Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

6
КОЛДОВСКАЯ НОЧЬ

— Что ж, заходи, я тебя ждала…
— Как ждала? Я же не предупредил заранее, когда приду!
Нет, не предупредил. Но я знала, что ты однажды вернешься — не в тот вечер, так в другой… А сегодня с утра мне что-то говорило, что это будет именно нынешний вечер… Иди сюда, садись рядом со мной!
Она протянула к нему тонкую изящную руку с браслетами, всю в золоте и рубинах. В этот вечер Саломея была одета как на праздник: ее окутывали длинные полотнища вроде покрывал из тонкого муслина, шитого золотом, а между драпировками были видны драгоценные ожерелья и застежки. Гадалка полулежала посреди подушек, диадема тонкой ювелирной работы, украшавшая ее волосы, была еще роскошнее, чем в прошлый раз, а длинная, соскользнувшая на плечо коса с вплетенными в нее золотыми бусинками казалась продолжением изумительного головного убора. В миндалевидных черных глазах и на ярко-алых губах отсвечивали огоньки бронзовых люстр, висевших на разных уровнях. Саломея была поразительно красива, ее красота просто околдовывала, а когда Альдо, следуя приглашению, опустился на подушки рядом с ней, он ощутил еще к тому же дивный, опьяняющий аромат, с каким прежде никогда не встречался. Его снова, как тогда, охватило волнение. И чтобы рассеять чары, он приступил к разговору, стараясь говорить как можно суше и спокойнее:
— В ту ночь ты сказала, что мне угрожает опасность. Можешь объяснить, что именно ты имела в виду?
— Возможно… — загадочно ответила она, хлопнув в ладоши, чтобы принесли кофе. — Но ты же пришел сюда не только ради этого…
— А зачем еще? Я знаю, что туман, окутывающий будущее, расступается перед тобой… и что ты говоришь слишком правдивые вещи.
— Это твоя подружка, с которой ты приходил тогда, сказала так? Кстати, кто она тебе?
Просто старая приятельница, но ты, которая видишь и знаешь все, должна бы знать и это… Да, действительно, она так и сказала. И думаю, была настолько же удовлетворена твоими прорицаниями, насколько и испугана ими…
— Она странная женщина и родилась не в свое время. Ошиблась веком. Она прибыла издалека, как и я сама… Но она привела тебя ко мне, и за это я благодарна ей…
Морозини нахмурился, смутно ощущая, как его снова охватывает подозрительность.
— Не понимаю, за что тут быть благодарной, — резко сказал он.
— Ты тот, кого я ждала так долго!
Ну вот, только этого еще и не хватало! Теперь — Саломея, но все это уже было в его жизни… Чтобы сдержаться и не показать раздражения, Альдо выпил чашку обжигающего кофе, который показался ему как никогда ароматным.
— Послушай, — вздохнул он, — мне нужны всего лишь твои знания. Ты сказала, что в ближайшем будущем мне грозит опасность, и я думаю, ты была права, потому что сегодня вечером я получил вот эту записку. Как видишь, письмецо короткое, но весьма недвусмысленное.
Она бросила на листок бумаги презрительный взгляд.
— И ты испугался?
— Нет, но уверен, что к этому надо отнестись серьезно.
— Наверное, но тебе ведь в любом случае надо собираться в дорогу. Что ж, я тебе посоветую послушаться…
Разочарованный и взбешенный оборотом, который принял разговор, Альдо вскочил на ноги и сделал это так неловко, что чуть было не опрокинул низкий маленький столик, на котором стоял поднос с кофе.
— Если это все, что ты способна мне сказать, значит, я пришел зря. Мне лучше уйти, не хочу терять время попусту…
— Ты правда считаешь, что пришел зря? Ладно-ладно, успокойся и не извращай смысла моих слов. Ты уедешь из Стамбула потому, что твоя жизнь — далеко отсюда, а то, что ты ищешь, еще дальше…
— Так ты знаешь, что именно я ищу?
— Ты ищешь священные камни, которые дают способность провидеть будущее, и как раз поэтому-то тебе и грозит опасность…
У Морозини пропало всякое желание уйти. Он почувствовал, что наконец-то сможет ухватиться за кончик путеводной нити.
— Но если ты сама говоришь, что этих камней здесь нет, я не могу понять, почему меня должны преследовать именно здесь!..
— У твоих врагов прямо противоположные интересы. Одни готовы на все, лишь бы не появились снова эти изумруды, которые сыграли такую трагическую роль в истории одной из самых почитаемых династий, а другие, наоборот, хотели бы, чтобы ты их нашел и чтобы они смогли обогатиться на этом.
— А ты знаешь, где они находятся?
— Я знаю, где они были уже давно…
— Так расскажи мне, по крайней мере, их историю!
— Не сейчас.
— Но когда же?! — воскликнул Морозини, снова чувствуя раздражение. — Ты знаешь, что мне надо уехать, больше того, ты сама советуешь мне это сделать, и ты же говоришь «не сейчас»! Надо еще раз повторить? Когда?
— После того, как мы займемся любовью… Тогда я тебе скажу все.
Он посмотрел на Саломею с изумлением:
— Займемся любовью? Ты и я?
— Ты видишь здесь кого-то другого? Я хочу принадлежать тебе. Не волнуйся, на это потребуется немного времени. Час, не больше…
— Но это невозможно!
Теперь моя очередь спрашивать. Почему это невозможно? Разве я недостаточно хороша собой? — удивилась она, потягиваясь на своих подушках так, чтобы изумительное тело, едва прикрытое тонкой тканью, было видно во всей красе.
— Ты необычайно хороша, но, поскольку тебе обо мне явно известно все, ты не можешь не знать, что я совсем недавно женился и очень люблю свою жену, которую у меня похитили… Согласись, все это отнюдь не располагает к тому, чтобы забавляться с другой женщиной, как бы она ни была хороша собой.
Намеренно произнесенное им слово «забавляться», видимо, больно задело женщину, потому что она нахмурилась. В прекрасных черных глазах блеснула молния.
— Князь не имеет права быть вульгарным. Все, чего я от тебя хочу, это исполнения того, что было назначено мне судьбой уже очень давно и что только ты можешь осуществить. Я вовсе не прошу тебя забыть твою жену. Я просто хотела бы, чтобы ты забылся на время сам, чтобы подавил свою волю и повиновался инстинкту…
— Не хочу тебя обидеть, ты действительно очень красива, но я никогда не смогу это сделать!
Сможешь, сможешь… Я в этом уверена… Выпей еще немножко кофе! Морозини машинально повиновался, а она в это время трижды хлопнула в ладоши. В соседней комнате зазвучала тихая музыка, на пороге появилась служанка. Не говоря ни слова, девушка подошла к хозяйке, сняла с нее диадему резного золота и унесла с собой. Едва она скрылась за занавеской, Саломея встала, прошлась босиком», позвякивая браслетами на ногах, по ковру, устилавшему пол, потом начала танцевать. Танец был медленным, почти величественным, он напоминал священные танцы жриц, приносящих дары своим богам. Трижды она вставала на колени перед Альдо, не выбиваясь из завораживающего ритма музыки, и трижды поднималась, мягко поводя бедрами. Затем она чуть отступила и сбросила первое покрывало к ногам мужчины, который поднял его, странно зачарованный происходящим. Ему вдруг показалось, что время остановилось, что реальность отступает от него все дальше и дальше по мере того, как продолжается этот сладострастный танец, темп которого мало-помалу убыстрялся. Он перестал быть европейцем, затерянным на границе двух миров, он стал царем древних времен, смотревшим, как перед ним оживает и постепенно обнажается восхитительная статуя… Один за другим в воздух взлетали куски шитого золотом муслина, дивное тело обнажалось все больше. Вот теперь на ней, кроме последнего покрывала, остались лишь инкрустированные жемчугами, кораллами и драгоценными камнями широкий золотой пояс и резное украшение типа пекторали, неспособное всей своей тяжестью смять горделивую грудь, и еще — подвески в ушах да многочисленные браслеты на тонких запястьях и лодыжках… Альдо чувствовал, как пот струится по его спине, как странно затуманивается его сознание, как растет и крепнет желание… Удивленный этим, он на секунду задумался о необычном вкусе кофе, но зрелище было слишком завораживающим, чтобы он мог найти в себе силу сопротивляться.
Наконец не стало и последнего покрывала, танец достиг апогея. Пектораль упала на ковер, туда же полетел и-пояс, после чего Саломея, совершенно обнаженная, часто дыша, упала к ногам Морозини и обхватила его щиколотки… Неслыханным усилием воли он заставил себя подняться, стремясь прогнать искушение, развеять чары, но женщина, только что стоявшая перед ним на коленях, не переставая ласкать его, встала, обвилась вокруг него, подобно лиане, и принялась потихоньку раздевать. Он бессознательно попытался ее оттолкнуть, положил руки ей на плечи, но не смог этого сделать: всякое сопротивление было сломлено! У нее была такая нежная кожа, а ее аромат действовал на него как приворотное зелье. Минутой позже они уже ласкали друг друга на горе подушек… Альдо забыл все на свете… Но когда он взял ее, то чуть не вскрикнул он удивления: Саломея оказалась девственницей!
Она почувствовала, как он поражен, и еще крепче обняла его.
— Тише, тише! — прошептала она. — Так и должно было быть…
Позже он все-таки поинтересовался:
— Почему так и должно было быть?
— Потому что когда-то, в очень давние времена, один человек умер, отказавшись от дара, который я преподнесла тебе сегодня…
— Но это же просто глупо! Я не Иоанн Креститель, а ты не дочь Иродиады…
— Может быть, мы были ими прежде? Разве кто-нибудь это знает?.. Во всяком случае, когда я увидела тебя в тот вечер, я сразу поняла, что это ты — тот, кто должен был прийти, тот, для кого я берегла себя…
Он резко отстранился.
— Что за безумие! Послушай, давай договоримся, Саломея. Я любил тебя потому, что ты этого хотела, потому что ты сама назначила эту цену за сведения, которые я уже отчаялся получить… И еще потому, что ты очень красива, а я всего-навсего мужчина, ничем не лучше других…
— Ты что — сожалеешь?
Он пожал плечами, встал, обернул вокруг бедер одно из ее брошенных на пол муслиновых покрывал и стал искать сигареты. Нашел, прикурил…
— Я бы солгал, если бы стал отрицать, что ты заставила меня пережить минуты… ну, незабываемые, скажем так… Но ты должна знать: мы никогда больше не займемся этим снова!
Боишься, что я стану привязываться к тебе? Нет, тебе нечего опасаться! Ты уйдешь свободным, я больше ни о чем тебя не попрошу. Наоборот, теперь настала моя очередь выполнять условия сделки.
Последнее слово она произнесла с такой печалью, что Альдо невольно вернулся к дивану, сел на краешек, взял тонкую руку молодой женщины и поцеловал в ладонь.
— Назвать этим словом то, что ты дала мне возможность пережить, было бы слишком грубо. Когда два человека, сливаясь, создают подобную симфонию, скорее следовало бы говорить о соглашении.
Пристально посмотрев ему в глаза, в самую их глубину, она улыбнулась с неожиданной на этом лице нежностью.
— Спасибо.
Она тоже встала и, приблизившись к жаровне, медленно потягивалась всем великолепным телом, наслаждаясь теплом. Это зрелище было до того исполнено чувственности, что Морозини благоразумно поспешил закрыть глаза. Ему очень не хотелось снова поддаться искушению… Но когда он опять открыл глаза, Саломея, уже одетая в далматику из золотой парчи, прикуривала. И к запаху его английского табака теперь примешивался запах «Латтакии».
— Хочешь еще кофе?
Он покачал головой. И тогда она, вместо того чтобы к нему приблизиться, подтянула к себе голубой кожаный пуф, расшитый серебром, и села напротив, по другую сторону кофейного столика.
— Я ничего не знаю о тех людях, которые хотят, чтобы ты нашел камни, но я скажу тебе, почему в этой стране к ним относятся как к худшему из проклятий и почему опасно даже упоминать о них: потому что это еврейские камни…
— Мне говорили, что сам Иегова некогда дал их пророку Илии. Насколько мне известно, Господь никогда не был евреем…
— Но зато его сын евреем был, а если ты будешь все время меня перебивать, мы никогда не дойдем до конца…
— Извини.
— …потому что стали причиной смерти султана Мурада и, если они вновь вынырнут на поверхность, то, возможно, благодаря им выплывет и истина, похороненная много веков назад и связанная с происхождением того, кого они считают величайшим из своих правителей наравне с Сулейманом Великолепным: Мехмеда Второго Завоевателя, того, кто поработил Византию, столицу христианства, чтобы навеки подчинить ее исламу.
— И что же это было за происхождение?
— Еврейское.
Глаза у Морозини стали почти круглыми.
— Как это может быть?
Разумеется, по материнской линии. Его мать, которую называли Хума-хатун, та, кого сын неизменно почитал, в память о которой даже построил мечеть, происходила из римского гетто. Ее звали Стелла: имя, соответствующее персидскому имени Эстер и означающее «звезда», имя, которым называли девочек только в еврейских семьях. Во время поездки с матерью и братом в Александрию ее схватили и привезли в Адрианополь, чтобы продать там как невольницу, но благодаря своей красоте она попала в гарем Великого Господина. Мурад влюбился в нее и сделал ее своей второй женой; первой была сербская принцесса Мара Бранкович, дочь сербского деспота Георгия… Однажды Хума-хатун — будем уж называть ее тем именем и тем титулом, которые она носила, — увидела, как ее муж надевает на себя ожерелье, состоявшее из крупной жемчужины и двух изумрудов, и с ужасом поняла, что это за камни: ведь во всех городах еврейской диаспоры оплакивали утрату пекторали Первосвященника и дополнявших ее «Урима» и «Тум-мима». То, что ее муж — нелюбимый муж — носит их на своей груди, показалось ей худшим святотатством, какое только можно вообразить, и она решилась, под видом прихоти красивой женщины, попросить его подарить ей эти камни. Но он отказал, ссылаясь на то, что изумруды достались ему в наследство от великого Саладина и, несомненно, вместе с ними передается и воинская доблесть того, а это женщине совершенно ни к чему. Она продолжала настаивать и даже открыла ему, чем были для ее народа эти камни, но теперь он разгневался: когда же она наконец поймет, что положение, до которого он ее возвысил, истребляет всякую память о прошлом и что ради блага и ради величия его сына никто не должен знать, что его мать — рабыня-еврейка? Что же касается изумрудов, они давным-давно стали военным трофеем, и из всей их истории люди должны вспоминать лишь о Саладине. Пройдет время, и эти изумруды будет носить Мехмед…
Для той, что прежде звалась Стеллой и сейчас еще продолжала втайне исполнять обряды своей религии, эти слова звучали богохульством. И она решила завладеть «Светом» и «Совершенством». Это было нелегким делом, и она, возможно, даже рисковала жизнью, но ей представлялось, что она нашла способ заполучить камни: Мурад был хорошим правителем, он берег своих солдат, заботился о благоденствии своего народа и чтил свой религиозный долг, но очень любил вино и вкусную еду. И, пока она раздумывала над тем, как ей поступить, однажды вечером султан вернулся во дворец в страшном волнении: когда он шел по мосту через Тунджу, дервиш из ордена Мевлеви, к которому он относился с большим почтением, предсказал ему скорую смерть. Жена увидела в этом знак судьбы и решила подождать. Несколько дней спустя после обильного застолья Мурад приказал позвать свою любимую жену, желая удостоить ее своей любви, но среди ночи она позвала на помощь: Мурад начал задыхаться. Через час он умер, а Хума-хатун, Райская Птица, вернулась в свои покои, унося с собой снятые с цепи изумруды.
Это еще не было окончательной победой: она не могла ни хранить их при себе в гареме, ни тем более покинуть дворец и добраться до маленькой еврейской общины, существовавшей в Адрианополе. И тогда она отважилась рискнуть и рассказала свою историю первой жене, не зная, какие чувства может питать к ней истинная принцесса.
Но она нашла у той понимание…
Мара, дочь сербского деспота, была христианкой и страдала оттого, что отдана безбожнику, пусть даже и султану. Конечно, она не знала унижений рабства, а ее брак был заключен в результате политической комбинации. Мы ничего не знаем о том, какие чувства она питала к Мураду, но известно, что после смерти сына, которого она ему родила и который должен был править после него, она утратила всякий интерес к придворной жизни. Единственным человеком, который вызывал ее сочувствие, была вторая жена султана, несчастная женщина, раздираемая между голосом крови, который пытались в ней заглушить — позже Мех-мед Второй распространит слух, будто его мать была французской принцессой! — и любовью к сыну, воспитанному в строгом соответствии с законами религии, которая для нее оставалась ненавистной.
После смерти Мурада Мара добилась от нового правителя, знавшего, чем обязана ей его мать, разрешения увидеть родные края, отца и братьев. Она и увезла с собой изумруды, намереваясь передать их еврейской общине своей страны. Ей и в голову не приходило оставить их у себя: она знала, какое проклятие тяготеет над этими драгоценными камнями. Кроме того, она знала, как драгоценна дружба, завязавшаяся между ней и второй женой покойного султана: новый правитель бесконечно любил свою мать, так что лучшего союзника и представить себе было нельзя. И она была исполнена твердой решимости исполнить обещание. К несчастью…
— Ну вот! Значит, опять произошло какое-то несчастье?
— Несчастья всегда случаются, когда речь идет о священных предметах, запятнанных кровью. На отряд, сопровождавший принцессу к отчему дому, напал самый грозный из всех, кто разорял страну, и вообще самый страшный человек из всех, кто жил в те времена: валахскии воевода Влад Дракул, о жестокости которого ходили такие легенды, что даже турки дрожали перед ним. Его прозвали Цепеш — «сажающий на кол» — за особое пристрастие к этой пытке. Рассказывают, он любил есть, окруженный, словно частоколом, рядом несчастных, умирающих на заточенных кольях.
— Ну и человек! — поежился от отвращения Морозини. — И что, принцессу постигла та же страшная участь?
— Нет, этого он все-таки не посмел сделать. Последствия могли оказаться слишком серьезными — Бранкович был могущественным правителем. Влад удовольствовался тем, что велел своим людям ее ограбить, а потом сделал вид, будто разыскивает преступников. Так что, когда Мара добралась до Семендрии, изумрудов в ее сундуках уже не было…
Морозини поморщился. Только этого ему и не хватало — неужели ко всем прежним сложностям теперь придется еще и разыскивать эти проклятые камни в неразберихе балканских стран? Но тут же ему в голову пришел другой вопрос.
— А ты-то откуда можешь все это знать?
Я происхожу по прямой линии от любимой служанки Хумы-хатун, той, которая обеспечивала связь между ней и принцессой Марой. Последняя, кстати, окончила свои дни в Константинополе, как только Мехмед, относившийся к ней с искренней симпатией, завладел этим городом. Ее вроде бы привела туда давняя любовная история. Моя прабабка, та самая служанка, тоже обладала даром ясновидения, и три женщины часто встречались. Хума очень страдала из-за того, что священные камни попали в такие плохие руки — уж лучше им было оставаться у турок! — и без конца уговаривала сына выступить против Влада, который был его вассалом с тех пор, как Мурад покорил Валахию. И она, и Мара знали, что этот демон — Дракул означает дьявол! — украсил изумрудами пряжки, которые носил на шляпе.
— Ей не стоило так из-за этого терзаться: разве проклятые камни не должны были погубить того, кто обладал ими и украшал ими себя?
Только не в этом случае. Я уже сказала тебе, что этот человек был истинным воплощением дьявола: казалось, удача была с ним неразлучна. Никогда его грабежи не приносили столько добычи, и никогда им не владела такая яростная и неукротимая жажда власти и богатства. Она до такой степени им овладела, что в один прекрасный день он решил перестать платить ежегодную дань в две тысячи дукатов, которую должен был приносить султану как его вассал. Мехмед пять лет это терпел, а затем собрал войска и выступил в поход против наглеца; но на самом деле невыплаченная дань была лишь предлогом. У него были две тайные причины: во-первых, он хотел вернуть Раду, младшего брата Влада, настолько же прекрасного, насколько тот был безобразен. Во время завоевания Валахии Мурадом Вторым мальчик был взят в заложники и воспитывался в Адрианополе, и Мехмед с тех пор был в него влюблен. Впрочем, это была любовь без взаимности: Раду боялся Мехмеда и при первом удобном случае от него бежал, оставив нового султана безутешным. Во-вторых, ему стало известно, что Дракул владеет драгоценностью, похищенной у его отца в момент смерти, — правда, имени похитителя он не знал и так никогда и не узнал! И Мехмед решил, что как Раду, так и изумрудам настало время вернуться в Сераль. Ты, наверное, догадываешься, с каким ужасом Хума-хатун наблюдала за приготовлениями сына. Конечно, она оплакивала утрату священных камней, которых лишился ее народ, но при мысли о том, что когда-нибудь они засверкают на груди или на тюрбане Мехмеда, ее охватывал непреодолимый ужас.
Тем временем Влад, готовясь отразить нападение, обратился за помощью к своему сюзерену, королю Венгрии Матвею Корвину: когда султан явится, ему окажут достойную встречу…
Однако Мехмед трезво мыслил и, как и его отец, попусту кровь своих людей не проливал. По совету своего великого визиря, которого звали Махмуд-паша, он отправил к Владу посольство, предлагая ему приехать — вместе с братом! — для того, чтобы обсудить создавшееся положение. Вместо ответа, Дракул прибил гвоздями парадный тюрбан к макушке главы посольства, а всех, кто его сопровождал, велел посадить на кол. А затем повел свои войска на турецкие позиции в Валахии, по пути грабя, поджигая и зверски убивая все живое. Теперь уже никто не мог остановить Мехмеда, и он лично выступил в поход против этого дьявола. После множества боев Владу пришлось бежать в Венгрию, где его посадили в тюрьму, чтобы он осознал разницу между союзниками и врагами в том, что касалось его излюбленного развлечения: Влад до того увлекся и забылся, что на колу оказались и несколько венгров. Тем временем Мехмед, у которого в самом разгаре был медовый месяц с Раду, поставил юношу, под охраной турецких войск, валахским воеводой вместо брата…
Но удержать под замком человека, так любившего свободу, как любил Влад, было несбыточной мечтой. Прошло много лет, прежде чем этому дьяволу удалось вырваться из тюрьмы, но в конце концов он вернулся в Валахию, где без труда нашел сторонников: турецкое иго породило множество недовольных. Что касается Раду, то он куда больше времени проводил при дворе, чем на своих землях, где, впрочем, ему нелегко было бы удержаться, поскольку он так никогда и не смог завладеть сокровищами брата. И потому Влад, найдя свои богатства в целости и сохранности, смог уверенно раздавать обещания, заплатить своим войскам и повести их в поход на свои прежние владения, которые ему удалось отбить. Хотя ему так и не удалось убедить жену, которая была венгеркой и доводилась родственницей королю Матвею, и сына присоединиться к нему. Снова начались массовые убийства, но теперь они ограничивались лишь пленными: Владу слишком нужны были его войска, чтобы он мог губить их ради забавы. Впрочем, к тому времени им руководили только природная храбрость и желание навсегда изгнать турок из страны, которую, как оказалось, он успел полюбить. Два года прошли в ожесточенных боях, и наконец в одном из них смерть настигла Дракула. Говорят, его тело покоится под курганом, возвышающимся посреди маленького островка на озере Снагов неподалеку от Бухареста, где он нашел убежище и для себя, и для своих сокровищ. Впрочем, рассказывают и другое: будто бы под курганом не лежит никакое тело и что гроб так же пуст, как пуст сундук, стоящий у него в изножье…
— Иными словами, — вздохнул Морозини, едва Саломея умолкла, — теперь уже никто не знает, где «Свет» и «Совершенство». Они, как мне кажется, окончательно исчезли. И ты солгала мне, дав понять, что знаешь, где они находились.
— Я тебя не обманывала. В Румынии, или, точнее, в Трансильвании, есть город, который называется Сигишоара. Там родился Влад Дракул, и там же родилась единственная женщина, которую он любил: цыганка по имени Илона. Сигишоара для цыган священный город, именно там они с незапамятных времен выбирают своего короля. И именно там Влад каждый год встречался с Илоной. Ради него она в конце концов покинула свой табор и стала вести оседлую жизнь. Хотя, может быть, она сделала это и для того, чтобы спасти своих братьев от страшной мести возлюбленного. Так вот, она жила в этом городе и родила Владу дочь, которую тот нежно любил. И, наконец, именно ей, Илоне, в минуту смертельной опасности он передал на хранение самое ценное, что было среди его сокровищ… в том числе и два изумруда. Они по-прежнему у этих женщин.
Морозини буквально подскочил:
— Ты что, шутишь? Ты говоришь мне о женщинах, которые жили четыреста лет тому назад, так, словно они по-прежнему живут среди нас.
— В каком-то смысле так оно и есть: дочь Илоны так и не вышла замуж, но каждый год, когда цыгане возвращались в Сигишоару, она встречалась со своим возлюбленным, и она родила ему дочь, для которой повторилась та же история. И вот так, от дочери к дочери, потомство Илоны дошло до наших дней…
— И всех этих женщин убивали одну за другой?
Ничего подобного. Действие проклятия было приостановлено ради этих женщин, поклонявшихся камням с изображениями солнца и луны, естественных покровителей этих детей ветра и долгих дорог. Правнучки Илоны стали в каком-то смысле… весталками, жрицами, хранившими камни. И не забудь, что ко всему этому еще прибавлялась страшная и гордая легенда о человеке, который хотел освободить Валахию от турецкого ига. Так что нет никаких причин предполагать, будто «Урим» и «Туммим» покинули Румынию…
— Откуда ты это знаешь?
— Это моя тайна. Тебе придется довольствоваться тем, что я рассказала…
Альдо не стал расспрашивать дальше. Встав, он подобрал свои вещи и быстро оделся, внезапно охваченный нетерпением: ему захотелось как можно скорее уйти из этой комнаты, подальше от этого дивана, на котором он нарушил клятву верности. Конечно, он пошел на это только ради спасения Лизы, но он был слишком честен сам с собой, чтобы не упрекнуть себя в удовольствии, которое получил при этом. Дал ли бы он так легко себя уговорить, если бы эта женщина не была так красива?
— И все-таки мне хотелось бы, чтобы ты ответила на один вопрос…
— Спрашивай…
— О, вопрос очень простой: это еврейские камни, ты сама еврейка. Почему же, если ты знала, где они находятся, ты ничего не сказала об этом своим единоверцам?
— Потому что я им не доверяла. Люди меняются, и я слишком сильно опасалась, как бы рыночная ценность камней не перевесила их духовную ценность. И потом, я ждала тебя. Я могла рассказать это только тебе… Отправляйся туда! Ищи жилище той, в чьих жилах течет кровь Дракула. Ты найдешь «Свет» и «Совершенство», и они вернутся в Иерусалим. Там они, по крайней мере, займут наконец подобающее им место и окажутся в тех руках, в каких им положено находиться…
Внезапно промелькнувшая в голове Морозини мысль о Гольберге и о тех средствах, которыми тот не гнушался ради обладания изумрудами, заставила его задуматься над тем, действительно ли именно в такие руки следовало бы попасть изумрудам. Он в этом сомневался, но, разумеется, вслух своих сомнений высказывать не стал.
Он уже собрался уходить, но в последнюю минуту спохватился, достал из кармана записную книжку и на всякий случай записал трудное название города, которое Саломея продиктовала ему по буквам: «Сигишоара»… Наконец он склонился было над ней для прощального поцелуя, но она, поднявшись, крепко обняла его:
— Тебе действительно уже пора?
От прикосновения ее тела он дрогнул, но на этот раз у него были все основания для того, чтобы овладеть собой. Он легонько коснулся губами ее жаждущих губ, потом мягко отстранил молодую женщину:
— Спасибо тебе за все, что ты дала мне! Я никогда этого не забуду…
— Но никогда не вернешься?
— Кто знает? Конечно, в ближайшее время не вернусь, но… если мне удастся найти для твоего народа «Свет» и «Совершенство», я приду рассказать тебе об этом.
Он не стал добавлять к этому, что придет с самыми благими намерениями, чтобы не гасить радости, вспыхнувшей в прекрасных темных глазах.
— Ты обещаешь?
— Обещаю…
Выйдя в сырую и холодную ночь, он почувствовал, как навалилась на плечи усталость, и порадовался, что его ждет машина. Он никогда в жизни не дошел бы до «Перы» пешком. «Пора бы запомнить, что тебе уже не двадцать лет, и даже не тридцать! — сказал он сам себе. — А сейчас тебе бы не помешали несколько часов сна…»
Он уснул в машине, водитель его разбудил. В гостинице Альдо поднялся пешком в свой номер — он боялся заснуть в лифте. Добравшись наконец до постели, он свалился на нее, как был, одетый и провалился в блаженный сон.
Он все еще крепко спал, когда за ним пришли: он был арестован по обвинению в убийстве гадалки из квартала Хаскиой. Она была убита той же ночью…
Все это напоминало кошмар. И напоминало до такой степени, что Морозини спрашивал себя, проснулся ли он действительно или эта колдовская ночь все еще длится. Сначала его номер наполнился солдатами со свирепо закрученными усами, потом они шли по коридорам отеля, провожаемые испуганными взглядами постояльцев, потом его везли в тюремной машине с вооруженными до зубов охранниками… За мостом Галаты кончились «европейские» кварталы, дальше была железная решетка и серые стены тюрьмы рядом с минаретами Айя-Софии и наконец холодная и зловонная камера, в которую его бросили и где ему предстояло дожидаться первых допросов. Хорошо, что он успел прихватить с собой теплый плащ, хоть сможет согреться в ближайшие дни. Но он был заключен и еще в одну, на этот раз — невидимую тюрьму, был огражден барьером чужого, незнакомого языка, барьером непреодолимым, поскольку те, кто его схватил, похоже, никакими иностранными языками не владели… Насмерть перепуганный управляющий «Пера-Паласа» прочитал и перевел Морозини ордер на его арест и все обвинения, которые ему предъявляют, но никаких подробностей сообщить не мог, поскольку офицер, командовавший подразделением, ничего не объяснил.
Сидя на едва прикрытых грубым вытертым одеялом досках, которые должны были служить ему постелью, Альдо растерянно оглядывал свое новое жилище: каменные стены, Когда-то давно выбеленные известью, от которой теперь остались лишь туманные разводы, соседствовавшие с подозрительными пятнами и непонятными надписями; табуретка, ведро в углу, тяжелая, выкрашенная зеленой краской дверь с зарешеченным окошком… Больше ничего… Изучив обстановку, он попытался понять, что с ним произошло. Саломея убита! Но кто же ее убил, господи боже мой? И когда? Сам он ушел от нее в три. Возможно, убийца был уже там, подстерегал, пока он выйдет. Он даже наверняка был там, поскольку несчастная женщина была убита «ночью», но эта уверенность была единственной брешью в выраставшей вокруг Альдо сплошной и непреодолимой стене вопросов, ответов на которые было не найти. И это тем более его тревожило, что порядки в новой Турции, как говорили, мягкостью не отличались. Заподозренного и потом обвиненного в чем-то человека могли без особых формальностей повесить или расстрелять, в зависимости от того, был ли он штатским или военным, причем для иностранцев никаких исключений не делали.
Ошеломление прошло, уступив место подавленности, а та, в свою очередь, сменилась гневом. Неужели он, князь Морозини, позволит вздернуть себя на виселицу, расстанется с жизнью, которую так любит, расплачиваясь за преступление, которого не совершал? Неужели он сдастся без борьбы? Ну нет, ни за что! К тому же и Адальбер скоро вернется. Как только Адальбер узнает, что с ним произошло, он сделает все возможное и невозможное, чтобы вытащить его отсюда. Уж в этом на него можно положиться: если понадобится, он дойдет и до самого Ататюрка, только бы спасти его, Альдо…
Эта уверенность немного его утешила и ободрила, и все же день, а потом и ночь прошли хуже некуда. Прежде всего, ему, несмотря на теплый плащ, было холодно: в единственное расположенное под самым потолком и забранное железными прутьями окошко свободно проникал мельтем — холодный ветер, который дул с Черного моря. И потом, он был голоден: за все время ему всего один раз бросили кусок черствого и заплесневелого хлеба и поставили кувшин с водой. А главное, ему казалось, что он совсем один во внезапно ставшем таким враждебным к нему мире, что его до скончания веков забыли в каком-то средневековом каменном мешке… К концу ночи ему ненадолго удалось задремать, но проснулся он совершенно разбитым и с горьким привкусом во рту. Он глотнул воды. Он готов был отдать все, что угодно, за возможность принять душ, побриться и выпить чашу кофе, пусть даже плохого, лишь бы горячего. И еще за сигарету, но у него отняли и его золотой портсигар, и зажигалку, и вообще все, что при нем было, даже наручные часы. Поэтому он понятия не имел о том, который теперь час. Когда снова появился сторож с куском хлеба, он стал показывать на запястье, надеясь, что тот поймет, но сторож только тупо на него поглядел, пожал плечами и вышел. И снова наступила тишина. Стены в этой тюрьме были такими толстыми, что никак нельзя было услышать, что в ней делается.
И потому Альдо чуть было не закричал от радости, когда наутро два охранника пришли за ним, вывели из камеры, защелкнули на нем наручники и повели куда-то по лабиринту грязных коридоров с бесчисленным множеством решеток, при виде которых становилось ясно, что о побеге и думать нечего. Затем они поднялись по двум лестницам, и пленник наконец оказался в кабинете, хозяин которого, человек с длинными монгольскими усами и впечатляющими мускулами, распиравшими хорошо сшитый костюм, куда больше походил на янычара старых времен, чем на служащего молодой республики. Чуть поодаль сидел и ждал еще один человек, уже немолодой на вид, с усталым лицом и глазами навыкате. Как только Морозини вошел, он сразу представился ему на довольно скверном итальянском: это оказался переводчик. Кроме того, он объяснил Морозини, что Селим-бею поручено вести расследование его дела.
— Я весьма вам признателен, — сказал Альдо, — но, нимало не подвергая сомнению ваши способности, я все же предпочел бы обойтись без посредников. Будьте любезны, спросите у этого господина, говорит ли он только по-турецки. Меня вполне устроило бы, если бы мы говорили по-французски, по-английски или по-немецки.
Селим-бей говорил по-немецки, и допрос шел на языке Гёте, которым турок, впрочем, владел довольно свободно. Перечислив не допускающим возражений тоном имена и титулы подозреваемого, этот так называемый следователь перешел к делу:
— Вы обвиняетесь в том, что убили в ночь с 5-го на 6-е число текущего месяца в припадке ревности женщину, известную под именем Саломеи Га-Леви, которая была вашей любовницей…
От изумления брови Морозини поднялись вверх сантиметра на два, не меньше.
— Моей любовницей?.. Из ревности? Да с чего вообще вы все это взяли?
— Попрошу ограничиться тем, чтобы отвечать на мои вопросы. Да или нет?
— Нет. Тысячу раз нет! Зачем мне было ее убивать?.. Кстати, каким же образом, по-вашему, я ее убил?
— Зарезали ножом.
Какой ужас!.. Но я продолжаю: так вот, с чего бы мне убивать женщину, которую я видел всего-то второй раз в своей жизни? Саломея была очень известной ясновидящей, и несколько дней тому назад я сопровождал к ней мою приятельницу, маркизу Казати, приехавшую из Парижа ради того, чтобы та ей погадала. То, что маркиза мне рассказала, звучало настолько впечатляюще, что мне пришло в голову и самому воспользоваться талантами этой гадалки.
— Вот только вместо того, чтобы гадать о будущем, вы с ней переспали. По-вашему, это вполне естественно для незнакомого с ней клиента?
Догадавшись о том, что у турка есть свидетель, — несомненно, служанка Саломеи! — Альдо не стал отпираться, находя это бессмысленным и даже опасным.
— Согласен, что подобное встречается нечасто, тем не менее так и было. Повторяю, я действительно видел Саломею второй раз в жизни, но… как всякий мужчина, вы должны понимать, что существуют определенные… невольные побуждения. Саломея была необыкновенно красива. Признаюсь, я не устоял…
— Иными словами, вы ее изнасиловали? Услышав это слово, Альдо сорвался с места:
— Разумеется, нет! Я слишком люблю и уважаю женщин, для того чтобы унизиться до подобного…
Тонкая и презрительная улыбка, возникшая на лице чиновника, в точности повторила изогнутую линию его усов.
— Однако в те времена, когда солдаты дожа Энрико Дандоло взяли Византию, ваши предки от этого не отказывались?
С тех пор, сударь, прошло шестьсот лет, и если я восхищен вашей образованностью в области истории, то все же и удивлен тем, что осман упоминает об этом периоде. Насколько мне известно, в 1453 году люди султана Мехмеда Второго тоже этим не пренебрегали? Кроме того, я надеюсь, что вы не станете брать на вооружение спорный вопрос, в течение стольких веков стоявший между Константинополем и Венецией? Я, сударь, всего-навсего простой торговец! Не наемник и не захватчик! А что касается тех минут, которые я провел с Саломеей, то те, от кого вы получили эти сведения, если, конечно, это честные люди, должны были рассказать вам и о том, как все происходило.
— Кого вы имеете в виду?
— Свидетелей, которых вы должны были допрашивать: служанку, которая открыла мне дверь и подала нам кофе, музыканта, который для нас играл… Откуда мне знать, я не могу сказать вам, кто там в доме еще был!
— Что ж, тогда вы, может быть, скажете мне, где сейчас драгоценности этой женщины?
— Ее драгоценности?
— Да, ее драгоценности! У нее были очень красивые вещи… Вещи, которые были на ней, когда вы пришли, и которых у нее уже не было, когда вы оставили ее лежать в луже собственной крови.
Волна гнева словно подхватила Альдо, заставив его вскочить на ноги.
— И эти верные слуги позволили мне изнасиловать их хозяйку, потом перерезать ей горло и спокойно уйти с несколькими килограммами золота?.. Да-да, с килограммами, потому что одна только ее диадема должна была весить немало!
— Вы их запугали.
— Один-единственный человек, к тому же безоружный и обессилевший после любви, да еще и нагруженный всеми этими побрякушками? Да, ничего не скажешь, выглядит очень правдоподобно!
— Эти побрякушки были очень ценными, и они пропали.
— И вы нашли среди моих вещей все это, да к тому же, может быть, и нож, которым было совершено убийство?
— Нет, но непременно найдем в ближайшее время.
Не сомневаюсь. Только мне хотелось бы, чтобы вы знали: я сказал, что я торговец, и так оно и есть, это правда, но всем известно, что меня интересуют только исторические драгоценности. Те, что были на Саломее, пусть даже она и была совершенно удивительной женщиной, для меня ни малейшего интереса не представляют. Кроме того, если я оставил ее лежащей в луже крови, то и на мне должны были остаться следы крови. Но ведь шофер, который три часа ждал меня у ее дверей, должно быть, сказал вам, что я не был с головы до ног вымазан кровью?
— Мы его еще не нашли.
— Еще вопрос, найдете ли вы его вообще, но я могу вам предложить и кое-что получше. Вернувшись в гостиницу, я сразу же, как был, одетый свалился на постель. Именно там и схватили меня ваши люди. Следовательно, на мне по-прежнему все те же вещи. Конечно, теперь они уже грязные и измятые, не спорю, но напрасно вы стали бы искать на них следы крови.
— Никто не занимается любовью в одежде. Вы помылись, только и всего! Как бы там ни было, против вас существуют слишком тяжкие улики, чтобы я мог довольствоваться вашими… объяснениями. Вас будут судить, князь…
— Чего ради стараться? Почему бы просто не повесить меня теперь же? Вы выиграли бы время. А пока что мне хотелось бы, чтобы итальянского посла в Анкаре поставили в известность об этой истории. Думаю, его никто не извещал об этом?
Селим-бей презрительно пожал плечами:
— Незачем беспокоить особу такого ранга из-за обычного уголовного преступления…
Да вы что, в самом деле? Но не мешало бы вам знать, что я тоже достаточно важная особа, у меня княжеский титул, я эксперт по драгоценностям с мировым именем, известный коллекционер. И я требую, чтобы по крайней мере консул был поставлен об этом в известность. Он сделает все необходимое…
Селим-бей поднялся:
— Но ему уже сообщили, и я не думаю, чтобы он захотел в это вмешиваться. Так что незачем напускать на себя важный вид, сударь! Здесь вы — всего лишь убийца, обвиняемый в грязном преступлении. И судить вас будут именно по этой причине…
Альдо потребовалось призвать на помощь все свои душевные силы для того, чтобы, вновь оказавшись в своем каменном мешке, не впасть в отчаяние. Он чувствовал, что запутался в какой-то паутине, и никак не мог понять ни того, откуда тянутся невидимые нити, из которых она была сплетена, ни того, как он может оттуда выбраться.
Этот Селим-бей выбирал из его ответов только то, что лило воду на его мельницу, и был твердо намерен вращать ее в соответствии со своими инструкциями или с полученными им от кого-то указаниями. Кроме мучительной тоски и тревоги, Морозини терзала еще и та картина, которую ему только что описали: Саломея, это прекраснейшее творение природы, лежащая с перерезанным горлом в луже собственной крови!.. Ему невыносима была мысль о том, что ее убили из-за него, может быть, только для того, чтобы привести его туда, где теперь он оказался, но даже об этом думать было не так нестерпимо, как о Лизе! Лиза, его бесценная и обожаемая Лиза, которую он больше никогда не увидит! Завтра или, может быть, через три дня, через неделю, утром или посреди ночи он умрет здесь, в этой грязной дыре, или же во дворе тюрьмы, и никто даже не узнает, что с ним случилось. Тоталитарные режимы так хорошо умеют избавляться от тех, кто им мешает! И тут Альдо задумался о том, стоит ли, в самом деле, обращаться к итальянскому послу? Он знал, что в Риме на него давно уже поглядывают косо, несмотря на то что королева дружила с его матерью: дело в том, что истинным хозяином страны был теперь не король Виктор-Эммануил, а Бенито Муссолини, и для назначенного им дипломата имя князя Морозини ничего не значило. В конце концов узник всерьез пришел к выводу, что ему остается лишь совершить последний достойный его самого и его семьи поступок: умереть с поднятой головой, не утратив ни своей обычной гордости, ни привычной элегантности, пусть даже никто никогда не узнает о его достойном поведении.
А время между тем продолжало идти: день закончился, наступила ночь, и снова день, и снова ночь… И никаких перемен!.. Снова его обступило душное, тоскливое молчание…
Но вдруг, в час, когда все кругом казалось погруженным в сон, дверь камеры отворилась, впустив свет электрического фонарика. В камеру вошли двое, и сердце у Альдо забилось быстрее: должно быть, они пришли за ним, чтобы ночью вынести приговор и тайно казнить? В таком случае, несмотря на свой жалкий вид и на то, что он дрожал от холода, он должен был собраться с силами: ему предстояло показать, каким человеком он был и намерен оставаться до последней минуты. И он встал, сохраняя ледяное спокойствие, выпрямился, и с некоторым высокомерием, которое решил проявить перед лицом уготованной ему смерти, произнес:
— Вы пришли за мной, господа?
— Нет-нет, — ответил голос, который ему уже доводилось где-то прежде слышать. — Я пришел для того, чтобы поговорить с вами…
Только тогда луч света выхватил из темноты хитрое лицо Ибрагима Фахзи, владельца лавочки с Большого Базара. Конечно, это было полной неожиданностью для Морозини, но он ничем не выдал своего удивления.
— Я не знал, — только и произнес князь как можно сдержаннее, — что у вас свободный доступ в тюрьмы вашего города.
— Не сказать, чтобы столь уж свободный, но при наличии денег можно без большого труда добиться всего, чего пожелаешь…
— Однако мне тем не менее представлялось, что теперь порядок в вашей стране блюдется достаточно строго. Ваше правительство заботится об этом.
— Так и есть, но до него отсюда пятьсот километров. А мне непременно надо было с вами поговорить.
Ибрагим Фахзи жестом приказал тюремщику удалиться, и тот повиновался, бросив на ходу несколько слов, должно быть, указывая, каким временем располагает посетитель, потому что ювелир в ответ кивнул.
— Что ж, слушаю вас, — вздохнул Морозини. — Как-никак, а все же время быстрее пройдет…
— Может быть, вам и это не помешает? — спросил Фахзи, вытаскивая из кармана дорожную фляжку. — Это превосходный коньяк, который поможет вам согреться. А то здесь прямо зуб на зуб не попадает…
— Я предпочел бы бутерброд или чашку горячего кофе. Алкоголь не так уж хорош на пустой желудок…
— Вас что, не кормят?
— Взгляните сами! — ответил Альдо, показывая кусок хлеба, от которого он откусил лишь нетронутую плесенью часть. — Наверное, у вас в Турции принято морить подозреваемых голодом, чтобы добиться от них признаний?
— Мне очень жаль, и, поверьте, я сделаю все, что нужно для того, чтобы с вами получше обращались. Если только вы все же решите здесь остаться.
— А разве от меня зависит, гостить ли мне в этом «отеле» и дальше?
— Возможно…
— В таком случае давайте поскорее покинем этот приют! Я уже вполне насладился пребыванием здесь.
— Не так быстро! Но вы действительно могли бы в ближайшее время выйти на свободу, если бы повели себя благоразумно.
Морозини всегда терпеть не мог крутиться вокруг да около — как в повседневной жизни, так и в делах.
— Нельзя ли немного пояснее? Что все это означает?
— Что я располагаю достаточным влиянием для того, чтобы ваше дело рассматривалось более серьезно и чтобы полиция захотела заняться поисками настоящего убийцы. А она этого делать не собирается, потому что у нее и без того есть вполне подходящий человек на эту роль…
— Подходящий? А как же насчет правосудия?
— О, это!
Жест, сопровождавший короткое восклицание ювелира, был куда более красноречивым, чем слова.
— Понятно! В таком случае объясните мне, пожалуйста, что подразумевается в моем случае под благоразумным поведением?
— Вам следовало бы поделиться со мной теми сведениями, которые сообщила вам ясновидящая.
Впервые за долгое время на лице Морозини появилась насмешливая и вместе с тем беспечная улыбка.
— Вы хотите знать, что ждет меня в будущем? До чего трогательно!
— Момент для шуток выбран неудачно. Я хочу знать, что она рассказала вам об изумрудах…
— Каких изумрудах?
— Не прикидывайтесь наивным: тех самых, которые называют проклятыми камнями…
— …и которые очень не хотелось бы вновь увидеть вашему правительству, но на которые вам очень хотелось бы наложить руку?
— Да, для того, чтобы навсегда их уничтожить! И я уверен в том, что Саломея Га-Леви кое-что знала об этом.
— Почему? Потому что она была еврейкой? Что же вы сами у нее не спросили, раз верите в это?
— Я не то что верю, я в этом уверен. Однажды она сделала… скажем, полупризнание кое-кому, кто мне об этом рассказал. Одной женщине, которую она очень любила…
— Похоже, она неудачно выбрала человека, которому можно было довериться. И что дальше?
— Она хотела открыть тайну лишь тому мужчине, который, как ей было известно, когда-нибудь придет и которому она отдастся. Она отдалась вам: следовательно, она вам рассказала…
— Вы довольно много знаете! В таком случае меня удивляет, что вы при такой твердой убежденности не попытались заставить ее заговорить. Эта страна всегда славилась своим умением добиваться вынужденных признаний.
Ибрагим Фахзи, отвернувшись, уставился на закрытую дверь, и на его широкой физиономии появилось смущенное выражение.
— Все эти средства оказались бы бессильны против нее… и потом, тому, кто попытался бы к ним прибегнуть, пришлось бы иметь дело с Гази.
— Ататюрком? Он интересовался ею?!
— Саломея была очень известной гадалкой. Мустафа Кемаль когда-то сам обращался к ней перед тем, как прийти к власти. И мы знали, что впоследствии он ее оберегал для того, чтобы в случае необходимости снова воспользоваться ее даром ясновидения…
— Плохо он ее берег, раз ее убили.
— Раз вы ее убили, — мягко поправил ювелир. — И потому вам не приходится ждать снисхождения. Вас повесят, дорогой князь, если только я в это не вмешаюсь.
— И каким же образом в этой ситуации вы можете в это вмешаться?
— Возможно, я знаю убийцу: несчастный человек, безнадежно в нее влюбленный, человек, который не смел к ней приблизиться и не смог перенести того, что она отдалась другому.
— Похоже, в ту ночь в доме было полным-полно народу. Но ведь он должен был бы убить меня, а не ее!
— Не беспокойтесь, эта мысль ему тоже приходила в голову… иначе он не стал бы на вас доносить; но все-таки именно она была главной причиной его страданий. Она должна была погибнуть.
— Ну, в таком случае все складывается замечательно! Расскажите все это властям, и пусть меня выпустят на свободу!
Ибрагим Фахзи устремил на узника хитрый взгляд, каким смотрит человек себе на уме, надеясь, что удастся провернуть выгодное дельце и при этом не переплатить. С подобным взглядом Морозини уже не раз встречался в самых разных уголках планеты и хорошо знал, что он означает.
— Вы можете быть уверены, что я это сделаю, как только вы расскажете мне, что открыла вам Саломея.
— Господи, да с чего вы взяли, что она мне что-то открыла?
— Не увиливайте, я в этом абсолютно уверен, и мы только попусту теряем время. Скажите мне, что вы узнали, и через два часа вас выпустят на свободу.
— Или казнят!
И, внезапно расхохотавшись, отчего посетитель пришел в полнейшее недоумение, Альдо воскликнул:
— Да вы за дурака меня принимаете, дорогой мой! Я вам все расскажу, — допустим, мне есть что рассказывать! — и вы преспокойно обо мне забудете, тем самым одним выстрелом убив двух зайцев: вы получите то, что хотели, а я уж точно не смогу путаться у вас под ногами, разыскивая камни. Неплохо придумано! Ибрагим Фахзи побагровел:
— Вы меня оскорбляете! Я честный человек…
— В самом деле? Если бы вы были честным человеком, вы уже давно рассказали бы судебным властям этой страны все, что вам известно о гибели Саломеи, и я был бы на свободе. Нет, я не согласен на эту сделку.
— Вы с ума сошли! Вы что, не знаете, что вам грозит веревка?
— Точно так же она будет грозить мне и в том случае, если бы я заговорил… и если бы мне было что сказать. Хотя в действительности это не так. Так что разрешите мне с вами проститься, дорогой коллега. Боже, до чего хотелось бы продолжить прерванный сон!
Ювелир вскочил, не сводя пылавшего неприкрытой яростью взгляда с узника, старавшегося устроиться поудобнее на голой доске.
— Хватит выламываться! Я — ваша единственная надежда. О, я знаю, на что вы рассчитываете: вы воображаете, будто ваш друг-археолог землю и небо перевернет, чтобы вытащить вас отсюда, вот только, я думаю, он не успеет. Для того чтобы он мог помочь вам, он должен сначала узнать, что с вами произошло. А он ни о чем и не подозревает…
— До чего же в «Пера-Паласе» скромные служащие!
— Он понятия об этом не имеет по той простой причине, что он еще не вернулся из Анкары, а когда вернется, будет уже поздно! Так что советую вам хорошенько подумать!
Альдо почувствовал, как его затрясло, но он сумел напрячь все мускулы, так что его посетитель ничего не заметил… И голос его звучал по-прежнему ровно, когда он произнес:
— После моей смерти слишком поздно будет и для вас. Особенно если я расскажу следователю о вашем посещении, а я не премину это сделать, уж будьте уверены.
— Я пришел сюда с его согласия. Так что не питайте несбыточных надежд! Напротив, это я расскажу ему обо всем. А уж он-то знает, что ему делать…
Морозини, обернувшись, через плечо бросил на Фахзи насмешливый взгляд:
— Пытки! Да, ничего не скажешь, вам в голову приходят блестящие идеи! Вот только что-то подсказывает мне, что ваш приятель-судья ничего не знает об истории с изумрудами. Возможно, я и ошибаюсь, но он кажется мне честным человеком. В отличие от вас. И не надо мне рассказывать, что вы ищете их для того, чтобы уничтожить! Только не вы! А теперь оставьте меня в покое! — прибавил он так грубо, что тот не стал протестовать.
Забрав свою фляжку, к которой Альдо даже не притронулся, посетитель подошел к двери и постучал, подзывая сторожа, но, прежде чем уйти, произнес:
— Мы еще увидимся!
Альдо не ответил. Он с глухо закипающим гневом обдумывал то, что услышал от ювелира: Адальбер и его возлюбленная все еще были в Анкаре!
Да что же они там делают столько времени?
Ярость все сильнее овладевала Альдо. Он и представить себе не мог, что друг во всех приключениях на этот раз бросит его ради какой-то юбки. Только не Адаль! Под легкомысленной внешностью археолога скрывался разумный и очень образованный человек, истинный кладезь познаний, с иронией относившийся к своему времени и современным ему деятелям, любивший пожить со вкусом и настолько же мало приспособленный для волнений и терзаний страсти, как морж — для того, чтобы поселиться в Сахаре. Насколько было известно Альдо, на свете существовала лишь одна женщина, из-за которой сердце Адальбера могло забиться сильнее, и этой женщиной была Лиза. Но, зная, что связывает ее с Морозини, он ни разу не позволил себе ни единым словом, ни единым жестом выдать свои чувства и довольствовался тем, что выражал молодой княгине нежное восхищение и бесконечную преданность. И что же теперь? Прекрасно осведомленный о том, до какой степени судьба Лизы зависит от исхода этой злополучной истории, он бросает все, чтобы следовать по пятам за девушкой, с которой познакомился в поезде, и отдать себя в ее распоряжение? Нет, такого даже и представить себе невозможно!
И гнев Альдо утих так же быстро, как и разгорелся. Да и по какому праву он может указывать своему другу, как ему поступать? Адальбер, не теряя твердости и спокойствия, выстоял во всех бурях, сопровождавших драматическую историю с Анелькой. Безрассудная любовь, которую питал к ней Альдо, привела всех, кто жил в его доме, на край пропасти, заставила Чечину совершить двойное убийство, за которое она, безупречно порядочная женщина, немедленно после его совершения расплатилась собственной жизнью. Нет, в самом деле, не ему читать мораль! Хилари красива, несомненно, умна, да еще к тому же археолог по профессии. У нее есть все, чтобы пленить Видаль-Пеликорна, и, в конце концов, он имеет право быть счастливым. И все, что Альдо мог сказать, — и на этом покончить с сожалениями, — то, что Адальбер неудачно выбрал время!..
Еще два дня прошли на черством хлебе и ледяной воде, и это было для Альдо хуже всего. Он чувствовал, что силы его на исходе, и боялся, что еще несколько дней такой диеты, и он ослабеет настолько, что уже не сможет встретить смерть не только достойно, но и красиво. Ибрагим Фахзи как раз и рассчитывал на его слабость, чтобы добиться от него желаемого. И Альдо заставлял себя съедать до последней крошки корки хлеба, которыми его кормили.
К вечеру второго дня дверь камеры снова отворилась и на пороге появился сторож, но он не принес ни кувшина с водой, ни хлеба. Вместо этого он сделал узнику знак следовать за ним и повел Альдо по тем же коридорам, по которым его в прошлый раз водили к следователю. Правда, никакой охраны на этот раз не было, но, должно быть, начальство решило, что предполагаемый убийца стал за это время вполне безобидным. Как и тогда, его ввели в кабинет, но на этот раз — в кабинет директора тюрьмы. И сейчас его встретили возмущенные восклицания на чистейшем французском языке:
— Господи! В каком он состоянии?.. Значит, вот как у вас обращаются с людьми, против которых существуют лишь подозрения?
И голос, и звучавший в нем гнев, и язык, на котором он говорил, — все это, несомненно, принадлежало Видаль-Пеликорну, и Альдо, охваченный радостью, которую уже и не надеялся испытать, впервые в жизни едва не лишился чувств. Бросившись к нему, Адальбер усадил его в вытертое кожаное кресло, законный хозяин которого, низенький человечек, смущенно смотрел на всю эту сцену со стороны. Адальбер тем временем продолжал:
— Да принесите же кофе, черт возьми! И парочку этих ваших дурацких приторных пирожных! Его же ноги не держат!.. Успокойся, я пришел за тобой, — прибавил он, обращаясь к Альдо, который немедленно после этих слов попытался встать.
— Так пойдем отсюда! Уйдем сейчас же, сию же минуту! Я ничего не возьму у этих людей!
— Ну, не глупи! Чашка горячего кофе тебе не помешает. А потом я сразу отвезу тебя в гостиницу!
— Но как тебе это удалось? Нашли настоящего убийцу?
— Да… или нет… Мне на это в высшей степени наплевать!..
— Ну, тогда каким же образом?..
— Я тебе все чуть позже расскажу…
Кофе принесли мгновенно. И Альдо, который готов был камни есть, до того он изголодался, залпом проглотил три крохотные чашечки подряд, даже не дождавшись, пока осядет гуща. Тем временем в кабинет вошел незнакомый чиновник, о чем-то тихонько поговорил с директором тюрьмы, а затем приблизился к Морозини:
— Позвольте принести вам, сударь, извинения от имени моего правительства. Гази не может допустить, чтобы даже вдалеке от Анкары продолжали применять беззаконные методы старого режима. Он лично приказал ускорить проведение расследования по делу об убийстве этой женщины. И результаты расследования доказывают вашу невиновность. Итак, вы свободны, и во дворе вас ждет машина, которая отвезет вас в гостиницу.
— Я бесконечно признателен его превосходительству Гази, — поднявшись, ответил Альдо. — Могу ли я надеяться иметь честь высказать ему свою благодарность лично, если ему угодно будет меня принять?
— Он уже снова уехал в Анкару, и вы все равно не успели бы. Дело в том, что если он и пожелал пресечь то, что считает злоупотреблением властью, то он не хочет, чтобы вы задерживались в нашей стране. Приходите в себя и отправляйтесь в путь. Восточный экспресс уходит завтра.
Яснее не скажешь. Спасенный Морозини по-прежнему оставался незваным гостем, и, более того, ему недвусмысленно и точно указали, на какой именно срок распространяется предоставленная отсрочка. Разумеется, Морозини, счастливый тем, что так легко отделался, спорить не стал.
К тому же теперь у него не было никаких причин задерживаться.
Часом позже в своем номере в «Пера-Палас» он погрузился в горячую ванну, о которой мечтал в тюрьме, и с наслаждением затянулся сигаретой, а Адальбер, пристроившись рядом на табуретке, курил сигару и рассказывал о своих приключениях.
— Все вышло не так, как мы рассчитывали: мисс Доусон своего не добилась. Британский посол промариновал нас сорок восемь часов — потому мы и задержались, — а потом сообщил, что не желает впутываться в ее посудные истории. Он посоветовал ей вернуться в Лондон и подождать там, пока обстоятельства сложатся более благоприятным образом, а это непременно произойдет через некоторое время. Он даже пообещал ей лично за этим проследить. Так что мы вернулись, сам понимаешь, очень разочарованные, и в довершение ко всему управляющий гостиницей сообщает нам о том, что ты арестован. Мне нетрудно было понять, в чем тебя обвиняют, и я из кожи вон лез, чтобы тебя вытащить, но повсюду натыкался на необъяснимое непонимание. Никто, в том числе и консул, не желал впутываться в эту историю, и я уж совсем было собрался снова отправиться в Анкару, теперь уже по твоему делу, а там, следуя давней мудрости, говорящей, что лучше обращаться к Господу, чем к его святым, любой ценой добиться аудиенции у Ататюрка, как вдруг ко мне в номер приходит этот симпатяга Абеддин, наш управляющий. Не считая Хилари, он был единственным другом, какой у меня здесь остался, и он поделился со мной бесценными сведениями: если мне хочется лично увидеться с Гази, мне надо лишь попытаться каким-нибудь образом проникнуть в номер 101… «Здесь? В гостинице?»
«Да. Он с незапамятных времен, приезжая в Стамбул, останавливается здесь».
«Но мне казалось, что он останавливается во дворце Долма-бахче, на Босфоре?»
«Официально — да, и ему случается там жить, но, когда он приезжает лишь для того, чтобы окунуться в атмосферу любимого им города, он занимает неизменно в гостинице свои апартаменты. У него даже стоят здесь его любимые каминные часы».
Естественно, его всегда охраняют, но мне все же удалось добиться у него приема, сделав вид, будто я ошибся номером. Не скрою от тебя, что чуть было не оказался твоим соседом по камере, но мне в конце концов удалось уговорить его меня выслушать… Ну а все дальнейшее тебе известно. А теперь вылезай из воды, иди поешь то, что я заказал, и расскажи мне, как это все с тобой приключилось!..
— Погоди минутку! Ты рассказал ему о том, что мы на самом деле здесь разыскивали?
— Да. Не такой это человек, которому стоило бы пробовать что-то такое врать, и, мне кажется, я в жизни не встречал никого, кто держался бы так же холодно и сдержанно. Этот человек — настоящий Северный полюс, но он умеет слушать и отделять правду от лжи. И единственным условием, которое он нам поставил, было то, что изумруды никогда больше не должны здесь появиться.
— Он знает и причину, по которой мы занимаемся их поисками?
Да, и желает нам успеха. Вернувшись в Палестину, они перестанут представлять опасность, потому что раввин их спрячет, и больше никто не сможет раскопать их историю и узнать, что Мехмед Завоеватель был евреем, поскольку родился от матери-еврейки. Разумеется, этот самый раввин не должен ничего знать о том, каким был путь изумрудов, и я дал слово сохранить это в тайне.
— Ты правильно сделал, что все ему рассказал, твоя откровенность — лучшая гарантия нашей честности…
И Альдо, одновременно с удовольствием уплетая более или менее нормальную пищу, которой так долго был лишен, в свою очередь, ничего не утаив, рассказал другу о ночи, проведенной в доме Саломеи. К его величайшему удивлению, Адальбер почти никак не отреагировал, когда он дошел в своем рассказе до рокового момента. Вместо того чтобы восклицать и ужасаться, он лишь спокойно поинтересовался, покусывая кубики розового лукума:
— Тебе понравилось?
— Да. И пусть даже я покажусь тебе чудовищем, признаюсь, я безумно ее хотел и испытал сильнейшее наслаждение…
— А если бы она была жива, ты пошел бы к ней снова?
— Никогда. Я распрощался с ней, и никакая сила не заставила бы меня…
— Переспать с одной женщиной для того, чтобы спасти другую, любимую, конечно, не самое обычное дело для мужчины. Правда, история знает немало примеров, когда ради своих возлюбленных женщины отдавались своим врагам. Почему же ты должен показаться мне чудовищем? Из-за Лизы?
— Разумеется. Я так ее люблю, что никогда бы не подумал, будто смогу пожелать другую женщину, а уж тем более — овладеть ею… Мне так мерзко, что я готов сквозь землю провалиться…
Так постарайся обо всем забыть, а главное, когда встретишься с женой, не вздумай устраивать себе развлечение во вкусе Достоевского с душераздирающими признаниями, покаянием, битьем в грудь и посыпанием головы Пеплом. Саломея мертва, и только мы с тобой знаем, какой ценой тебе пришлось купить у нее сведения. Ты хорошо меня понял?
— Хорошо понял. Не беспокойся, среди моих предков нет ни одного русского, поэтому мне будет легче оставить при себе свои эмоции.
— Превосходно. Ну, так что же она тебе сообщила? Альдо коротко рассказал о том, что узнал от гадалки.
— Нет никаких причин считать, что она могла ошибаться. Изумруды должны находиться у наследницы Влада Дракула…
Брови Адальбера ушли под непослушную прядь, неизменно падавшую ему на лоб.
— Влада Дракула? Уж не хочешь ли ты сказать, что потащишь меня к дочке Дракулы?
— Ничего подобного! Влад Цепеш был правителем.
— Я знаю, о ком идет речь, но знаю и то, что он послужил прототипом для персонажа американского писателя Брэма Стокера. Только не говори мне, будто ты не читал книгу.
— Честное слово, не читал. Я считал, что Дракула — персонаж вымышленный и создан кинематографом…
— Грубейшая ошибка! Его создал писатель, взяв за основу трансильванского монстра, и приставил к реальному имени одну букву. Так где она живет, твоя наследница?
— Как раз в Трансильвании. Подожди, я записал название города, потому что оно сложное…
Взяв со стола записную книжку, которую ему вернули вместе с прочим его имуществом, Альдо принялся ее листать. Но, как он ни старался, изучая страничку за страничкой, той, где он под диктовку Саломеи записал название города, в книжке не было. Он озабоченно посмотрел на друга:
— Запись пропала. Кто-то вырвал этот листок…
— Вот как?.. Но ведь у тебя же феноменальная память, неужели ты не можешь вспомнить?
— Напрочь из головы вылетело. Это со всяким может случиться… Все, что я помню: начиналось название города на «си», а кончалось на «ра»…
— Мы, наверное, сможем его отыскать на карте Румынии. Я схожу к портье, узнаю, нет ли у него случайно карты, а заодно закажу нам на сегодняшний вечер билеты на Восточный экспресс…
— Что за чушь! Для начала мы едем в Бухарест…
— Нам сказали ехать Восточным экспрессом, мы и поедем Восточным экспрессом… А если понадобится, сойдем раньше. Заодно закажу билет и для Хилари.
— Она уже уезжает?
— Ну… да. Ее тоже более или менее выпроваживают, раз предложили вернуться «позже»! И потом, уж не знаю почему, но она испугана и предпочла бы оставаться под моей защитой, — несколько смущенно признался Адальбер.
Эта новость не доставила Альдо ни малейшего удовольствия, но он слишком многим был обязан своему другу для того, чтобы с ним пререкаться. Он ограничился тем, что заметил:
— Боится? Послушай, уж не прячет ли и она чего-нибудь такого за своими фарфоровыми чашками? Она достаточно красива для того, чтобы быть хорошей шпионкой, а Британский музей — идеальное прикрытие.
— Как видишь, не такое уж идеальное! Впрочем, женщины такого рода вообще не знают, что такое страх. А она всерьез перепугалась… Бедная девочка нуждается в помощи… — твердо заключил Адальбер.
Морозини всегда забавляла и трогала самоотверженная готовность археолога броситься на помощь, но на этот раз благородная черта друга его не восхищала. Взять Хилари с собой — еще куда ни шло, но как убедить ее ехать дальше, когда они сами сойдут с поезда? Вырванная из записной книжки страничка заставляла предположить, что им придется двигаться по минному полю, поскольку кому-то уже сейчас известно, куда они отправятся, покинув Стамбул. И нахальная девчонка, мертвой хваткой вцепившаяся в свою новую игрушку — плюшевого мишку, была им совершенно ни к чему…
Отложив решение этого вопроса на потом, Альдо решил несколько часов поспать в хорошей постели. Он еще успеет сложить чемоданы…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100