вместе с Хилари и ее семьей. Она хочет представить меня своим родственникам. Это вполне естественно, не так ли?
Более чем! Ну хорошо, я желаю тебе всего наилучшего. Только уж будь любезен стоять на перроне Восточного вокзала в день и час, которые я тебе сообщу! И уж как-нибудь постарайся вспомнить среди своих британских райских наслаждений, что я сражаюсь за жизнь моей жены!
Выкрикнув все это, Альдо вылетел за дверь, взбешенный сверх всякой меры и особенно оттого, что сознавал, насколько несправедливы и, более того, жестоки были его последние слова. Адальбер ведь вполне имел право на счастье, и, кроме того, Морозини прекрасно знал, с какой нежностью его друг относится к его жене, и подчас эта нежность даже начинала князя слегка раздражать. Он так разозлился на себя, что чуть было не вернулся назад с извинениями, но гордость удержала Морозини от этого шага. Гордость и внезапно охватившая его усталость. Он прекрасно знал, что любовь может разрушить все, что угодно, в том числе и самую крепкую дружбу. Может быть, ему пора начать привыкать к мысли, что он теряет Адальбера?
Но, несмотря ни на что, в назначенный день и час тот решительными шагами мерил перрон, держа в руке кожаный портфель и в скромном костюме, приличествующем секретарю важной особы. Но ни это, ни серьезный вид, с которым он приветствовал «хозяина», едва увидев его, не обманули Альдо: он понимал, что Адальбер не забыл его убийственной выходки при последней встрече. Впрочем, он и сам с того дня не переставал сожалеть о вырвавшихся у него словах, и потому теперь, не обращая ни малейшего внимания на других заполнивших перрон пассажиров, в зимних сумерках казавшихся неясными тенями, шагнул к другу и крепко обнял его за плечи.
— Прости меня! — сказал он. — Я вовсе не понимал тогда, что говорю.
— Давай забудем об этом. Я и сам должен попросить у тебя прощения, раз позволил тебе предположить, будто могу не думать ни о Лизе, ни о твоих переживаниях… А теперь нам пора разработать план боевых действий…
— Я только того и жду… Кстати, как поживает Хилари? Адальбер расхохотался:
— Кстати о Хилари, когда речь зашла о боевых действиях? Похоже, ты не собираешься складывать оружия? Не беспокойся, тебе нечего бояться, что она сейчас выйдет из вагона: Хилари согласилась остаться дома… Да, чтобы не забыть: кто я теперь такой? Ты приготовил для меня фальшивые документы, или как?
— Все это совершенно ни к чему. Тебе не надо менять ни имени, ни национальности, но для великой княгини ты будешь просто Адальбером Видалем. А теперь пойдем в вагон, здесь собачий холод!
Поезд готов был тронуться. Пассажиров через громкоговоритель приглашали занять свои места. Друзья подошли к проводнику, и тот указал им купе, которое они должны были делить до Брегенца, а оттуда маленький местный поезд доставит их в Лангенфельс, столицу великого княжества Гогенбург. Минутой позже, когда длинный состав, пыхтя и выпуская клубы дыма, тронулся с места, Альдо с Адальбером, уютно расположившись среди красного дерева, меди и бархата тесного купе, уже согревались теплом ненарушенной дружбы. Морозини испытывал несказанное наслаждение от возможности спокойно разговаривать, не видя перед собой хорошенького личика и не ощущая любопытных взглядов достопочтенной Хилари Доусон. Господи, как давно им не удавалось поговорить без того, чтобы она не встревала в разговор! И еще большее счастье он ощущал оттого, что ему казалось, будто и Адальбер разделяет то же чувство; но из осторожности он не стал касаться этой темы.
Великое княжество Гогенбург-Лангенфельс, целиком расположенное в горах и зажатое между Баварией и Австрией, давно перестало существовать как политическая единица. До самого начала войны его правитель был одним из бесчисленных медиатизированных князей, объединенных в исполинскую немецкую империю, с которой разделалась милитаристская Пруссия Бисмарка, но княжество, надежно защищенное стеной Альп, не пострадало от этого и по-прежнему не испытывало никаких неудобств от того, что принадлежало отныне неустойчивой республике. Во всяком случае, богатства великого князя остались в неприкосновенности, а прекрасная Федора, став лишь хозяйкой замка, не перестала от этого быть владелицей своих земель.
Сойдя на перрон маленького вокзала в Лангенфельсе, Морозини и Видаль-Пеликорн испытали приятное ощущение, что время здесь остановилось и ничего не меняется. Городок, утопавший в снегу, этот маленький уютный городок с его старинными домами, с его стенами пастельных тонов, украшенными фресками на религиозные или сельские мотивы, с его резными раскрашенными деревянными балконами и высокими крышами, укрытыми белой пеленой, больше всего напоминал рождественскую открытку. Все было как в прежние времена, и даже мощный «Роллс-Ройс» с гербами на дверцах, дожидавшийся путешественников, оказался довоенного выпуска; впрочем, автомобиль так и сиял здоровьем, а шофер и лакей в безукоризненной темно-серой ливрее во всех отношениях представлялись достойными королевского двора…
Красное вечернее солнце бросало теплые отсветы на снег и апельсиновым сиянием озаряло пейзаж, открывшийся перед друзьями, едва они прошли через средневековые ворота, увенчанные квадратной башней. Заснеженные горы служили великолепным фоном для грозного средневекового замка, над которым возвышался лес башен, островерхих крыш и колоколен, и который, в свою очередь, величественно вырастал из скалы.
— Ну вот, опять феодальный замок! — простонал Адальбер, который, видимо, никак не мог забыть жилище «графини» Илоны. — Там наверняка полно сквозняков и огромных каминов, которые плохо топятся. В холодное время года жить здесь — настоящая пытка!
— Да ты, оказывается, в Англии сделался неженкой… Но, по-моему, английские торфяные печки не так уж хорошо греют?
— Все зависит от того, как ими пользуются. Только вспомни, как приятно было в нашем домике в Челси! А то, что мы видим, — настоящая крепость!
Альдо отметил, что его друг ни словом не намекнул на замок своего будущего тестя, но, поскольку готов был поклясться, что это жилище насчитывает несколько веков, оставил все свои замечания при себе, а вслух сказал лишь, что размеры Гогенбурга и те крыши, которые виднеются из-за стен, позволяют надеяться на уютные комнаты. Так оно и оказалось.
Поднявшись по длинному подъездному пути, огражденному огибавшей уступ скалы зубчатой стеной, друзья попали в парадный двор, с трех сторон окруженный низкими аркадами, под которыми все еще стояли огромные старинные бочки, куда во время осады собирали дождевую воду. Четвертую сторону замыкал фасад великолепного здания эпохи Возрождения со множеством окон в скульптурном, итальянского стиля, обрамлении, в каждом из которых пылало зарево роскошного заката. Войти в замок можно было через портал темного дуба с позолоченной резьбой, над которым были укреплены большие гербы Гогенбургов-Лангенфельсов и помещенная в выложенную камнем нишу конная статуя. На шум подъехавшей машины вышли дворецкий и четверо лакеев в традиционных костюмах. Дворецкий, произнеся все положенные формулы приветствий, провел гостей в просторный холл, наполненный упоительным запахом хвои, исходившим от огромной наряженной елки, затем к подножию лестницы, лакеи подхватили их чемоданы, но за это короткое время Адальбер уже успел ощутить, какое дивное тепло царит в этом жилище, и расплылся в улыбке.
— Разумеется, мы сохранили все камины, — объяснил дворецкий в ответ на его расспросы, — но ее высочество очень чувствительна к холоду, постоянно зябнет и потому приказала установить и центральное отопление.
— Благослови ее господь! — сказал Морозини. — Мой секретарь очень боится сквозняков.
— К сожалению, в таком огромном замке их трудно избежать. У нас около сотни спален и гостевых комнат.
— Окажут ли нам честь позволить поприветствовать ее высочество перед ужином?
— Нет. Ее высочество отдыхает перед балом и до его начала никого не принимает. Впрочем, праздничный ужин будет поздним, в полночь. А в восемь часов вашему сиятельству, как и другим гостям, подадут ужин в апартаменты. А сейчас я прошу ваше сиятельство меня извинить, но прибывают новые гости, и я должен их встречать…
В самом деле, за это время еще два автомобиля оставили во дворе свои следы, проделав тот же путь, что и их предшественники, и потом, в течение часа, пока друзья устраивались на новом месте, гости не переставали прибывать. Альдо досталась роскошная и вместе с тем очень уютная комната с большой кроватью, увенчанной парчовым балдахином, но при этом снабженной мягкими перинами и подушками, — спальня с толстым ковром на полу и пылающим камином. Ей лишь немногим уступала соседняя комната, предназначавшаяся секретарю, разве что кровать была попроще, с дубовым изголовьем, украшенным старинной росписью с цветочными мотивами.
— Мне бы очень хотелось осмотреть дом, — сказал Адальбер, глядя, как играют отсветы пламени в низком бокале с выдержанным коньяком, который он только что налил себе из хрустального флакона, стоявшего среди множества других в флорентийском кабинете с гостеприимно распахнутыми дверями. — Хотя бы только для того, чтобы выяснить, далеко ли мы находимся от комнат хозяйки. И потом, если учитывать, чем мы намереваемся здесь заняться, неплохо было бы произвести разведку.
— Никто нам не говорил, что мы должны сидеть взаперти. Иди, прогуляйся, осмотрись. Я останусь здесь. Если тебя кто-нибудь о чем-нибудь спросит, ты всегда сможешь объяснить, что ищешь таблетку аспирина для своего хозяина. Что-то мне подсказывает, что аспирин скоро мне понадобится.
— Еще чего! Я все-таки твой секретарь, а не лакей. Я скажу, что ищу библиотеку: так будет куда элегантнее!
В любом случае Видаль-Пеликорн не успел далеко уйти и его отсутствие оказалось недолгим: не прошло и десяти минут, как в дверях показалась его кисло-сладкая физиономия.
— Там толпы народу. И все до единого либо немцы, либо австрийцы. Беспрерывно туда-сюда снуют то слуги с чемоданами, то горничные с вечерними платьями, которые они несут с таким видом, словно это Святые дары. И, похоже, все эти люди друг друга знают…
— Это вполне естественно. Если сегодняшний бал, как нам сказали, — это традиция, значит, Федора каждый год собирает здесь практически одних и тех же людей, баварскую и австрийскую знать. А ее апартаменты тебе удалось найти?
Да. Мы оказались в привилегированном положении, поскольку нас от них отделяют лишь апартаменты покойного великого князя Карла-Альберта. Один из слуг успел мне все это рассказать, пока не появился некий барон фон Таффельберг, который, как мне показалось, исполняет здесь роль если и не хозяина дома, то по меньшей мере церемониймейстера. Он самым любезным образом, но весьма недвусмысленно дал мне понять, что я выбрал весьма неподходящее время для того, чтобы бродить по коридорам, и что желательно, чтобы гости оставались в своих комнатах до тех пор, пока не пробьет час и всех не позовут вниз.
— А какой он из себя, этот барон?
— Типичный прусский юнкер. Железобетонная физиономия, гладкая и безволосая, блекло-голубые глаза, в одном монокль, поэтому бровь влезла на середину лба, и негнущийся, как доска, так что можно подумать, будто он в корсете. Смотрел на меня не более ласково, чем смотрел бы на хлебную корку, завалявшуюся за буфетом. Словом, сухой, холодный и неприятный — дальше некуда!
— Он что — дракон, стерегущий сокровище?
— Если хочешь знать мое мнение, очень похоже на то. После того как мы с ним расстались, он вошел к великой княгине — как бы сказать поточнее — вошел, как свой человек! Если эта прекрасная дама подумывает о романе с тобой, тебе придется его остерегаться. Возможно, его зовут Отелло.
— Да у меня и в мыслях нет ни возбуждать его ревность, ни вступать с ней хоть в какие-нибудь отношения. Мне нужно было лишь проникнуть сюда. И теперь я надеюсь так запугать нашу хозяйку историей изумрудов, чтобы она согласилась продать мне камни. Ну а если не получится, тогда прибегнем к сильным средствам!
— Поиграем в Арсена Люпена?
— Вот именно. Думаю, тебя такая перспектива не испугает? Слава богу, отсюда до венгерской границы рукой подать: надо только добраться до того леса на гребне горы, — прибавил венецианец, указывая на какую-то точку в расстилавшемся за окном пейзаже. — Самое главное…
Его рассуждения прервал деликатный стук в дверь. В ответ на приглашение войти на пороге показалась молодая и очень красивая белокурая женщина, одетая в строгое и элегантное светло-серое бархатное платье, отделанное белым атласом. Шею ее обвивало жемчужное ожерелье в два ряда, тройные нитки того же жемчуга украшали запястья. Войдя, она улыбнулась пленительной, но немного печальной улыбкой.
— Если не ошибаюсь, князь Морозини?
— К вашим услугам, мадам…
— Мадемуазель. Меня зовут Хильда фон Винклеред, я фрейлина ее высочества. Она хотела бы лично встретить вас, но, учитывая количество и знатность гостей, ей неудобно было так кого-то выделять. Тем не менее, поскольку к этому часу все гости уже размещены, она желает с вами поговорить. Не угодно ли вам следовать за мной?
— С удовольствием…
Альдо, не рассчитывавший на подобную удачу, тем не менее сдержался и не стал показывать ни чрезмерной радости, ни излишней поспешности и последовал за фрейлиной обычной своей беспечной походкой. И все же, увидев, в какой обстановке жила великая княгиня, он вздрогнул и едва удержался от изумленного восклицания: ему показалось, будто его перенесли в Кремль времен Ивана Грозного! Низкие сводчатые потолки, расписанные яркими красками и золотом, скрывали изначальные кессонные, — должно быть, эту прихоть подсказала ностальгия по детству, проведенному в царском дворце… Окна, едва умещавшиеся под этими сводами, были задернуты тяжелыми, сплошь расшитыми занавесями, пол устилал роскошный ковер, и повсюду были расставлены низкие столики, с почти варварским великолепием инкрустированные полудрагоценными камнями, кресла, больше походившие на византийские троны, и бронзовые подсвечники, уставленные целым лесом горящих свечей: они заменяли здесь проведенное во всех остальных комнатах замка, но не допущенное в эти покои электричество. Зажженные свечи были расставлены по всей комнате, но особенно много их было перед иконами в золотых и серебряных окладах, оставлявших открытыми только лики и руки святых. В двух комнатах, через которые они прошли, было нестерпимо жарко, и особенно удушливой эта жара казалась от легкого дыма, поднимавшегося над бронзовыми курильницами, стоявшими прямо на полу. Морозини, наделенный тонким обонянием, узнал запах ладана, но благоухания, которое к нему примешивалось, распознать так и не смог. Впрочем, он обо всем позабыл, как только его ввели в комнату, где Федору, сидевшую перед высоким зеркалом, как раз в это время причесывали: он словно оказался в святилище царицы и в пещере Али-Бабы одновременно! Повсюду, куда ни посмотри, его окружали драгоценные камни, оправленные и без оправ: ими были полны кубки и чаши, они грудами были навалены в раскрытых ларцах, с подсвечников небрежно свешивались ожерелья из уральских аметистов и бирюзы, но два низких столика, стоявших по обе стороны зеркала, были отданы изумрудам. Здесь были кольца, ожерелья, браслеты из одних изумрудов или изумрудов с бриллиантами. Ослепленный этим великолепием, но все же острый взгляд антиквара мгновенно отыскал скромно лежавшие среди других камней «Свет» и «Совершенство».
— Как я рада видеть вас, князь! — произнес певучий, чуть приглушенный голос. — Я так боялась, что вас остановит какое-нибудь препятствие! — прибавила она, протягивая вошедшему тонкую обнаженную руку, и Альдо, склонившись над этой рукой, с удивлением почувствовал, как она холодна.
— Никакое препятствие не смогло бы меня остановить, мадам! — воскликнул он, даже не пытаясь придумать что-нибудь более оригинальное.
Тотчас заметив эту вялость воображения, она со смехом откликнулась:
— Разве могла ваша галантность подсказать вам другой ответ! А как вам нравится мое логово?
— Поражает и даже слегка околдовывает. И как нельзя лучше вам подходит!
Ему удалось в точности передать свои ощущения. Федора, даже одетая в батистовый пеньюар с пеной кружев, который облаком окутывал ее фигуру и расстилался у ног, завораживала взор. Казалось, она притягивает свет, позволяя отражать его лишь роскошным блестящим волосам, которые парикмахер, должно быть глухой и слепой, укладывал в сложную прическу, собираясь увенчать ее изумрудной с бриллиантами тиарой, пока лежавшей рядом на подушечке. Но сейчас Федора показалась ему еще более бледной, чем в первую встречу, даже в заполняющем комнату теплом мерцании свечей…
— Вполне ли вы здоровы, ваше высочество? — решился спросить Альдо. — Мне кажется, вы немного бледны…
— У меня никогда не бывает особенно яркого румянца, но, признаюсь, сегодня вечером я и правда чувствую себя несколько усталой. Могу ли я попросить вас, дорогой друг, минутку потерпеть? — прибавила она, выслушав нечленораздельное бормотание своего парикмахера. — Кажется, я слишком сильно верчусь…
Она снова приняла застывшую, величественную позу, а Морозини тем временем вновь принялся разглядывать обстановку. Приблизившись к устроенной в одном из углов комнаты небольшой молельне, он тотчас узнал чудесный образ Богоматери, занимавший главное место в иконостасе.
— Мне казалось, что эта икона Андрея Рублева была в числе тех, которые он написал для Троице-Сергиевой лавры?
От удивления ее высочество слишком резко повернула голову и потому тихонько вскрикнула от боли, прежде чем ответить:
— Откуда вы это знаете?
— Перед войной я побывал в России и видел ее там. Неужели монастырь был разрушен после Октябрьской революции?
— Нет. Эта икона — сестра той, которую вы видели. Художник написал вторую Богоматерь для одного из моих предков, и с тех пор этот образ остается бесценным сокровищем моей семьи.
— Пусть он как можно дольше хранит вас! — медленно проговорил Альдо. — Это… настоящее чудо!
— Благослови вас Господь на добром слове…
К этому времени прическа была закончена, и на голове красавицы уже сверкала драгоценная диадема, состоявшая из длинных чередующихся изумрудных и алмазных игл. Взмахом руки отослав парикмахера, Федора удержала фрейлину, собравшуюся удалиться вслед за ним:
— Останься, Хильда! От тебя у меня нет секретов… Я надеялась, — добавила она, обернувшись к Альдо, — что нам удастся поговорить подольше, когда уедут все остальные мои гости, но я не уверена, что у меня хватит времени. Может случиться так, что меня призовут в другое место. Если вы не слишком голодны, может быть, мы могли бы поговорить прямо сейчас?
— Я совсем не голоден, мадам, — ответил Морозини, внутренне ликуя при мысли о том, что ему не придется надолго задерживаться в этом замке.
В намерения прекрасной дамы явно не входило делать Альдо своим любовником, и это его донельзя обрадовало. Вот только придется вести игру осторожно и быть предельно осмотрительным.
— Благодарю вас…
Поднявшись со своего места, Федора пересела в изножье широкой кровати, убранной мехами и золотой парчой, но по пути успела взять серьги, которые так влекли к себе Морозини.
— Сядьте рядом со мной… И расскажите мне, почему в тот раз, в Париже, вы сказали, что готовы отдать все, что у вас есть, лишь бы получить эти камни…
Альдо поколебался лишь мгновение. Сейчас уже не время было выдумывать какие-нибудь сказки, к тому же эта женщина, так внимательно на него смотревшая, внушала ему доверие. Стараясь не говорить лишнего, он рассказал ей о своих приключениях у водоема Селах и о том, что за ними последовало. И особенно позаботился о том, чтобы не упоминать о древней легенде, которая приписывала «Свету» и «Совершенству» божественное происхождение. Великая княгиня, должно быть обладавшая несколько суеверной религиозностью, скорее всего вцепилась бы в них так же крепко, как хватается за подвернувшуюся ветку тонущий человек, если бы только услышала, что камни пришли от самого Иеговы. Но по той же причине Альдо не преминул, как мог, подчеркнуть зловещую опасность, исходившую от изумрудов.
— Вы любите вашу жену? — спросила Федора, как только Морозини умолк.
— Больше всего на свете, мадам. Если я потеряю ее, моя жизнь утратит всякий смысл…
— И конечно же, вы никогда ей не изменяли!
Альдо ответил мгновенно, не задумываясь и вполне искренне, поскольку то, что произошло между ним и Саломеей, нельзя было считать нарушением клятвы верности: он всего-навсего расплатился таким образом за необходимые ему сведения.
— Нет, — твердо произнес он.
— И все же…
Федора ненадолго умолкла, прикрыв глаза, так что сквозь ресницы едва пробивалось зеленое сияние, потом, улыбнувшись, заговорила снова:
— И все же вы прекрасно понимали, приняв мое приглашение, чего я от вас ждала? Это правда или я ошибаюсь?
— Правда. У меня достаточно опыта, чтобы услышать то, что не произносят вслух. Ваше высочество желало оказать мне честь совершенно особого рода.
— К черту все эти замысловатые объяснения! Мое высочество желало с тобой переспать, дружок! — воскликнула она. — И ты ведь был согласен, разве не так?
— Нет. Простите меня, мадам, — поспешил добавить он, желая смягчить грубость отказа. — Несомненно, вы — одно из самых прекрасных творений Господа, но я надеялся, что достаточно искусен, чтобы суметь уговорить вас продать мне эти камни. В моем представлении речь могла идти всего лишь о коммерческой операции, ни о чем другом…
— А если бы я сказала, что только при таком условии соглашусь продать изумруды?
Он отвел взгляд, чтобы ускользнуть от ослепительного сияния ее зеленых глаз, которых она с него не сводила, и ответил:
— Я вам уже сказал, что люблю свою жену больше всего на свете…
— И ты готов был расплатиться собой? — звонко расхохотавшись, продолжала она. — Может, это было бы маловато, а? Эти изумруды обошлись мне в целое состояние.
— Даже если бы мне пришлось отдать все, что я имею, я готов заплатить за них ту цену, которую вы назначите.
— Все твое состояние? Ты так богат?
— Разумеется, мое богатство не идет ни в какое сравнение с богатством вашего высочества, но пожаловаться на бедность не могу. За эти камни я отдам вам все, что имею. Лишь бы только Лиза осталась в живых…
— Ее зовут Лиза? Лиза… а как дальше? Какое имя она носила до того, как вы поженились?
— Лиза Кледерман.
Федора снова рассмеялась.
— Дочка швейцарского банкира? Понимаю, что ты ею дорожишь, даже не удивляюсь тому, что ты готов отдать мне все свое состояние. С ней ты так или иначе с голоду никогда не умрешь…
Это уж было слишком! Побледнев от ярости, Альдо вскочил с места и, гордо выпрямившись, бросил женщине, которой мало было его истязать, но захотелось еще и оскорбить:
— Мое состояние, мадам, я создал, имея в своем распоряжении дворец более древний, чем ваш замок, предметы, собиравшиеся в течение веков моими предками, среди которых не один носил золотой «корно» венецианских дожей, и многое другое, но создал его собственным трудом. Если вы отнимете у меня все, что у меня есть, я начну заново и не стану просить подачек у моего тестя. А теперь назовите вашу цену, и давайте с этим покончим!
Великая княгиня некоторое время хранила молчание, разглядывая Морозини с таким видом, словно решала, во сколько его оценить. Она чувствовала, что он едва сдерживает бушующий в нем гнев, и находила, что Альдо в таком состоянии становится еще более привлекательным.
— А что, если, — тихонько произнесла она, — что, если я удовольствовалась бы всего одной ночью любви?
Морозини с оскорбительным высокомерием пожал плечами:
— Любви? Лучше бы вам не называть этим возвышенным словом то, что стало бы всего лишь жалкой карикатурой на нее. Нет, мадам. Давайте вернемся к деньгам. Боюсь, при другой форме оплаты вы остались бы крайне недовольны тем, что получили!
Небрежно поклонившись, он повернулся и направился к Двери, у которой все еще стояла Хильда фон Винклеред. Но здесь его настигло приказание великой княгини:
— Останьтесь! Я, кажется, не давала вам разрешения на то, чтобы уйти!
— А мне кажется, что нам больше нечего сказать друг другу, все уже сказано, — отпарировал он, снова развернувшись к ней лицом, чтобы взглянуть на нее.
Она сидела на прежнем месте, похожая в своем снежно-белом наряде и сверкающей короне на волшебницу из восточной сказки, и, держа в руке изумруды, любовалась тем, как отражаются в них огоньки горевших в подсвечнике свечей.
— Какой же ты несдержанный, дружок, не надо так кипятиться! Мне хочется еще кое-что тебе сказать: сегодня вечером я надену эти камни в последний раз, а завтра они станут твоими. Тогда мы и назначим цену… Что ж, теперь — иди!
Под рукой Хильды изукрашенная на манер ларца дверь отворилась, и Альдо, пробежав через душные, словно терем, комнаты, выскочил в коридор, еще слегка оглушенный тем, что ему только что пришлось пережить и довелось выслушать. Тем не менее в глубине его души последние слова, произнесенные великой княгиней, звучали победной песней. Завтра он уедет отсюда в Иерусалим, увозя с собой выкуп за Лизу. Радость распирала его, словно кто-то внутри его надувал воздушный шар, он почти подлетел к дверям своей комнаты и, распахнув их, ураганом ворвался туда.
— Адаль, — завопил он, — мы победили!
Видаль-Пеликорн, который в эту минуту методично расправлялся с паштетом из зайца, чуть не подавился. Поперхнувшись, он судорожно схватился за стоявший перед ним на столе бокал с вином. Отпив несколько глотков, Адальбер еще долго кашлял и переводил дух, потом наконец еле выговорил сдавленным голосом:
— Что ты сказал?
— Что тебе не придется изображать из себя Арсена Люпена. Завтра великая княгиня отдаст мне изумруды…
— И что она хочет получить взамен?
— Пока что не знаю, но в одном я уверен: завтра она мне их продаст! Недолго нам осталось мучиться, старина, наши трудности приходят к концу! Вот-вот я снова увижу Лизу!
И он, едва не расплакавшись от счастья, бросился в объятия друга, вскочившего тем временем со стула ему навстречу, тоже со слезами на глазах. Мгновение чистого счастья, которому как нельзя лучше отвечали далекие звуки оркестра, уже начавшего настраиваться в преддверии грандиозного праздника этой ночи.
Два часа спустя князь и его мнимый секретарь, оба затянутые в безукоризненные черные фраки, тот и другой с цветком гардении в петлице, вошли в огромный рыцарский зал, целиком занимавший наиболее старую часть замка. Под высокими готическими сводами выстроилась коллекция доспехов, чередовавшихся со старинными гобеленами, сохранившими на удивление яркие краски, и все это придавало бальному залу величие, которого нисколько не умаляли гирлянды из плотно переплетенных еловых ветвей, серебряных нитей и остролиста, протянувшиеся между четырьмя высокими елями, стоявшими по углам и окруженными мерцанием сотен свечей. К одной из трех бронзовых люстр — той, что располагалась в центре, — был подвешен исполинский шар омелы. В высоких каминах, устроенных в противоположных концах зала, пылали целые стволы, распространявшие свежий и совершенно упоительный аромат смолы. Посередине, на обширном возвышении, оркестр потихоньку наигрывал мелодии Ланнера и Штрауса, приберегая все же первый вальс до той минуты, когда великая княгиня откроет бал.
К моменту появления друзей зал уже наполнился ослепительными вечерними платьями, фраками и мундирами, повсюду мелькали голые плечи, на волосах искрились диадемы, сияли огнями бриллианты, светился жемчуг или же трепетали перья. Гости собирались группами, болтали и смеялись, но сдержанно, как подобает хорошо воспитанным людям. Между этими группами пробирались лакеи в зеленых с белым ливреях, с трудом удерживая подносы, нагруженные бокалами с шампанским…
Зал был расположен ниже остальной части замка, и, чтобы в него войти, надо было спуститься с площадки на несколько ступенек. Альдо с Адальбером задержались у дверей, разглядывая присутствующих, но не увидели ни одного знакомого лица.
— Поскольку устраивать этот бал — местная традиция, здесь должны быть главным образом люди, живущие по соседству с замком, — заметил Альдо. — Я слышу одну только немецкую речь.
— Это позволит нам не вступать в разговоры. Хотя я вижу здесь очень хорошеньких женщин! — воскликнул Адальбер, который пришел в наилучшее расположение духа и намерен был весело проводить старый год. — В любом случае, давай для начала выпьем по бокалу шампанского! Не знаю лучшего средства заставить ноги двигаться резвее!
— Ты собрался потанцевать?
— А почему бы и нет? Я, знаешь ли, еще не состарился!
— Да, но ты ведь помолвлен?
— Во-первых, это не официальная помолвка! И потом, даже если и так, помолвка не приравнивается к пострижению в монахи!
Вдвоем они нырнули в заполнившую зал толпу, взяли по бокалу шампанского с ближайшего подноса и с радостью выпили за этот день, 31 декабря, день, которым заканчивался не только год, но и цепь долгих, тягостных странствий. Впрочем, пили они не в одиночестве, потому что группы охотно расступались, принимая в свой круг двоих элегантно одетых мужчин.
Внезапно наступила тишина.
Оркестр остановился на середине фразы. Барон фон Таффельберг приблизился к дирижеру и что-то прошептал ему на ухо, прежде чем повернуться лицом к залу, где все взгляды тотчас обратились к нему. Барон был бледен так, что даже губы побелели, и казалось, пережил страшное потрясение: иначе, наверное, никак нельзя было объяснить отсутствие в его глазу неизменного монокля.
— Что с ним стряслось? — еле слышно прошелестел кто-то за спиной Морозини. — Похоже, он сейчас упадет в обморок.
Но Таффельберг уже справился с собой и более или менее окрепшим голосом произнес:
— Дамы и господа, я обращаюсь ко всем вам, неизменным гостям на этом празднике и верным друзьям этого дома. Я должен сообщить вам ужасное известие: ее высочество госпожа великая княгиня Гогенбург-Лангенфельс только что скончалась…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100