Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 5 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

5
ТОПКАПЫ-САРАЙ

Видаль-Пеликорн приехал следующим поездом, и приехал не один. Большой трансевропейский экспресс ходил всего три раза в неделю, и, поскольку даты более или менее совпадали, Морозини отправился встречать поезд. Среди моря шляп пассажиров с Запада и тюрбанов носильщиков он отыскал взглядом долговязую фигуру и лондонскую фуражку друга и помахал ему рукой. Но, подойдя поближе, увидел, что Адальбера сопровождает прелестная юная особа. Из-под бежевой шляпки выбивались светлые кудряшки, хорошенькие голубые глазки смотрели ясным и невинным взглядом, круглое личико украшали ямочки, стройное и подвижное тело облегал превосходно сшитый бежевый костюм, открывавший очень красивые ноги с чуть, пожалуй, великоватыми ступнями, элегантно обутые в туфли из такой же светло-коричневой кожи ящерицы, что и сумка. На плечи незнакомки был небрежно накинут просторный дорожный плащ из тонкой шерсти. Опытным глазом Альдо безошибочно определил в ней англичанку — сомнений быть не могло, этот фарфоровый оттенок кожи дарят только окрестности Гайд-парка, — но англичанку, одевающуюся в Париже и притом не лишенную средств к существованию. Дальнейшее лишь — подтвердило верность его выводов.
— А, ты здесь! — воскликнул, увидев венецианца, сияющий от радости археолог. — Позвольте, дорогая моя, представить вам князя Морозини, моего друга, о котором я столько вам рассказывал. Альдо, это мисс… или, вернее, достопочтенная Хилари Доусон, моя коллега. Мы познакомились в вагоне-ресторане в первый же вечер пути.
— Неужели и правда коллега? — удивился Альдо, склоняясь над маленькой ручкой, затянутой в светло-коричневую, в тон сумке и туфлям, перчатку. — В это почти невозможно поверить…
— Да почему же? — спросила она.
— Потому что я в жизни своей не встречал археолога, который хоть отдаленно напоминал бы вас. Типичный представитель этой корпорации скорее усат, бородат, желчен, не моложе сорока и с пылью веков, въевшейся под ногти…
— Ну и портретик вы нарисовали! — весело произнесла она. — Я очень рада, что не подхожу под это описание, и тем не менее могу вас заверить, что действительно принадлежу к числу служащих Британского музея.
— Что ж, придется мне примириться с этой очевидной истиной.
Под легкомысленной любезностью сказанных им слов Морозини старался скрыть смутное беспокойство. Ему совершенно не нравились ни сияющая физиономия его друга, ни что-то слишком уж нежные взгляды, которые тот расточал своей новой знакомой. Влюбиться в девицу, сбежавшую зачем-то на Восток из Британского музея, представлялось Альдо самым неуместным, что только можно было совершить в данных обстоятельствах. У него оставалась слабая надежда на то, что это прелестное создание поселится у какой-нибудь подруги или у родственников. Но и эта надежда вскоре рассеялась: достопочтенная Хилари Доусон, как и все прочие, остановилась в «Пера-Паласе», и Альдо пришлось дожидаться, пока она со всеми своими чемоданами и картонками поднимется к себе в номер. Только после этого он смог приблизиться к Адальберу, который внезапно превратился в мечтателя и смотрел вслед возносившейся ввысь в кабине лифта стройной фигурке с тем вдохновенным видом, с каким Ламартин, должно быть, созерцал волны воспетого им озера.
— Ну, разве она не восхитительна? — изрек археолог со вздохом, который окончательно вывел из себя Морозини.
Схватив Адальбера за руку, он буквально приволок его в бар, в этот час почти безлюдный.
— Я никогда не стану восхищаться созданием, только что выпорхнувшим из Британского музея, и мне очень хотелось бы запретить тебе с ней связываться! Похоже, ты несколько спятил, раз притащил к нам эту девицу, которая скорее всего немедленно начнет совать в наши дела свой хорошенький носик.
— Да что это на тебя нашло? Почему ты во всем видишь только плохое? — обиделся Адальбер, уязвленный в своих лучших чувствах.
— Не во всем, но английская археологиня — это последний человек, который мог бы нам в существующих обстоятельствах понадобиться. Зачем она сюда явилась? Она тебе что-нибудь рассказала на этот счет?
Разумеется! Мы заговорили о работе во время первого же ужина в поезде. Хилари пишет трактат о китайском фарфоре, и она добилась от турецкого правительства разрешения изучить собранную в Старом Серале огромную коллекцию, состоящую из столовой посуды султанов и полученных этими султанами подарков.
— А в ответ ты, утонув в ее голубеньких глазках, доверчиво поведал ей, что мы с тобой собрались в Стамбул ради того, чтобы отыскать пару изумрудов…
— Ну все, прекрати! Хватит! Во-первых, я вовсе не тонул в ее голубеньких глазках, я всего лишь нахожу ее глаза очаровательными, и только.. Во-вторых, я сказал ей, что мы интересуемся сокровищницей тех же самых султанов, — признай, это вполне естественно для такого специалиста, как ты, — и что мы собираемся туда заглянуть…
— А разрешение, надеюсь, ты получил?
— Конечно. Без него я не приехал бы… И в-третьих, мне не хотелось бы, чтобы ты вмешивался в мою личную жизнь. Я-то ни разу тебя не упрекнул, пока ты с ума сходил по некой обворожительной польке…
— Оставь ее прах в покое! — резко оборвал его Морозини.
— Я и не собираюсь нарушать его покой, я только пытаюсь объяснить тебе, что я тоже не деревянный чурбан и что у меня тоже есть живое сердце. Что, я не имею на это права?
— Ладно, признаю твою правоту, — вздохнул Морозини, — и даже прошу у тебя прощения… Но согласись, что эта прелестная девушка появилась очень уж некстати…
«Или очень уж кстати», — прибавил он мысленно, хотя вслух, разумеется, этого не произнес. Он невольно сопоставил появление достопочтенной Хилари Доусон с предостережением ясновидящей, над которым, впрочем, до сих пор запрещал себе задумываться: «Тебе грозит опасность…» Может быть, это было глупостью, граничившей с безумием, но он пообещал себе принять приглашение гадалки, хотя откладывал это со дня на день уже пятые сутки после отъезда Луизы Казати.
— О, поверь мне, ничего страшного в этом нет, — отозвался Адальбер со своей обычной добродушной улыбкой, — и я не предполагал, что ее присутствие может настолько тебя раздражать. Неужели твоя поездка в Прагу привела тебя в такое нервное состояние? Ты привез оттуда какие-то неприятные известия?
— Хуже не придумаешь. Иегуда Леви умер, и на эту ниточку нам больше рассчитывать не приходится.
— Это очень печально, но, вполне может быть, не так уж трагично. Я-то уверен в том, что камни уже много веков преспокойно дремлют среди оттоманских сокровищ…
— Если только какой-нибудь из этих султанов — например, почему бы не Мурад Второй? — не додумался завещать похоронить их вместе с собой… Вспомни наши богемские приключения! А если мое предположение верно, нам на этот раз придется вскрывать уже не заброшенную могилу в глухом лесу, а гробницу в мечети посреди Бурсы!
— Ну, скажи, почему надо сразу представлять себе самое худшее?
— Не знаю. Может быть, потому что меня недавно предупредили об угрожающей мне опасности. И, поскольку мы так прочно с тобой связаны, эта опасность, наверное, угрожает не только мне, а и тебе тоже.
— Кто мог тебе такое сказать? Прорицательница какая-нибудь? Гадалка?
— Молодец, сообразил! Стопроцентное попадание! Голубые глаза Адальбера округлились от удивления:
он-то думал, что всего-навсего удачно пошутил.
— Ты что, теперь к гадалкам ходишь? Вот уж от кого я этого не ожидал.
Нет, конечно. Просто так вышло, что мне пришлось встретиться с одной из таких женщин… Давай закажем еще по стаканчику, и я тебе все расскажу!
Потягивая из бокала сухой мартини, Альдо рассказал о случайной встрече с маркизой Казати; и о том, как ему пришлось ее проводить к Саломее; и обо всем, что произошло у ясновидящей… Наконец он повторил фразу, которой та приглашала его прийти снова в любое время.
— И ты так до сих пор и не зашел к ней? Я на твоем месте полетел бы на крыльях на следующий же вечер! Это же чертовски волнующая история!
— Слишком волнующая! Не прими меня за самовлюбленного хлыща, но я достаточно хорошо умею читать в женских глазах, и в глазах Саломеи я прочел нечто вроде приглашения. Понимаешь, что я имею в виду? И тогда я подумал, что она заговорила об опасности только для того, чтобы раздразнить мое любопытство…
— Вполне возможно, и в таком случае я плохо представляю себе, как бы ты мог, живя в постоянной тревоге из-за Лизы, соответствовать желаниям прекрасной еврейки. И все-таки не забывай о том, что сказала тебе твоя Казати: «Она говорит слишком правдивые вещи!» Может быть, стоило бы все-таки к ней сходить и узнать, в чем дело? Если хочешь, я пойду с тобой…
— Спасибо, старина, но я уже могу обходиться без няньки! И я лучше сумею устоять перед этой Саломеей, чем старик Ирод, даже если она вздумает проплясать передо мной танец семи покрывал!.. Ладно, давай на время обо всем этом позабудем и вернемся к Топкапы-Сараю. Значит, у тебя есть необходимое нам разрешение?
— Посольство не чинило ни малейших препятствий. Завтра же мы отправимся во дворец и начнем переговоры. И не беспокойся, Хилари с нами не пойдет: у нее встреча назначена на послезавтра…
Слабое, но все-таки утешение!
На следующий день Ортакапы — тяжелые стрельчатые ворота, заключенные между двумя восьмиугольными башнями с островерхими крышами, — приоткрылись перед Альдо Морозини и Адальбером Видаль-Пеликорном, одетыми как подобает элегантным деловым людям. Эти Срединные ворота и вели в Топкапы-Сарай, дворец Пушечных Ворот, и в прежние времена лишь султаны имели право въезжать в них верхом. Впрочем, если не считать вида транспорта, по этой части здесь ничего не изменилось, потому что машину, на которой приехали Альдо с Адальбером, им пришлось оставить снаружи.
У обоих друзей при виде дворца перехватило дыхание: им показалось, будто они входят в замок Спящей красавицы. В последней четверти прошлого века султаны постепенно перебрались из Старого Сераля, где было слишком много трагических призраков, в новую резиденцию Долма-Бахчу, выстроенную на берегу Босфора. Впрочем, и Мустафа Кемаль Ататюрк, новый правитель Турции, приезжая в Константинополь, любил там работать
type="note" l:href="#FbAutId_7">7
. Войдя во двор Дивана, куда вели ворота, некогда закрывавшиеся за приговоренными к смертной казни, Морозини ощутил явственное удовольствие оттого, что этот дворец оказался сонным приютом теней. Ему очень не хотелось бы увидеть здесь суетливых служащих, снующих взад и вперед с пером за ухом и папками под мышкой. Здесь, в этом дворе, где росли столетние платаны и кипарисы и откуда в просвете между зданиями служб Сераля открывался прекрасный вид на Мраморное море, мечта могла тем легче расправить крылья, что правительство, похоже, заботилось о садах. Они содержались в куда большем порядке, чем залы, в которых некогда проходили судебные заседания, или комнаты султанов и их приближенных-мужчин — к помещениям бывшего гарема и близко подойти было нельзя! — где слой пыли покрывал и черные, и белые мраморные плиты, и позолоченное дерево, и даже чудесные старинные изразцы стен.
У человека, встретившего их у входа в бывший зал суда — здание с колоннадой под крышей с широким навесом, из-под традиционной черной одежды выглядывал воротничок с отогнутыми концами, а на голове красовалась феска, напоминавшая куличик, вылепленный из красного песка еще неумелыми детскими руками. При каждом движении, стоило ему повернуть голову, вокруг фески начинала порхать длинная шелковая кисть. Лицо было почти полностью скрыто огромными закрученными усами и сверкающими стеклами пенсне. На виду оставался лишь выдающийся нос, из-под усов торчали, как у зайца, два передних зуба, а подбородка, казалось, не было вовсе. Вот таким был Осман-ага, неусыпно охранявший оставшиеся в полной неприкосновенности сокровища бывших своих хозяев; правда, ему помогали вооруженные до зубов стражи, которых становилось все больше по мере приближения к кладовым. И это зрелище лишало прелести и прекрасные здания, и чудесные сады, и восхитительный вид на синюю морскую даль.
— Как неприятно здесь их видеть! — заметил Морозини, незаметно указав другу на одного из этих охранников. — На мой взгляд, они несколько портят пейзаж…
— Да ладно! Раньше вместо них были янычары, ничуть не более привлекательные, хотя, конечно, выглядели они куда более живописно…
Вслед за Осман-агой они вошли в небольшую комнату, всю обстановку которой составляли стол, заменявший письменный, стул и множество толстых книг в выцветших красных переплетах. Перед роскошной тяжелой бронзовой дверью стояли два солдата с ружьями наготове…
— Вам разрешено посетить сокровищницу, — сказал хранитель. — И все же позвольте подвергнуть вас небольшой процедуре.
Еще два солдата, вошедшие вслед за ними, тотчас принялись обыскивать посетителей под одобрительным взглядом Осман-аги.
— Дипломатия — это само собой, — елейным тоном пояснил тот, — а предосторожность никогда не бывает излишней. Прибавлю к этому, что при выходе вас снова обыщут… Разумеется, при этом мы принесем вам наши нижайшие извинения!
— Доверия ни на грош, — проворчал Морозини, который терпеть не мог, чтобы к нему прикасались чужие руки. — Я-то думал, что любезное разрешение, выданное вашим правительством…
— Несомненно, несомненно! Но даже самым выдающимся людям иногда бывает трудно устоять перед искушением… Через несколько минут вы и сами поймете, почему мы так поступаем.
Стражи отворили бронзовую дверь, она с чудовищным скрежетом медленно повернулась, и перед вошедшими открылись два просторных зала, освещенные слабым светом, лишь проникающим через крохотные окошки в барабанах высоких, словно в мечети, куполов, заменявших потолки. Ночью залы освещались лампами, свисавшими на цепях из центра каждого купола, но Альдо с Адальбером на них и не взглянули, настолько их заворожило представшее перед ними зрелище.
— Да это пещера Али-Бабы! — прошептал в изумлении один.
Точно. Кажется, мы попали в какую-то из сказок «Тысячи и одной ночи», — отозвался другой. — Я действительно начинаю понимать причину их недоверия: здесь столько искушений!
И впрямь, захватить что-то с собой казалось неправдоподобно легким делом. Надо было всего лишь наклониться и запустить руку в один из больших медных или бронзовых тазов для варенья, до краев наполненных одни — аметистами или бирюзой, другие — розовыми бериллами, александритами, топазами и другими полудрагоценными камнями. Более дорогие — алмазы, рубины, изумруды, жемчуга и сапфиры — украшали множество обиходных предметов, посуду, кофейные или чайные сервизы, вазы, кувшины, а над всем этим возвышались четыре трона различных эпох, один другого пышнее. Здесь же было и оружие, роскошное, с насечками золотых и серебряных узоров и украшенное прекрасными камнями. В числе прочего был великолепный кинжал, висевший поверх кафтана из золотой парчи — в этом же зале находились и парадные одежды — и украшенный тремя изумрудными кабошонами такой красоты, что у Альдо сердце дрогнуло. Тем не менее он быстро опомнился: ведь они пришли сюда не за этим! В представленной им своеобразной экспозиции было полным-полно и . драгоценных украшений, кое-как разложенных в витринах, и среди них — сказочный розовый бриллиант, ограненный в форме сердца. Камней было слишком много, и, глядя на все эти несметные богатства, друзья почувствовали себя немного растерянными и даже подавленными: как можно здесь хоть что-нибудь найти, когда прекраснейшие в мире драгоценности лежат чуть ли не кучами?
— Красиво, правда? — произнес Осман-ага, явно очень гордый тем, какое впечатление произвели сокровища на этих гяуров, с которых всегда так трудно бывает сбить спесь, уж очень они самодовольные.
— Великолепно, — совершенно искренне признал Альдо, — но я надеюсь, что у вас все же существует опись всего этого богатства. Хотя и не представляю, как это можно описать!
— Для молодой Турции нет ничего невозможного! Все учтено, вплоть до самого мелкого камешка, все записано в книги, которые находятся в соседней комнате.
— И вы знаете, где… где помещается каждый предмет?
— Это немножко другое дело. Знаем… в общих чертах. К примеру, вот здесь лежат тысяча сто двадцать три аметиста, — пояснил он, указывая на первую попавшуюся чашу.
— В таком случае не могли бы вы сказать нам, — перебил его Адальбер, — где находятся драгоценности, принадлежавшие султану Мураду Второму, отцу Завоевателя? Мы пишем о нем книгу, и нам необходимы все подробности, какие только можно найти…
Хранитель сокровищницы жестом бессилия широко развел руки:
— Они здесь, среди всех других, и это вполне естественно, потому что после Мурада их носил его прославленный сын, а после того — его наследники. Наиболее старинные драгоценности находятся вот в этой витрине.
— Не могли бы вы ее открыть? Довольно трудно разглядеть, что там внутри. Дело в том, что драгоценности лежат… в некотором беспорядке.
— Но ведь это лишь усиливает впечатление богатства и роскоши! Разве не так?
— Тем не менее эти витрины меня несколько шокируют: в древние времена довольствовались тем, что складывали драгоценности в ларцы. А то, что мы видим, слишком напоминает прилавок торговца и, как мне кажется, выглядит не совсем достойно!
Вытащив из кармана маленький ключик, Осман-ага открыл указанный ему длинный стеклянный ящик, и Морозини, запустив туда длинные ловкие пальцы, стал поочередно извлекать украшения и раскладывать их на соседней витрине. Но ничего, напоминавшего «Свет» и «Совершенство», он не нашел. Вот разве что золотую цепь, к которой была подвешена очень крупная грушевидная жемчужина с чудесным блеском, и эта жемчужина явно должна была дополняться двумя другими камнями, потому что по обеим сторонам от нее висели пустые колечки…
— Изумительно! — снова вполне чистосердечно восхитился он. — Но ведь это ожерелье неполное. Думаю, это та самая цепь, которую видел один бургундский путешественник XV века в Адрианополе на груди у султана. Описание жемчужины, которое он оставил в отчете о своих приключениях, как будто в точности соответствует тому, что мы видим, но он упоминал еще о двух изумрудах…
Осман-ага неожиданно разнервничался. Поспешно выхватив цепь из рук Морозини, он бросил ее как нечто, не имеющее ни малейшей ценности, на пыльное сукно, устилавшее дно «прилавка», сгреб туда же прочие украшения, заботливо разложенные венецианцем на стекле соседней витрины, захлопнул крышку и запер ее на ключ.
— Да что это с вами? — удивился Адальбер, который наблюдал за ним с любопытством энтомолога, присматривающегося к какому-нибудь редкому насекомому. — Вам что — не нравится эта жемчужина? Но ведь она очень красивая…
Конечно, красивая, но у меня создается впечатление, что тут прямо-таки настоящий заговор! — воскликнул хранитель сокровищницы с внезапной яростью — Зачем всем этим людям почти одновременно понадобились именно проклятые камни? Правда, у каждого находился какой-нибудь предлог, но я все-таки поговорю с министром и думаю, что в результате никого больше в сокровищницу не пустят!
— Неужели нас так много? — удивившись, поинтересовался Морозини.
— На мой взгляд, многовато. Так что давайте, господа, мы с вами на этом расстанемся!
— Погодите минуточку! К вам приходило много посетителей, которые интересовались бы вот этим ожерельем?
— Да уж, я бы сказал, даже слишком много! Вы — третий и четвертый!..
— А кто приходил до нас?
— Понятия не имею. Какой-то мужчина, какая-то женщина… И вообще, вас это не касается!
— Еще одну минутку! — остановил его Адальбер. — Почему вы называете исчезнувшие изумруды проклятыми камнями?
— Это тоже вас не касается. В любом случае в сокровищнице их давным-давно уже нет! Слуга покорный, господа, всегда рад оказать услугу!
Произнося эти любезности, Осман-ага одновременно ущипнул себя за правое ухо, потом тихонько свистнул и трижды постучал по столу.
Охрана двинулась к посетителям с явным намерением без лишних церемоний вывести вон, и Альдо с Адальбером распрощались с хранителем с максимальной скоростью и минимальной вежливостью.
— Ну и что ты обо всем этом думаешь? — спросил Адальбер, пока они вдвоем шли через сад. — Похоже, не мы одни интересуемся «Светом» и «Совершенством», которые здесь называют «проклятыми камнями». У этого типа вид был вроде бы даже испуганный?
— Еще какой испуганный! Видел, какую пантомиму он разыграл перед тем, как выпроводить нас за дверь?
Ты имеешь в виду, что он дернул себя за ухо, свистнул, а потом постучал по столу? Я едва удержался от смеха: он был прямо-таки неотразим, когда все это проделывал!
— Хорошо сделал, что удержался: здесь считается, что подобные манипуляции предохраняют от сглаза, только стучать надо обязательно по деревянному предмету!
— Хотел бы я знать, что за всем этим кроется? Альдо устало пожал плечами.
— А я сейчас даже и не уверен, что меня это интересует. Во всем случившемся я вижу только одно: нить снова оборвалась! И думаю только об одном: куда нам теперь податься?
— Во всяком случае, одно утешение у нас остается: если нить оборвалась для нас, то она оборвалась и для наших конкурентов, а конкуренты, по-видимому, — у нас объявились, и их не так уж мало. Но я с тобой согласен: удар оказался жестоким, — я ведь был совершенно уверен в том, что мы сегодня же увидим собственными глазами «Свет» и «Совершенство»…
— И затем нам пришлось бы искать способ извлечь их оттуда как-нибудь так, чтобы нас не пристрелили на месте или же не арестовали за кражу и потом расстреляли, что, в общем, одно и то же… Турки, похоже, начисто лишены чувства юмора… И все же, если поразмыслить, я начинаю спрашивать себя…
Он остановился в тени кипариса и, чтобы дать себе время подумать, закурил, задержав взгляд на прелестной беседке, увенчанной чем-то вроде приплюснутого сверху купола.
— Ну, и о чем же ты размышляешь? — нетерпеливо поинтересовался Адальбер.
Если бы мы смогли узнать, почему еврейские «Свет» и «Совершенство» здесь называют «проклятыми камнями», может быть, мы к чему-нибудь и пришли бы. Ты не знаешь историка или, может быть, какого-нибудь археолога, который…
— Археолог никогда не бывает «какой-нибудь»!
— Хорошо, пусть не какой-нибудь! Так вот, кого-то, кто хорошо был бы знаком с историей оттоманских султанов?
— Я-то нет!.. Зато ты знаком с человеком, который мог бы оказаться нам весьма и весьма полезным!
— Не понимаю, кого ты имеешь в виду?
— Твою гадалку!
— Она смотрит в будущее! А вовсе не в прошлое.
— Для таких женщин, как она, прошлое всегда имеет значение, а твоя прорицательница к тому же еще и еврейка. Для евреев же память о прошедших веках священна. Кроме того, она предупредила тебя о том, что тебе угрожает опасность…
— Я, кажется, уже высказал тебе все, что думаю на этот счет.
— Может быть, и так, синьор Казанова! Но не мог бы ты хоть ненадолго забыть о своей царственной особе? Опасность скорее всего реальна, потому что, кроме нас, есть другие люди, которые ищут изумруды. Если она и впрямь что-то знает или что-то заметила в тебе, это может оказаться интересным.
— А если она ничего такого не увидела? Если я был прав?
— Ну, так ты напустишь на себя добродетельный вид, скажешь ей, что ты — верный муж, потреплешь барышню по щечке и отправишься восвояси. Вот так, ничего сложного, и я думаю, что попытаться все-таки стоит.
— Ты прав. У нас не остается выбора. Я пойду к ней сегодня же ночью…
— …а я подожду тебя в машине и буду поглядывать, что делается в окрестностях ее дома.
— Только сначала мы попробуем сделать еще одну вещь.
Покинув Топкапы-Сарай, они отправились на Большой Базар, где собрались представители всех корпораций, в особенности — ювелиры, торговцы драгоценностями и антиквары. Морозини по опыту знал, что иногда удается — при условии, что ты по-настоящему разбираешься в этом! — откопать там совершенно удивительные находки, а иногда и получить очень ценные сведения. Сверившись со своей записной книжкой, Морозини без труда отыскал посреди огромного крытого рынка, весьма живописного под стрельчатыми сводами, лавочку торговца, специализирующегося на старинных драгоценностях: она была, вне всяких сомнений, самой красивой из всех, но в то же время и самой скромной и наименее посещаемой. Дверь не была распахнута настежь, как у других, а в витрине, затянутой черным бархатом, была выставлена всего лишь одна вещь: на этот раз старинный женский пояс, составленный из широких колец, украшенных чеканкой и россыпью бирюзы, жемчуга и оливинов восхитительного светло-зеленого оттенка. На звонок вышел служитель. После того как Морозини назвал себя, он проводил гостей в рабочий кабинет со сводчатым потолком, где их встретил человек лет пятидесяти, дородный и одетый примерно так же, как Осман-ага, с той разницей, что его одежда была из тонкого черного сукна и сшита у хорошего портного. Лицо хозяина лавки, разумеется, тоже украшали усы, но скорее монгольского типа. Ювелир, которого звали Ибрагимом Фахзи, встретил венецианского собрата и его спутника с той изысканной вежливостью, какой отличаются восточные люди, если им удается избежать поэтических излишеств, но при этом ухитрился не утратить деловой хватки:
— Я не знал, что вы прибыли в наш город, и, по-моему, вы здесь впервые. Тем не менее я не слышал ни об одном аукционе, который мог бы привлечь внимание наших друзей с Запада…
— По той простой причине, что в ближайшее время ничего такого и не предвидится. Мы с моим другом Видаль-Пеликорном предприняли это путешествие с двойной целью: не только ради своих исследований, но и ради удовольствия открыть для себя прекрасный, завораживающий город, дышащий историей.
Фахзи хлопнул в ладоши, и тотчас появился поднос с традиционным кофе. Слуга поставил его на низкий столик и удалился.
— Кто-кто, а я не стану протестовать, когда наш царственный город называют прекраснейшим, я очень люблю слушать похвалы его красоте. Но не покажусь ли я вам нескромным, если спрошу о предмете ваших исследований?
— Разумеется, драгоценности. Когда тобой владеет такая страсть, она уже не проходит. Собственно говоря, мы с моим другом пишем книгу. Нас особенно интересуют пропавшие драгоценности, которым выпало сыграть важную роль в истории народов. Например, знаменитое ожерелье французской королевы Марии-Антуанетты… Хотя похитители разделили его на части, нам все же удалось отыскать какие-то следы. Или изумруд, который Птолемей подарил римлянину Лукуллу, с выгравированным на нем его портретом… А еще «Три брата» — прославленные рубины, которые носил на шляпе Карл Смелый, герцог Бургундии.
— Очень интересно! И вы думаете, что сумеете все это отыскать? Даже сами камни? Правда, ходят слухи, будто вам удалось найти знаменитую пектораль Иерусалимского Первосвященника…
Мало ли что рассказывают, — отозвался Морозини, неприятно удивленный тем, что столь тщательно оберегаемый секрет стал широко известен, и не намеренный распространяться на эту тему. — И вы не можете не знать, что в любом, кто занимается нашим ремеслом, рядом с коллекционером дремлет сыщик. Нет лучшего развлечения, чем идти по следу, — прибавил он несколько легкомысленным тоном, чтобы турок не догадался о том, насколько в действительности серьезны его поиски…
— И след ведет сюда, в Константинополь? В нашей истории нет ни одной из тех, так сказать, знаменитых драгоценностей, чьи приключения стали известны всему свету и с которыми нередко связываются различные суеверия.
Морозини пожал плечами.
— Не столько суеверия, сколько знаменитые проклятия. Вы, может быть, в них не верите, и вы правы, поскольку их породила лишь человеческая алчность. Тем не менее мы слышали о древних камнях, пропавших из сокровищницы султанов и называемых «проклятыми камнями»…
Широкая физиономия ювелира, казалось, внезапно превратилась в восковую маску.
— От кого вы о них слышали?
— О, это не имеет ни малейшего значения! — небрежно отозвался Альдо. — От одного приятеля-турка, с которым я встретился в Париже.
— И… этот друг больше ничего вам о них не рассказал?
— Право, нет. Разве что… Ах да, что, начиная с XV века, их якобы больше никто не видел. Один французский путешественник любовался ими, когда они украшали грудь султана…
Ибрагим Фахзи расхохотался, и его смех показался Адальберу, молча за ним наблюдавшему, несколько натянутым.
— А-а, старая легенда о смерти отца Мехмеда II, якобы отравленного из-за пары изумрудов? Детские сказки! Просто смешно. И не думайте за это ухватиться! Вашей книге это ничего не даст, может только вызвать недоверие у читателей.
— Легенда? Ну и что же? — мягко повторил за ним Морозини. — Мне всегда казалось, что у истоков легенды зачастую можно отыскать истину.
— Только не в этом случае! И я даже не смогу как следует пересказать вам эти бредни. А что вы скажете о поясе, который я выставил в своей витрине?
Альдо понял, что тема закрыта, похвалил, как только мог, украшение, о котором шла речь, и гости расстались с хозяином ювелирной лавки, по крайней мере внешне, наилучшими друзьями.
— И все-таки этот заговор молчания выглядит более чем странно! Осман-ага выходит из себя, стоило только заговорить об изумрудах, а Ибрагим Фахзи, едва речь коснулась пустой, по его же словам, легенды, начинает принужденно смеяться. Что, по-твоему, это означает?
— Может быть, мы слишком близко подошли к какой-то государственной тайне?
— И сколько ей сейчас веков, этой тайне? Сейчас, когда Оттоманская империя превратилась в воспоминание?
— Мустафа Кемаль Ататюрк, правитель, установивший новый режим, держится за эти воспоминания. Он ополчился против тиранической монархии, а вовсе не против истории страны, которой он гордится. Все, что принадлежит славному прошлому, принадлежит и ему. Тем более что власть Ататюрка, которая держится на его исключительной личности, может быть, превосходит власть султанов.
Вернувшись в отель, они застали там Хилари Доусон, которая проявляла все признаки сильнейшего недовольства, порожденного жестоким разочарованием: у нее отобрали выданное ей разрешение осмотреть коллекцию фарфора, хранившуюся в Старом Серале.
— И без каких-либо объяснений! — восклицала она, размахивая только что полученным официальным извещением. — Мне только и сообщили, что при нынешнем положении вещей в Топкапы-Сарае меня уже не могут туда пустить. Но вы-то там побывали? Вы заметили что-нибудь такое, что оправдывало бы подобные меры? Может быть, там ведутся какие-то реставрационные работы?
— Дворец в этом крайне нуждается, — ответил Аль-до, — но ничего похожего мы не заметили.
— Ну, так что же все это значит? Что я такого сделала этим людям?
В прелестных голубых глазах англичанки сверкали слезы, и она выглядела настолько трогательно, что Альдо почувствовал, как начинают таять его предубеждения.
— К сожалению, посольства теперь находятся не здесь, а в Анкаре, куда Ататюрк в двадцать третьем году перевел все правительство. Вам придется решить, стоит ли ваша работа поездки туда. Но, может быть, консул Великобритании смог бы вам помочь? Вы ведь — дочь лорда, и все английские двери должны перед вами распахиваться? Но меня-то интересуют вовсе не английские, а турецкие двери, так что в этом случае мне лучше бы оказаться немкой, чем англичанкой. Мне и так стоило огромного труда получить это разрешение…
— Должно быть, просто какое-то недоразумение, — произнес Адальбер с такой влюбленной улыбкой, что Морозини немедленно захотелось надавать ему пощечин. — Я могу сходить с вами к вашему консулу, а если хотите, то и к французскому…
Она взглянула на поклонника с сомнением.
— А вас-то сегодня утром впустили? Вы удовлетворены?
И да, и нет, — ответил Адальбер. — Скажем, поначалу все шло вполне прилично, но мы очень быстро поняли, что оказались нежеланными гостями. Ну, не стоит так расстраиваться! Ничто еще не потеряно, и вы слишком прелестны для того, чтобы кто-нибудь мог надолго перед вами устоять. В конце концов мы обязательно получим для вас это разрешение…
— До чего же вы милый! Какое счастье, что я вас встретила, — вздохнула она, улыбнувшись так, что Альдо сразу же почувствовал себя лишним.
— Ну, хорошо, — непринужденно бросил он, — пожалуй, пора мне вас оставить. Разбирайтесь со своими консульствами, а я тем временем позвоню в Венецию, хочу узнать, что делается у меня дома…
— Конечно, позвони! — рассеянно отозвался Адальбер. — А я сейчас же займусь делами мисс Хилари. Встретимся за ужином!
Даже когда все идет из рук вон плохо, иногда случаются приятные сюрпризы, и на этот раз Альдо пришлось дожидаться всего час, прежде чем его соединили с Венецией. К телефону подошел Анджело Пизани, и в его голосе явственно послышалось облегчение…
— Наконец-то! Наконец-то! — воскликнул молодой секретарь. — Вы даже представить себе не можете, дон Альдо, до какой степени я рад вас слышать.
— Вы так беспокоились?
— Правду сказать, ужасно, а господин Бюто — еще сильнее, чем я. В ответ на нашу телеграмму из «Царя Давида» сообщили, что вы уехали из Иерусалима, и с бароном Ротшильдом нам тоже связаться не удалось…
— Потому что сейчас он должен быть где-то в Богемии. Мы с ним расстались примерно месяц тому назад, его срочно туда вызвали.
— Да, конечно, но разве вы не должны были уже вернуться?
— Но я же написал господину Бюто! Разве он не получил моего письма?
— Никаких писем не было, и он очень переживает.
Морозини чуть было не сказал, что он-то сам переживает куда сильнее, но вовремя прикусил язык и дальше распространяться не стал.
— Ну, хорошо, вот я и нашелся. Что у вас там делается?
— Э-э… я предпочел бы, чтобы вам рассказал об этом сам господин Бюто.
— Так позовите же его! И побыстрее! Связь может с минуты на минуту прерваться.
— Так ведь его же здесь нет! — простонал Анджело, похоже готовый расплакаться. Однако его голос внезапно повеселел: — Нет, вот он как раз идет сюда!
Еще мгновение, и в трубке зазвучал мягкий, хорошо поставленный голос бывшего наставника Альдо, ставшего со временем поверенным в его делах. Но на этот раз Морозини уловил в голосе всегда удивительно спокойного Ги Бюто несвойственный тому оттенок раздражительности.
— Где только вас черти носят, Альдо? Мы вас повсюду ищем!
— Они принесли меня в Константинополь. Значит, вы так и не получили моего письма?
— Нет, я ничего не получил, но от восточной почты ничего другого ждать и не приходится, она никогда хорошо не работала. Главное, что у вас все в порядке. Надеюсь, у донны Лизы тоже все хорошо?
— Не совсем так, но об этом мы поговорим чуть позже, если хватит времени. Что делается дома? Анджело, похоже, чем-то сильно встревожен.
— Особенно тревожиться не о чем, но у нас действительно возникла неожиданная проблема. Вы помните Спиридиона Меласа, бывшего лакея вашей кузины, графини Орсеоло?
— Того самого, из которого она намеревалась сделать нового Карузо? Еще бы, прекрасно помню. И что он еще натворил?
— О, ничего особенного, просто он требует свою долю наследства. И к тому же утверждает, будто у него есть завещание.
— Надо же, до чего обнаглел! После того, что он почти разорил ее и выставил на посмешище, он теперь хочет получить и то, что ему не удалось у нее отнять, — дворец и остатки ее имущества?
— Вот именно. Что нам делать? Я, разумеется, обратился к мэтру Массариа, но он говорит, что только вы можете опротестовать завещание.
— Мне совершенно не хочется это делать, дорогой мой Ги. Вы знаете, как обстояло дело с моей кузиной Адрианой и в чем была ее вина передо мной. То, что ее наследство попадет в руки проходимца, мне, собственно говоря, представляется вполне естественным.»
— Разумеется, я примерно это и ожидал от вас услышать, но на этот раз я прошу вас подумать о том, что скажут люди. Венеция не поймет того, что вы отдаете какому-то ничтожеству исторический дворец и остатки, пусть даже там действительно мало что осталось, наследства великого и знатного рода. Тем более что все считают, будто причиной смерти Адрианы, как и Анельки, и Чечины, было случайное отравление ядовитыми грибами. И, если вы допустите подобный скандал, вы только проиграете, потому что никто вас не поймет!
Альдо раздумывал недолго. В трубке уже некоторое время слышался характерный шорох, означавший, что вскоре связь будет прервана.
— Я немедленно напишу мэтру Массариа, — сказал он, — и поручу ему опротестовать завещание и вести дело так, как он сочтет нужным. Вы правы! Если мы выиграем дело, мне никто не помешает передать это наследство в дар Венеции или какой-нибудь благотворительной организации, не так ли?
— Я рад это слышать! А теперь хотя бы два слова о Лизе. Она что — нездорова?
— Нет, но у нас возникла одна проблема, о которой я не могу распространяться по телефону. Лучше напишу. Надеюсь, здесь почта работает лучше, чем в Иерусалиме.
Телефон, видимо, разделял мнение князя, потому что у Ги Бюто даже не хватило времени ответить: связь с Венецией прервалась. Альдо счел бесполезным перезванивать. Он немедленно написал своему нотариусу, затем, немного подумав, сочинил письмо для Ги Бюто, в котором ограничился сообщением о том, что дело с пекторалью получило неожиданное продолжение и что в силу этого от него потребовали некоторых действий и кое-каких гарантий. Имя Лизы в письме даже не упоминалось. Он знал, что старый друг достаточно проницателен, чтобы прочесть между строк. Покончив с письмами, Морозини принял душ, надел приличествовавший для ужина смокинг и, сунув в карман конверты, отправился к портье, чтобы попросить того отправить почту. У князя оставалось немного времени, и он надеялся скоротать его в баре за стаканчиком в ожидании, когда появятся голубки-археологи.
Взяв у постояльца письма, человек с золотыми ключами протянул ему в обмен конверт без марки и без каких-либо признаков того, что он прошел через руки почтальонов, — даже без адреса, на белой бумаге четко выделялось только имя князя.
— Кто это принес?
— Какой-то посыльный, ваше сиятельство. Он не стал ждать ответа.
— Благодарю вас.
Морозини отправился в бар, на ходу распечатывая конверт. Познакомившись с его содержимым, он удивленно поднял бровь: никогда в жизни ему не доводилось еще получать столь кратких посланий. Всего два слова да восклицательный знак, но зато как недвусмысленно! «Убирайтесь отсюда!» И все.
Князь задумчиво сунул записку в карман, выбрал себе спокойный уголок в роскошно обставленном мавританском кафе, заменявшем здесь бар, заказал виски с содовой, затем машинально вытащил из золотого портсигара сигарету и так же машинально затянулся, выпустив первые колечки дыма. Стакан спиртного и сигарета — это всегда были для него наилучшие условия для раздумья, правда, еще ванна, а когда удавалось объединить все три удовольствия, он становился по-настоящему счастлив, но сейчас не могло быть и речи о том, чтобы возвращаться в номер даже ради такого приятного времяпрепровождения. Сейчас надо было дождаться Адальбера и Хилари. Он снова уставился на конверт, на листок бумаги, пытаясь обнаружить хоть какие-то следы их происхождения, ведь написанное там стоило долгих размышлений. Пусть он и не мог пока понять, откуда исходит угроза, но она была очевидной и однозначной, хотя и не сформулированной: либо он уедет, либо с ним случится нечто весьма неприятное. И дело касалось определенно его одного: на конверте была написана только его фамилия.
Естественно, ему ни на мгновение не пришло в голову повиноваться странному предписанию. Во-первых, он вообще терпеть не мог, когда им командовали, а во-вторых, достаточно ему было почувствовать, что он стесняет кого-то из людей, не скрывающих своих недобрых намерений, достаточно ему было ощутить, что его присутствие кому-то неудобно, как его начинало разбирать любопытство и страстное желание разобраться во всем как следует.
Не оставив ему времени на дальнейшие раздумья, в кафе появились Адальбер и Хилари, он поспешно сунул записку в карман и встретил новоприбывших обычной своей непринужденной улыбкой.
— Ну что? Какие новости?
По выражению лица друга и его спутницы он бы мог и сам догадаться, что новости отнюдь не блестящие. Это вполне подтвердилось: подвигая кресло так, чтобы англичанке удобнее было сесть, Видаль-Пеликорн пожал плечами и тяжело вздохнул.
— Все получилось примерно так, как я и предполагал: консулы никак не могут повлиять на решение министерства. Они здесь только для того, чтобы перебирать бумажки. Англичанин и не подумал скрывать от нашей приятельницы, что единственный шанс для нее чего-то добиться — поехать в Анкару и там поговорить с самим послом…
— Ну и в чем дело? Ничего страшного! Отсюда до официальной столицы едва ли больше четырехсот пятидесяти километров, туда протянута железная дорога. Очевидно, вам предстоит ехать не на Восточном экспрессе, но и другие поезда бывают вполне приличными…
Хилари испуганно уставилась на Морозини.
— Я это знаю, но ведь Анкара пока еще не совсем настоящий город. Кажется, это что-то вроде большой деревни, и полиция там ничегошеньки не может сделать… Если бы вы согласились поехать туда со мной, я бы чувствовала себя куда более спокойно.
В тот вечер на ней было креп-жоржетовое белое платье, расшитое миниатюрными голубыми бусинками — в цвет глаз. Наряд делал девушку необычайно соблазнительной, но Альдо был абсолютно нечувствителен к такого рода соблазнам. И он ответил ей с добродушной улыбкой:
— Неужели вы, только что проехавшая через всю Европу, опасаетесь нескольких часов путешествия? Неужели вы, выбравшая себе профессию, при которой надо уметь противостоять как людям, так и стихиям, опасаетесь каких-то ничтожных бюрократов?
— Я ведь не археолог, если иметь в виду то, чем занимается господин Видаль-Пеликорн. Я никогда в жизни не руководила никакими раскопками, просто специализируюсь на фарфоре и фаянсе, — строго говоря, я обычный музейный работник.
— Что ж, очевидно, с этим дело иметь приятнее: фарфор бьется, но ручек не испачкаешь! — саркастически заметил Морозини.
— Не будьте таким жестоким! Я ведь прошу о такой малости! Мы могли бы сесть в поезд прямо сегодня ночью — я навела справки! Завтра утром мы были бы уже на месте, все уладили, и завтра же вечером вернулись бы назад. Разве это слишком дерзкая просьба?
— Не знаю насчет дерзости, но, на мой взгляд, просьба невыполнимая. У меня сегодня вечером очень важное свидание. Ах да, я хотел сказать: у нас, — добавил князь, бросив взгляд на Адальбера, который сидел с видом побитой собаки. Впрочем, это не помешало ему немедленно вмешаться в разговор.
— Положим, это не такое уж срочное свидание! В конце концов, его можно перенести на день или на два, а я и сам готов признать, что при нынешней обстановке в Анатолии, когда ежеминутно можно ожидать волнений, мне было бы гораздо спокойнее, если бы мы поехали вместе с Хилари!
Морозини иронически поднял бровь.
— А почему это «мы»? Разве недостаточно тебя одного для выполнения столь сложной задачи? Ну и отправляйся в Анкару, если тебе это улыбается!
— Но мы же договорились…
— Скажем, что у нас кое-что предполагалось, — немного мягче сказал Альдо, которому вовсе не хотелось, чтобы между ними встала стена, но который тем не менее не переставал досадовать на друга, выбравшего именно этот момент, чтобы без памяти влюбиться. — С другой стороны, если не дай бог что-нибудь случилось бы с мисс Доусон, ты был бы так несчастен, а меня загрызла бы совесть. Поезжайте вдвоем и не думайте обо мне.
— Тогда сейчас же дай слово, что дождешься, пока я вернусь, чтобы пойти туда, куда мы собирались!
На этот раз Альдо от души расхохотался, убедившись в том, что Адальбер сразу же перестал настаивать на его поездке с ними. Еще бы! Предполагаемое путешествие наедине с девушкой его мечты должно было заранее приводить его в восторг.
— Я попытаюсь, хотя, знаешь ли, я ведь уже достаточно взрослый, чтобы уметь выпутываться самому!
— Не знаю, как и благодарить вас, — вмешалась в непонятный для нее разговор девушка, взгляд голубых глаз которой мгновенно из тревожного стал безмятежным.
— Даже и не пробуйте! Что за пустяки — никаких поводов для благодарности! Адаль, сходи к портье и скажи, чтобы вам забронировали места на ночной поезд, а потом мы наконец поужинаем…
Ужин занял немного времени. Поезд отходил в одиннадцать, и путешественникам надо было успеть переодеться и собрать кое-какие вещички для недолгой поездки, тем более что для красивой молодой женщины «кое-какие вещички» обычно означают не меньше двух битком набитых чемоданов. Отложив салфетку, Морозини предпочел, оставив влюбленную парочку готовиться к дороге и пожелав им счастливого пути и исполнения всех надежд, подняться к себе в номер. Ему претила сияющая физиономия Адальбера, такого радостного, словно он отправлялся не в деловую поездку, а в свадебное путешествие, но он очень не хотел снова опускаться до словесной дуэли. Что же до записки с неясной угрозой, упрятанной в карман смокинга, то князь решил показать ее другу, когда тот вернется. А пока положил эту записку в несессер свиной кожи, где держал свои туалетные принадлежности, и тщательно запер его.
С высоты своего балкона, возвышавшегося над входом в отель, он наблюдал за тем, как парочка усаживалась в принадлежавшую гостинице машину, которая должна была отвезти голубков на паром, пересекавший Босфор, чтобы они попали на вокзал Скутари, находившийся в азиатской части города.
Когда автомобиль исчез из виду, Морозини еще довольно долго созерцал волшебную красоту Стамбула и Золотого Рога, искрящегося, как нынешнее платье Хилари, тысячами маленьких огоньков, разбросанных по синему бархату ночи. Около половины двенадцатого, набросив плащ прямо поверх смокинга, что сразу же придало ему вид человека, собирающегося приятно провести время в ночном кабачке, он спустился к конторке, осведомился у портье о нескольких подходящих для развлечений адресах, отказался от предложения зарезервировать в том или другом месте столик, взял машину и, в свою очередь, покинул «Пера-Палас». Предъявленный ему ультиматум не оставлял Морозини много времени на размышления: ему нужно было в ту же ночь непременно повидаться и поговорить с Саломеей…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100