Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

4
ОПУСТЕВШИЙ ДОМ

Муниципальная библиотека города Дижона делила помещение со Школой права. Прежде в этом здании обитали иезуиты, которые закладывали основы прочного образования, чем и воспользовались Боссюэ, Бюффон, Кребильон, Ла Моннуайе, Пирон и некоторые другие выдающиеся умы XVII и XVIII веков. Учителя ушли в небытие, изгнанные суровыми республиканцами, но знания остались — сохранились в многочисленных шкафах и на стеллажах, украшавших стены старинной часовни с красивыми округлыми сводами. Именно сюда после утомительного железнодорожного путешествия на Восточном экспрессе, не откладывая дела в долгий ящик, и явились Морозини и Видаль-Пеликорн.
Их принял симпатичный старичок с седоватой бородкой и с ухоженными руками. Облик старичка как нельзя лучше гармонировал с благородством обстановки. Господин Жерлан, руководивший библиотекой, оказался в высшей степени любезным человеком. Он встретил незваных гостей с той чуть преувеличенной вежливостью, тайну которой, кажется, сумели сохранить лишь в провинции, что казалось диковинным после опустошительной во всех смыслах войны и после безумных лет, когда все только и старались как можно скорее позабыть о прошлом, обо всем, что минуло — раньше или позже. Но господина Жерлана не коснулась эта эпидемия всеобщего забвения: этот немолодой человек с сильным бургундским акцентом хорошо знал, как следует принять известного археолога и не менее знаменитого, чем драгоценные камни, которыми он занимался, сиятельного венецианского эксперта.
Естественно, среди сокровищ, хранившихся в Дижонской библиотеке, была книга бургундского путешественника XV века, и после короткого ожидания Альдо и Адальбер с радостью увидели, как старичок выкладывает на письменный стол роскошный том, переплетенный в красный бархат и украшенный серебряной пластинкой с выгравированным на ней гербом герцога Бургундского Филиппа Доброго. Морозини удивленно поднял брови:
— О господи! Это ведь оригинал рукописи?
— Да, действительно, оригинал. Именно тот экземпляр, который Ла Брокьер преподнес своему хозяину, возвратившись из путешествия. Я подумал, вам будет приятно его увидеть…
— Как это любезно с вашей стороны, сударь, — сказал Альдо, погладив своими длинными сильными пальцами бархатный переплет.
— Но, — вмешался Адальбер, — это ведь написано на старофранцузском, да? А прочесть книгу на этом языке в наши дни может, наверное, только тот, кто окончил Национальную школу хартий. Мы же, к сожалению, не специалисты в палеографии и архивном деле. Нет ли у вас экземпляра этой книги, изданного позже, удобного для чтения и… и не такого драгоценного?
По лицу хранителя сокровищ, такому цветущему и любезному, пробежало легкое облачко.
— Вот этого, к величайшему сожалению, у нас больше нет. Примерно полгода назад у нас похитили именно такой принадлежавший библиотеке экземпляр…
— Боже мой! Кто же это сделал? — в один голос воскликнули друзья.
Господин Жерлан развел руками, что должно было означать полную неспособность ответить на столь прямой вопрос.
— Увы, нам это неизвестно. Как раз в это время мы взяли на работу одного молодого библиотекаря. Он был дипломированным специалистом и показал наилучшие рекомендации от министра народного просвещения. Но у этого молодого человека оказалось слабое здоровье. Вы же знаете, климат в Бургундии континентальный, и его трудно перенести тому, кто родился и жил в Париже. Поэтому юноша довольно быстро нас покинул…
— И унес с собой вашу книгу? — с улыбкой спросил Морозини.
— Мы в этом не совсем уверены, однако — вполне может быть. По правде говоря, мы ее хватились не сразу. Как раз перед тем, как уехать из Дижона, этот молодой человек взял книгу якобы для того, чтобы передать ее во временное пользование — это у нас исключительный случай! — одному хорошо нам известному уроженцу нашего города, который из-за болезни не может передвигаться и который… так никогда ее и не получил! Его секретарь был очень недоволен, что хозяин, совершенно ни в чем не замешанный, оказался впутанным в это дело, которое иначе, как кражей, и не назовешь… Кстати, министр народного просвещения, как выяснилось, тоже никогда не слышал об этом юном Армане Дювале…
— А любовницу этого юноши звали, конечно, Маргаритой Готье? — от души расхохотавшись, спросил Видаль-Пеликорн. — Вот только «Дамы с камелиями» нам и не хватало!
Но господин Жерлан даже не улыбнулся. И взгляд, который он бросил на смешливого археолога, был скорее суровым, чем одобрительным.
— Да, я тоже заметил, как странно его зовут, но молодой человек объяснил мне, что эта хорошо всем известная фамилия у него настоящая и что именно поэтому его мать, обожавшая Александра Дюма-сына, дала ему такое романтическое имя. Вот только, — смущенно добавил старичок, — теперь-то мне самому кажется, что все это — сказки и что на самом деле юношу вовсе и не звали Арманом Дювалем… А его настоящего имени я так и не узнал…
— Вы ни в чем не виноваты, и вам совершенно не в чем себя упрекнуть, — спокойно и ласково сказал Морозини. — В мире так много людей, умеющих ловко менять не только имя, но даже и внешность… Хотя… А вы могли бы нам его описать, на случай, если вдруг доведется встретиться?..
Хранитель библиотеки очень охотно набросал словесный портрет мошенника, вот только, к сожалению, портрет этот мог бы подойти очень многим. Лет примерно двадцать пять — двадцать шесть, светловолосый, с серыми глазами… Однако, описывая «Армана Дюваля», старик постепенно вошел во вкус и припомнил некоторые детали, свидетельствовавшие о его наблюдательности. Господин Жерлан категорически утверждал, что рост юноши составлял ровно сто восемьдесят три сантиметра, что у него был волевой подбородок, разделенный надвое глубокой ямочкой, и что его руки с длинными и тонкими пальцами можно было бы назвать даже красивыми, если бы кончики этих пальцев не были слегка сплющенными…
Господин Жерлан так увлекся описанием преступника, что Адальберу пришлось ему напомнить: они пришли сюда, в общем-то, не для того, чтобы заняться преследованием предполагаемого похитителя, а для того, чтобы узнать продолжение одного из фрагментов книги Ла Брокьера.
Можно ли все-таки как-нибудь познакомиться с содержанием рукописи?
— Мы ищем, — честно признался Морозини, — два драгоценных камня, о которых идет речь в этой книге. Я держал в руках экземпляр, но у меня его отобрали прежде, чем я успел прочесть следующую страницу.
— А можете ли вы мне сказать, о каком времени шла речь в том месте рассказа, который вам удалось прочесть?
— Конечно. В 1432 году в Дамаске Ла Брокьеру только что довелось встретиться с Жаком Кером…
— Ну, тогда нам будет легко отыскать продолжение… Извольте минутку подождать!
Жерлан вышел из своего рабочего кабинета с достоинством, вполне отвечавшим его облику, и вернулся несколько минут спустя вместе с другим стариком. Новоприбывший выглядел как брат-близнец Моисея из скульптурной группы Клауса Слютера «Колодец пророков», которая служила главным украшением древней усыпальницы герцогов Бургундских в картезианском монастыре Шанмоль, выстроенном у въезда в Дижон. Длиннющая раздвоенная борода, переходящая в буйную растительность на лице, закрывающую его до самых глаз; повелительный взгляд, который, казалось, был способен проникнуть не только в прошлое, но и в будущее, глубокий, как даль времен, куда он заглядывал. Однако гостям господина Жерлана с трудом удалось сохранить серьезный вид при встрече со столь внушительным персонажем: когда их представили друг другу, они едва удержались от хохота. Этот импозантный господин носил легкомысленную фамилию Лафлер
type="note" l:href="#FbAutId_3">3
, разумеется, совершенно ему не подходившую. К тому же, несмотря на явную почтительность, с которой к нему обращался хранитель библиотеки, «великий архивист-палеограф», казалось, не переставал досадовать на то, что его привели сюда, оторвав от куда более важных дел. Во всяком случае, всем своим видом он показывал именно это и даже не старался скрыть дурного расположения духа. Он неохотно взял в руки драгоценный манускрипт, все с тем же надутым видом нашел в нем нужную страницу, небрежно, словно имел дело не с рукописью XV века, а с расписанием поездов железной дороги, прочел уже знакомые друзьям строки, с ходу переводя их со старофранцузского, и наконец перешел к новому тексту.
— «На нас произвел глубокое впечатление этот принц, о безвременной кончине которого мы узнали на следующий день. Он был злодейски убит в парильне своего дворца, после чего многих людей казнили, но никто не был абсолютно уверен в том, что убийца находится среди них. После этого произошло поистине чудесное событие: в городе Андрианополе
type="note" l:href="#FbAutId_4">4
мы имели честь быть представленными султану Мураду, которого называли Мурадом Вторым и у которого в то время только что родился третий сын, названный Мехмедом. И тогда мы смогли увидеть у него на груди, справа и слева от крупной жемчужины, два изумруда. Это были те самые камни, которые носил совсем еще недавно принц Дамасский, но, опасаясь обнаружить какую-то мрачную тайну, мы даже и не стали пробовать узнать об этом побольше…»
Дальнейшее не представляло интереса для слушателей. Они горячо поблагодарили искусного переводчика, который в ответ буркнул что-то, чего нельзя было разобрать: то ли это было свидетельством удовлетворения, то ли знаком полного безразличия, — после чего, взмахнув полами своего длинного редингота, господин Лафлер исчез за дверью, грозный и всемогущий, как сам Левиафан. Прощание с любезным господином Жерланом было куда более сердечным. И вот уже наконец друзья, покинув сокровищницу знаний, перенеслись из прошлого в настоящее: в ресторан отеля «У колокольни», считавшегося тогда, кстати, одним из лучших во всей Франции… Там, с наслаждением вкушая пропитанные чесночным соусом эскарго, поданные вместе с бутылкой отличного шабли, и великолепного петуха с «Шамбертеном», они подводили итоги прошедшего дня.
— Не слишком ли много километров мы проехали ради такой скудной информации? — размышлял вслух Адальбер. — А знаешь, пожалуй, нет… Я не жалею об этом, потому что даже то немногое, о чем нам только что сообщили, дает нам возможность найти то, что мы ищем.
— Что ты хочешь этим сказать?
— А то, что, если изумруды при Мураде Втором стали частью сокровищницы оттоманских султанов, есть реальный шанс обнаружить их там и сейчас. Такие люди никогда легко не расставались с тем, на что уже наложили лапу. Ты знаешь их историю?
— Даже неплохо, начиная с времен Мухаммеда Второго, но почти ничего о том, что было до этого.
Отлично, тебе не хватает знаний о не таком уж долгом периоде, потому что твой Мухаммед был не кем иным, как тем самым мальчиком Мехмедом, который как раз и родился в Андрианополе, когда там пребывал Ла Брокьер. Тогда он был всего лишь третьим сыном султана Мурада, но после смерти двух своих старших братьев оказался первым. И это был человек, который в двадцать один год покорил Византию, человек, изобретательность и дерзость которого как военачальника не знала себе равных. Представляешь, он не просто привел к стенам Константинополя двухсоттысячную армию с мощной артиллерией, он еще к тому же и доставил с Босфора в бухту Золотой Рог военные галеры по суше! Для этого он ночью, уложив на всем пути бревна и смазав их маслом и мылом, прокатил по холмам корабли. Сам понимаешь, подобный тип ни за что не выпустит из рук добычи, и, вполне может быть, мы сможем обнаружить наши камни в стамбульской сокровищнице сераля…
— Это было бы слишком хорошо! — вздохнул Морозини, покачивая бокал с «Шамбертеном» и принюхиваясь к аромату дивного напитка. — Хочу тебе напомнить, что там, в Истанбуле, больше нет никаких султанов. А значит, сокровищница…
— Могу тебя заверить, что она-то на прежнем месте. Прежде всего потому, что последний из султанов не так уж давно отправился в изгнание, причем так быстро, что вряд ли успел захватить что-либо с собой. А кроме того, новый правитель страны Мустафа Кемаль-паша, которого называют Ататюрком, вовсе не из тех людей, какие способны разбазаривать эти сказочные скопления золота, бриллиантов и драгоценных камней всех разновидностей, по его мнению принадлежащих всему народу, неподкупным вождем, а следовательно и простым хранителем сокровищ которого он хочет себя представить. Да, в общем-то, как говорят, таков он и есть…
— Что ж, может, ты и прав… Значит, мы снова садимся в милый нашему сердцу Восточный экспресс?
Нет, сначала на пару дней заедем в Париж. Хотя бы для того, чтобы сменить содержимое наших чемоданов. А кроме того, — продолжал Видаль-Пеликорн, — мне придется повидаться с турецким послом, чтобы получить от него рекомендательное письмо к правительству и к главному хранителю Сокровищницы, которая находится в Топкапы-Сарае. У меня достаточно титулов и связей, чтобы тут не было особенных проблем, — добавил он с видом, вызвавшим улыбку друга.
— Да уж, и скромности тоже тебе не занимать! Одновременно тебе надо будет подумать о том, как забрать оттуда камни, если они действительно еще там, и унести свои головы… Договорились! Значит, едем в Истанбул, но сначала…
— А тебе бы не хотелось сделать крюк и заехать домой, в Венецию?
— Нет, ни в коем случае! Вернуться в дом без Лизы — об этом не может быть и речи. Ги Бюто просто заболеет, узнав, что случилось, а мне необходимо, чтобы он был в полном здравии и» чтобы никакие дурные мысли его не мучили: ведь ему приходится управлять всеми нашими делами, пока я занят поисками этих проклятых изумрудов. Любой ценой нужно скрыть от него похищение Лизы, которую он любил бы не больше, будь она даже его собственной дочерью. Нет-нет, не в Венецию… В Прагу!
Адальбер, который все время разговора попивал свое бургундское, поднял на друга удивленный взгляд.
— А туда-то зачем? Ты что — хочешь повидаться с…
— Иегудой Леви? Да. И вообще, мне следовало подумать об этом раньше. Если кто-то и может помочь нам в наших поисках, то именно он, главный раввин Праги. Взгляд этого человека так же легко проникает в прошлое, как и в будущее. И в любом случае, я смогу получить от него по крайней мере хороший совет…
Голос Альдо затих, стены роскошного отеля, затуманившись, отступили, и перед его мысленным взором появился, как наяву, высокий темный силуэт величественного и благородного человека с длинными седыми волосами, ниспадающими из-под черной ермолки… Как будто и не прошло столько времени! Морозини охватила внутренняя дрожь — так, будто он снова окунулся в таинственную атмосферу грозовой ночи, когда призрак императора отвечал на зов этого человека…
— С того самого момента, как речь зашла о предметах иудейского культа, мне надо было подумать о встрече с ним, — прошептал князь, как во сне.
— Но почему ты думаешь, что сейчас слишком поздно? Это действительно блестящая идея. Сейчас покончим с обедом и двинемся в Париж. Я займусь всем необходимым, а ты отправишься в Богемию. Оттуда тебе не составит никакого труда поехать прямо в Стамбул, где мы и встретимся в «Пера-Паласе» через неделю или дней через десять…
Не прошло и двух дней, как князь уже был в Праге, где в прошлом году пережил столь волнующие приключения в тронном зале Градчан и видел смерть так близко. В отеле «Европа» его встретили с той неброской любезностью, с какой в подобных дворцах всегда принимают постоянных клиентов. Ему отвели на третьем этаже тот же номер, который он занимал прежде: с балконами над вершинами старых лип на Вацлавской площади, а в просторном зале ресторана, украшенном пальмами в горшках и витражами работы Альфонса Мухи, его посадили за тот же столик, к которому он успел привыкнуть в последний свой приезд. Еще немного — и ему предложили бы прошлогоднее меню…
Впрочем, почему бы и нет, раз он и теперь находился почти в том же расположении духа? Тогда он искал рубин Хуаны Безумной и очень надеялся что-то прояснить во время будущей встречи с Иегудой Леви, исключительным человеком, рекомендательное письмо к которому ему дал барон Луи Ротшильд. А сегодня вечером он с еще большим нетерпением ждал встречи все с тем же раввином, намеченной на следующее утро, потому что, если речь снова шла о драгоценных камнях, путеводная нить к ним оказалась еще более запутанной, а кроме того, изумруды пророка Илии никогда не появлялись в этом златоглавом городе. Но главное: произошли очень важные перемены с ним самим и в нем самом. Тогда он был женат — причем насильно! — на пленительной ведьме, которую он ненавидел. Теперь его женой была ничуть не менее очаровательная женщина, которую он страстно любил и с которой был разлучен, и сейчас его будущее и его счастье в еще большей степени зависели от приносящих зло именно потому, что были священными, камней, и не было почти никакой надежды где-нибудь их найти… Он с грустью подумал о том, как ему недостает ободряющего присутствия Адальбера, и о том, что, пожалуй, никогда в жизни он не чувствовал себя настолько одиноким…
В прежние времена он бы, наверное, провел вечер в баре, попивая виски с содовой, покуривая и наблюдая за посетителями, но на этот раз, закончив ужинать, он вышел на улицу и побрел к Влтаве, чтобы посмотреть, как текут ее черные воды, поблескивающие под огнями уличных фонарей. Он поступил бы точно так же, если бы Лиза была с ним: они медленно дошли бы, прижавшись друг к другу, до изумительного Карлова моста и постояли бы там, помечтали бы в тени выстроившихся вдоль него скульптур, а потом все так же медленно, чтобы пуще разгорелось желание, вернулись бы в отель и легли бы в широкую постель, чтобы любить друг друга большую часть ночи, если не всю ночь целиком…
Тело Лизы, стройное, сильное и вместе с тем бесконечно нежное, источающее одновременно необычайную свежесть и сладострастие, кружившее голову куда сильнее, чем умелые ласки других женщин. Конечно, и о тех, прежних, у него сохранились воспоминания, но больше от усталости и пресыщений. А от Лизы ему никогда не устать, с ней никогда не наступит пресыщение. Он это очень хорошо понимал, особенно в те мучительные ночи, когда его охватывали приступы какой-то первобытной ревности, когда он терзался мыслями о том, как она далеко от него, как близко к незнакомцам, вполне может быть, относящимся к ней с недостаточным уважением. В такие моменты он старался успокоиться, напоминая себе о двух годах, прожитых рядом с этим обворожительным, обожаемым нынче существом, двух годах, когда ему и в голову не приходило, что под почти что безобразными и уж, во всяком случае, бесформенными одеждами некоей Мины Ван Зельден скрывается чувственное, нежное тело… Даже План-Крепен не польстилась бы на подобные «наряды»… И тогда ему становилось немножко легче, и тогда порой ему даже удавалось улыбнуться… В конце концов, не такое уж плохое лекарство от тоски, способной свести тебя с ума!
Но в этот вечер лекарство не помогало. От воспоминаний Альдо стало только хуже, и он решил не откладывать дела в долгий ящик. Вышел из гостиницы и направился к Староместской площади, к самому сердцу Праги. Поблизости оттуда, пройдя через средневековые ворота, по бокам которых стояли угловые сторожевые башни, можно было попасть в древнее пражское гетто, которое называли еще Иозефовым кварталом. А здесь, уже совсем в двух шагах, находился дом старого раввина, и достаточно было постучаться в дверь, чтобы появилась возможность раз и навсегда покончить с этим чересчур романтическим городом и сесть в поезд, который унесет его сначала в Вену, а уже оттуда — в Стамбул.
Не дойдя до места, Альдо резко остановился. Постоял минутку, подумал и повернул назад, к отелю «Европа». Нет, он не захотел рисковать: свалившись в такой поздний час как снег на голову, он может вызвать раздражение Иегуды Леви, ведь он знал, что ночи этого странного человека отнюдь не походили на ночи других людей. Кроме того, кровати во всех гостиницах мира на самом деле были только тем, для чего и были предназначены: удобным местом для сна. А сон — лучшее средство избавиться от тягостных мыслей. Поэтому Морозини быстренько принял душ, в виде исключения позволил себе проглотить таблетку снотворного, закрыл глаза и до утра спал мертвым сном…
Следующий день выдался холодный, серый и дождливый. В точности соответствовавший настроению Альдо. Туго затянув пояс своего непромокаемого плаща, подняв воротник, надвинув кепку до бровей и спрятав в карманы руки в американских перчатках из свиной кожи, он двинулся в путь. Было обычное городское утро чешской столицы, вокруг суетились пражане, позвякивали, проезжая мимо, трамваи. Морозини шел к древней Староновой синагоге, такой почтенной, что о ней говорили, будто камни, из которых она построена, принесли с собой евреи-эмигранты, и камни эти были ими взяты из руин Иерусалимского храма. Наподобие своего священнослужителя, эта прославленная в истории, равно как и в легенде, синагога отличалась суровой, загадочной красотой.
Ближе другие к ней стоял дом Иегуды Леви. Князь легко узнал это старинное здание — серое, с узкими стрельчатыми окнами, с похожей на печать шестиконечной звездой на фронтоне, с низкой дверью, в которую он трижды ударил бронзовым молотком так, как его когда-то научили. Но в доме никто не откликнулся, а когда он повторил условный стук, ему показалось, что звон бронзы эхом отдается где-то в глубине совершенно пустого дома.
Морозини подумал, что раввин и его слуга отправились в синагогу, и совсем было решил последовать туда за ними, когда из соседнего дома, еще лучше известного Альдо, потому что именно туда он был доставлен после драмы, разыгравшейся в Староновой синагоге, вышел человек. Человек знакомый: хозяин этого дома, доктор Майзель, тот самый, что лечил его когда-то. Князь, обрадованный, что встретил друга, бросился к нему.
— Как приятно видеть вас, доктор! Я хотел зайти повидаться с вами после встречи с раввином, но раз вы куда-то уходите, я никак не могу упустить возможность поговорить с вами!
Глаза хирурга за толстыми стеклами очков засветились от удовольствия.
— Господин Морозини! Какая нечаянная радость! Но… прежде всего: как вы себя чувствуете?
— Настолько хорошо, насколько только возможно. Вы чудесно излечили меня, и я никогда не смогу забыть вашего гостеприимства!
— Да полно… Оставьте… Я был счастлив, что могу оказать вам эту услугу. Может быть, зайдете ко мне хоть на минутку?
— Но вы же куда-то шли?..
— Ничего срочного. Шел к своему книготорговцу… Это можно отложить на потом. Тем более что, думаю, мне придется сообщить вам новость, которая очень вас огорчит…
— Что случилось?
— Вы ведь приехали, чтобы повидаться с Иегудой Леви, не так ли?
— Естественно! Поверьте, я очень привязался к нему и… Эбенезер Майзель печально покачал головой и взял Альдо за руку, чтобы провести в свой дом.
— Отныне, друг мой, вам придется довольствоваться воспоминаниями о нем… Великого Раввина Богемии больше нет. Но лучше присядьте — нам будет удобнее поговорить в моем кабинете.
Морозини послушно направился за гостеприимным доктором. Жестокое разочарование усугубляло боль, которая неожиданно пронзила его, когда он услышал горькую новость. Целых три дня он только и думал о том, как ему смогут помочь сверхъестественные возможности человека, зову которого повиновался призрак императора Рудольфа Второго, друга колдунов и алхимиков. Он возлагал на эту встречу столько надежд! Он был уверен, что выйдет из дома раввина, по крайней мере держась за кончик путеводной нити, что услышит хоть какой-то намек, даже если Иегуда Леви не сможет поведать ему всю историю «Урима» и «Туммима»…
И вот теперь оказывается, что ничего этого не будет. Он обезоружен, он снова стоит на перекрестье дорог, не зная, по которой пойти, он снова колеблется, выбирая путь, так и не успев поверить окончательно в то, что «Свет» и «Совершенство» можно будет обнаружить в одной из богатейших сокровищниц мира. Ему было очень тяжело, но совсем не хотелось обидеть того, кто принял его как друга, и потому, ни на миг не скрывая своих сожалений, своего разочарования, Альдо внимательнейшим образом выслушал обстоятельный рассказ врача о кончине человека, в котором концентрировались все духовное могущество и все познания народа Израиля…
Само по себе событие было столь же простым, сколь и таинственным. Однажды в ночь шаббата в алхимической лаборатории раввина, находившейся на первом этаже задней части его дома, случился пожар. Огонь разгорелся очень сильный, но стены строения были такими толстыми, каменные своды и железная дверь такими прочными, что это сберегло от огня большую часть дома, но одновременно помешало прийти к раввину на помощь. Когда на рассвете Удалось наконец проникнуть туда, где прежде находилась лаборатория, там можно было увидеть лишь железную арматуру, пепел, спекшуюся штукатурку да несколько косточек, которые бережно собрали, чтобы захоронить.
— Как вы думаете, что это: несчастный случай или преступление? — спросил Морозини, которого доктор привел за собой на кухню, где стал сам варить кофе: кухарка Майзеля к тому времени уже отправилась на базар за продуктами.
— Никто не знает, но… — хирург со значением посмотрел поверх очков на своего гостя, — но… мне кажется, что Иегуда Леви сам разжег этот огонь…
— Самоубийство?! Таким жутким образом?
— Он же был не таким человеком, как другие. Если бы это был несчастный случай, несомненно, были бы слышны крики о помощи, а мы — все соседи — ничего не слышали. Кроме того, Абраам Хольц — вы с ним знакомы: он прислуживал раввину — так и не смог найти после пожара ни одной из магических книг хозяина, а главное — редчайшее издание — «Индрарабу», Великую Книгу Тайн, между тем у Иегуды Леви хранился один из двух существующих в мире ее экземпляров…
— Вот вам и мотив преступления: раввина убили, чтобы похитить эту книгу!
— Нет. Она тоже сгорела: .Абраам нашел одну из застежек переплета. По причине, известной лишь ему самому, — может быть, просто потому, что полагал: пробил его час, — Иегуда Леви захотел умереть, унося с собой ключи от своего могущества…
Морозини помолчал, размышляя, взвешивая каждое из только что услышанных им слов.
— Что ж, в конце концов, и такое возможно… Но одна вещь очень меня удивляет: как мог раввин, так свято соблюдавший все традиции своего народа, покончить с собой в ночь шаббата?
— Пожар начался часа в два. Строго говоря, это была уже не суббота, это было воскресенье. А шаббат заканчивается в полночь… Его похоронили на кладбище — ту малость, что удалось найти…
— Вы могли бы отвести меня туда?
— Сию же минуту, если вам угодно!..
Несколько минут спустя они уже находились на живописном старинном еврейском кладбище, где надгробные камни волнами набегали друг на друга, как бы застыв в хаотическом, но тем не менее прекрасном движении. Осенний ветер, поднявшийся в то утро, шуршал мертвыми листьями, они взмывали в воздух, летали вокруг, как бабочки, и запах отсыревшей земли сменил теперь божественный аромат жасмина и бузины дивных летних дней. К огромному удивлению Альдо, который не переставал думать о том, как в этом хаосе удалось найти место, достойное столь необычного человека, Майзель подвел его к высокой стеле, украшенной завитками и древнееврейскими надписями и увенчанной чем-то вроде огромной сосновой шишки. Там с XVII века покоился знаменитый раввин Иегуда Лёв бен Безалел, творец и хозяин Голема, этого легендарного глиняного исполина, которого он, используя как слугу, оживлял, вложив тому в рот записочку с магическим словом «шем», клочок пергамента с тайным именем Бога, и который однажды принялся разрушать все, что попадалось на пути…
— Вот здесь! — сказал хирург.
— Как это так — здесь? Вы что — положили его останки в эту могилу?
Эбенезер Майзель поднял с земли камешек, бережно положил его к подножию стелы и трижды поклонился.
— Нам показалось, что это для него самое подходящее место, что это будет естественно, — ответил он. — А теперь я оставлю вас здесь поразмышлять, если хотите, но надеюсь, что мы еще увидимся и что вы не забудете дорогу к моему дому. Даже сейчас, когда его больше нет с нами, — добавил он, движением головы указав в сторону могилы…
— Будьте в этом уверены, но сегодня мне приходится попрощаться с вами: я с минуты на минуту уеду из Праги…
Морозини довольно долго простоял перед надгробием, припоминая слова доктора: «Нам показалось, что это для него самое подходящее место, что это будет естественно»… И понял правоту доктора. Он вспомнил о том, как барон Луи Ротшильд, передавая ему записку с адресом раввина, сказал: «Вот увидите, это очень странный человек, он владеет тайной бессмертия…» На самом деле этой тайной владеет каждая человеческая душа, но сам факт, что прах этого человека захоронили именно здесь, словно подкреплял достоверность другой легенды: той, что утверждала, будто Леви — это воплощение души рабби Лёва, хозяина Голема, от которого он унаследовал его могущество и его удивительные способности. Именно над этой легендой Морозини и размышлял дольше всего в те дни, когда лечился после ранения в доме Эбенезера Майзеля. Особенно ясно ему вспоминалось последнее мгновение перед тем, как он, сраженный пулей, потерял сознание: Баттерфилд, наглый шут, явившийся в древнее святилище, чтобы убить его и раввина, безуспешно стрелявший в последнего, издал перед собственной смертью ужасный вопль, вопль насмерть перепуганного существа, а ему самому показалось при этом, что стена синагоги сдвинулась с места и движется к американцу… Говорили, что тело несостоявшегося убийцы имело такой вид, словно по нему прошелся каток для утрамбовки асфальта… И разве не шептались люди о том, что на чердаке Староновой синагоги лежит куча глиняной крошки, способная по велению того, кому известно тайное заклинание, вновь обрести форму человеческого тела?.. Так что закономерно, что два великих раввина обрели покой под этим надгробием, ведь и вправду, возможно, это был один человек…
Морозини огляделся, выбрал поблизости белый круглый и гладкий, как морская галька, камешек и положил его к подножию надгробия, чуть отступил, низко поклонился и, не оборачиваясь, ушел с кладбища. Теперь ему было больше нечего делать в Праге, и он уезжал из чешской столицы, мучась жестоким разочарованием: он ведь так рассчитывал на удивительные возможности старика-раввина! Без его действенной помощи, без его могущественной поддержки поиски «Света» и «Совершенства» становились куда более проблематичными. Два часа спустя князь сел в поезд, направлявшийся к Вене, где на следующий день должен был остановиться Восточный экспресс, который увезет его в Стамбул.
Морозини любил Вену, а особенно — отель «Захер», хозяйка которого — последняя представительница рода, к которому принадлежал основатель гостиницы, бывший повар князя Меттерниха, — фрау Анна Захер всегда принимала его чуть ли не с нежностью, как самого желанного гостя. Кроме того, бабушка Лизы, графиня фон Адлерштейн, жила здесь в своем дворце на Гиммельфортгассе, и он знал, что она тоже относится к нему тепло. И он от всей души платил графине взаимностью, всегда помня о том, как нелегко было завоевать привязанность гордой старой дамы. Первой его мыслью по выходе из вагона было сейчас же отправиться к ней, но Альдо тут же отказался от этой мысли. Конечно, не без сожаления, но ведь ему слишком хорошо была известна проницательность Валерии фон Адлерштейн. Что ему было делать? Сказать, что приехал сюда по делам, и передать нежный привет от оставшейся в Венеции Лизы? Нет, это совершенно невозможно: бабушка бы тут же поняла, что он скрывает правду! Она с первого же взгляда определила бы, что он совсем не похож на счастливого новобрачного. Графиня неизбежно подвергла бы его форменному допросу, и ему пришлось бы выложить все как есть, не скрывая своих страданий, а меньше всего на свете ему хотелось лишить покоя эту чудесную женщину. В конце концов князь прямо с вокзала отправился в гостиницу, отлично зная, что фрау Захер, воплощенная сдержанность, скорее даст изрубить себя на кусочки, чем признается, что он остановился у нее, если Морозини попросит ее об этом. Никто не должен знать, что он в Вене. Оставалось только, не выходя из отеля, дожидаться отбытия Восточного экспресса…
Благодаря доброму расположению его старинной приятельницы, ожидание оказалось не таким тягостным, как Альдо заранее представлял себе. Блюда, которые она подавала ему вместе со свежими газетами и журналами, вполне можно было назвать маленькими шедеврами поварского искусства. Анна сама составила ему компанию, и это помогло ему окунуться в привычную атмосферу слухов и сплетен, узнать обо всех новостях столичного общества. Он узнал от нее, что госпожа фон Адлерштейн проводит время в своем поместье в Бад-Ишле, в Рудольфскроне, а барон Луи Ротшильд еще не вернулся из Англии. Она выразила также крайнее удивление тем, что куда-то совершенно исчез барон Пальмер, но Морозини удержался и не рассказал ей о трагической кончине Хромого, известного ему самому под именем Симона Аронова, именем, в подлинности которого у него тоже могли быть кое-какие сомнения…
Единственное, что его на мгновение встревожило уже перед самым отъездом на вокзал Императрицы Елизаветы, было внезапное появление в холле гостиницы Фрица фон Апфельгрюне, родственника и бывшего воздыхателя Лизы. Морозини едва хватило времени броситься в укрытие за огромной пальмой в кадке, чтобы не оказаться нос к носу с этим опасным болтуном. Но фрау Захер, которая как раз собиралась распрощаться с дорогим гостем, спасла его и на этот раз. Она поспешила к Фрицу и увела его за собой куда-то в глубины отеля, сияя от счастья и расточая на ходу любезности, на которые по отношению к нему в обычное время, по правде говоря, скупилась. Именно благодаря этому Альдо удалось скрыться незаметно.
Оказавшись наконец в надежном убежище, каким стало для него комфортабельное и элегантно украшенное маркетри и сверкающей медью купе спального вагона, Морозини решил придерживаться той же стратегии, что и в Вене: как можно меньше высовываться наружу и отправляться в ресторан во вторую очередь, чтобы сталкиваться с насколько только можно малым числом путешественников. Счастливая звезда по-прежнему покровительствовала ему, в роскошных темно-синих вагонах с желтой полосой не обнаружилось ни одного из знакомых венецианцев, но тем не менее он высадился на вокзале Гейдар-паши, находившемся прямо на берегу Золотого Рога, с чувством огромного облегчения.
Утро выдалось довольно холодным. Пронзительный ветер, называемый здесь мельтемом, дул с Кавказских гор, покрывая воды Босфора барашками пены. Но солнце сверкало на позолоченных, отливавших зеленью куполах соборов, ласкало розовые крыши и сады, где возвышались остроконечные черные кипарисы. Сидя в фиакре, который вез его по кишащему людьми широченному мосту Галаты к древним кварталам, где селились иноземцы, и к высотам Бейоглу, Альдо позволил себе наконец расслабиться и насладиться прелестью путешествия. Он совсем не знал Константинополя и пообещал себе как следует познакомиться с городом в ожидании приезда Адальбера. Созерцание этого восточного порта, одновременно роскошного и убогого, этого города, некогда бывшего врагом Светлейшей республики, вызывало у венецианца странное чувство: пышность Стамбула казалась ему обольстительной, но в душе невольно шевелилось и какое-то тайное злорадство, словно некие чары овладели им. Хотя в этом не было ничего удивительного: вся военная история Венеции здесь вставала перед глазами, потому что, если не обращать внимания на электричество и несколько пароходов на рейде, в Стамбуле с тех пор по-настоящему ничего не изменилось.
Увы, волшебство внезапно улетучилось, едва путешественник переступил порог вестибюля «Пера-Паласа», хотя и здесь основатели грандиозного отеля — а это была Международная железнодорожная компания — постарались придать обстановке истинно «оттоманский» характер: облицовка белым, черным и красным мрамором, громадные пурпурные ковры, гроздья белых тюльпанчиков-плафонов в позолоченной бронзе огромных люстр, прислуга в национальных костюмах… В общем, архитекторы и декораторы постарались сделать все, и перемена места после путешествия в Восточном экспрессе произошла безболезненно, чтобы очарование сохранилось. Для всех — может быть, но не для Морозини: только он появился в холле, только двинулся по направлению к конторке портье, его остановило восторженное восклицание высокой женщины, укутанной в бархат и чернобурки и похожей на длинную, вытянувшуюся вверх и поросшую шерстью невиданную змею. Женщина неожиданно появилась из лифта и бросилась к князю.
— Альдо!.. Альдо Морозини здесь?! Нет, не может быть, это какое-то чудо!
«Господи! — вздохнул про себя несчастный Морозини. — Господи, что я Тебе сделал, зачем Ты напустил на меня Казати?»
Да, это была она. Угнетенный вопиющей несправедливостью небес, князь машинально поцеловал руку, с которой была быстро стянута перчатка и которая была подана ему истинно королевским жестом. Счастье еще, что дело обошлось этим: на какое-то мгновение ему показалось, будто она сию минуту кинется к нему на шею!
— Какие уж тут чудеса, дорогая Луиза… Я здесь по делу. Но — вы? Вы-то что тут делаете? Я знаю, что вы любите путешествовать и много ездите по свету, но встретить вас именно здесь, на краю Европы, в самый неподходящий для этого сезон! Зима ведь на носу! Неужели вас теперь привлекает ислам?
Маркиза Казати на несколько тонов понизила свой прекрасный бархатистый голос, благодаря которому она, если бы только захотела, могла бы сделать блестящую карьеру в опере, и с таинственным видом шепнула Морозини в самое ухо:
— Ничего похожего, дорогой мой! Но если я скажу вам правду, вы поклянетесь, что сохраните мою тайну?
— Даже если вы скажете мне неправду, маркиза! Я всегда храню доверенные мне секреты.
— Я приехала сюда, чтобы побывать у одной гадалки, прорицательницы. Мне говорили, что это какая-то сверхъестественная женщина, какая-то удивительная еврейка…
— Надо думать, удивительная, если заставила вас забраться так далеко! Столько стран проехать!
— На самом деле все это пустяки, и потом, я обожаю Восточный экспресс…
— Вы, по крайней мере, приехали сюда не одна?
— С горничной… Мне бы не хотелось, чтобы слухи о моей поездке поползли по всему городу. Разумеется, я здесь не инкогнито, но почти… Потому на мне этот наряд, — конечно, довольно простенько, но что поделать — приходится терпеть!
Если бы Морозини был не так хорошо знаком с этим удивительным созданием, с одной из самых необычных женщин своего времени, он, наверное, расхохотался бы во все горло: ничего себе «простенько»! Но, помимо чернобурок, на Луизе действительно был довольно скромный костюм с черной бархатной треуголкой, украшенной лишь вуалеткой. Абсолютно никаких султанов из перьев, никаких разноцветных эгреток, никакой парчи, никакого ни усеянного блестками, ни даже самого простого муслина, — словом, ничего из того, из чего обычно состояла ее повседневная одежда. И всего лишь два ряда жемчугов, хотя, как правило, она обвешивала себя драгоценностями, как елку игрушками. Морозини невольно улыбнулся той одновременно насмешливой и небрежной улыбкой, лишь приподнимавшей уголки губ, которая придавала ему столько обаяния.
— Да, я заметил это, маркиза, — он тоже стал говорить тише. — Но не решился спросить вас, не в трауре ли вы… Как поживает наш дорогой маэстро?
Огромные черные глаза, казавшиеся еще больше от щедро наложенной на ресницы туши, округлились от ужаса. Маркиза бросила на Морозини испуганный взгляд и быстро перекрестилась.
— Бог с вами, Альдо! Что за чудовищная мысль! Слава тебе господи, все хорошо! Но я здесь в какой-то степени из-за него…
В течение долгих лет Луиза Казати была любовницей и одновременно музой художника Ван Донгена. Вначале — единственной, но время шло, порой он находил себе другие источники вдохновения, и жизнь в принадлежавшем маркизе дворце розового мрамора, построенном в Везине, отнюдь не всегда протекала безмятежно. Прежде всего потому, что сама маркиза и безмятежность существования были две вещи несовместные. Она устраивала из собственной жизни непрекращающийся театр, сказку из «Тысячи и одной ночи». Она организовывала совершенно невероятные празднества, она могла жить лишь среди небывалой роскоши, разного рода драгоценных предметов, редчайших мехов, золотой посуды, отливающих разнообразными оттенками шелков, страусовых перьев, чернокожих слуг, леопардов и змей, которых она дрессировала и которые были для нее чем-то вроде культовых животных…
— Он дает вам повод для беспокойства?
В черных, как ночное небо, глазах блеснула молния.
— Да, — просто ответила она. — Случаются моменты, когда Кес избегает меня, и я хочу знать, почему. Как мне говорили, эта еврейка способна объяснить причину. Давайте поужинаем вместе, дорогой Альдо, и я вам обо всем расскажу.
Морозини совсем не был уверен в том, что ему хочется знать что-то сверх того, что ему рассказала Луиза, но, поскольку его начинало тяготить одиночество, он решил, что, раз уж он пойман в сети, глупо вырываться из них. В конце концов, ужин с Луизой — это не так уж плохо: хоть она иногда и действует на нервы, с ней по крайней мере не соскучишься. Они договорились встретиться ровно в восемь внизу в салоне.
Проходя вслед за маркизой в зал ресторана, очень напоминавший оранжерею из-за огромного количества цветов и растений в горшках, Альдо немного опасался, что к их столику будут без конца подходить всяческие старые и новые знакомые Луизы, несмотря на то что она изо всех сил старалась держаться незаметно: всего лишь черные кружева и одно-единственное бриллиантовое ожерелье! Но опасения его не оправдались: туристический сезон закончился, народу было совсем немного, да и те в основном завсегдатаи и люди слишком молодые для того, чтобы уже встречать на своем жизненном пути маркизу Казати в ее лучшие времена. Поэтому они спокойно попробовали из громадного блюда отличавшееся божественным вкусом имам-байялды
type="note" l:href="#FbAutId_5">5
, отведали великолепной бастурмы
type="note" l:href="#FbAutId_6">6
и — дабы не потерять окончательно связи с Западом — запили все это отменным шампанским. Луиза Казати, казалось, была в восторге оттого, что встретилась с князем, и в конце концов объяснила своему сотрапезнику истинную причину этой радости. Саломея, гадалка, сказала она, живет в старом еврейском квартале Хаскиой на северном берегу Золотого Рога, иначе говоря, поблизости от порта. Кроме того, она согласилась принять иностранную клиентку только глубокой ночью. И это очень волновало маркизу.
— Если бы я знала об этом заранее, — повторяла она, — я бы захватила сюда с собой хотя бы секретаря и лакея…
— Но вы же можете попросить в отеле дать вам охрану. По меньшей мере — переводчика, он может оказаться полезен…
— Нет. Я говорю на многих языках, вам это известно, мне не нужны никакие переводчики! Впрочем, прорицательница дала мне понять, что она не хотела бы видеть у себя в доме местной гостиничной прислуги. Вероятно, я могла бы обратиться в посольство Франции или Англии, но мне совсем не хочется, чтобы там узнали о том, что я нахожусь здесь, а главное, с какой целью. Понимаете, вот уже пятые сутки я верчусь в этом порочном круге в поисках решения. И вдруг вижу вас… Вы приехали — это какое-то волшебство!
Морозини рассмеялся и накрыл ладонью лежавшую на столе узкую длинную руку, украшенную прекрасным бриллиантом желтоватого оттенка. Что ж, в конце концов, они же — старые друзья…
— Вы хотите, дорогая, чтобы я проводил вас к этой женщине? Не вижу причин отказать вам в помощи, наоборот, это доставит мне удовольствие. Хотите — отправимся прямо сегодня же вечером?
— О! Вы просто прелесть! Саломея ответила на мое письмо — никаким иным образом нельзя договориться о том, чтобы она приняла клиента! — и написала, что ждет меня в течение семи дней. Четыре уже прошло. И еще при этом поставила свои условия…
— Боже мой, если бы все гадалки, которые морочат людям головы в Париже, Риме, Лондоне, Венеции и не знаю где еще на свете, были бы такими же привередливыми, у них бы не было ни гроша…
— Вы думаете? Мне кажется, что наоборот: то, что она настолько труднодоступна, и делает ей самую лучшую рекламу… Добавлю еще, что она принимает очень мало клиентов и берет за свои услуги очень дорого, но это не имеет значения.
— А что, может быть, вы и правы… Может быть, эта женщина просто очень ловкая коммерсантка…
— Нет-нет, ни в коем случае, она не такая! — горячо возразила маркиза Казати, и в голосе ее прозвучала смутная тревога. — Ей случалось говорить совершенно ужасные вещи, так я слышала. Она предсказала одному… Нет, я не хочу об этом говорить!
Альдо нахмурился, предложил своей собеседнице сигарету, дал ей прикурить и закурил сам.
— Мне кажется, вы настолько же боитесь идти туда, Луиза, насколько хотите этого. Вы думаете, ваши проблемы стоят такого риска?
Она отвела глаза, так чудовищно увеличенные макияжем, что казалось, на ней надета трагическая маска, и молча выпустила изо рта колечко дыма. Потом заговорила:
— Да. Я должна знать, даже если это принесет мне страдания… Нет ничего ужаснее сомнений и подозрений, друг мой.
С этими словами она встала из-за стола. Альдо только и оставалось, что последовать за ней в одну из тех гостиных, где подавали кофе. Оттуда открывался прекрасный вид на окрестности гостиницы, и клиенты получали несказанное наслаждение, глядя на раскинувшийся до самого горизонта волшебный город, само название которого уже будило фантазию. С высоты холма, на котором был расположен отель, за Золотым Рогом, где теснились корабли с разноцветными флагами, открывалась турецкая часть города, собственно Стамбул: узкие улочки царского квартала со старинными, еще времен императора Константина, крепостными стенами, тянущимися вплоть до садов Сераля со множеством деревьев; удивительное скопление крыш, куполов, садов, памятников древности, среди которых возвышались освещенные луной и словно пришедшие из восточной сказки шесть минаретов мечети султана Ахмеда, Голубиная мечеть и мощные контрфорсы знаменитой Айя-Софии — Софийского собора… Трепещущий лунный свет заливал поистине сказочную картину, Луиза и Альдо смотрели и не могли наглядеться, поглощенные каждый своими мыслями, каждый своими тревогами, теми, которыми им обоим не хотелось делиться даже с друзьями. Лакей в тюрбане, специально приставленный к этому важному делу, приготовил изумительный кофе, они выпили по нескольку чашечек, а затем, все так же молча, поднялись каждый к себе — переодеться для выхода на улицу, а маркиза еще и передала свои бриллианты горничной. Чуть позже они оба уже ехали в коляске, запряженной крепкой и весьма энергичной лошадью, по улицам Перы по направлению к порту, к Сладким Водам Европы, к лестницам Касима-паши, где находился старый морской арсенал, и вот уже перед ними расположенный по соседству квартал Хаскиой. Несмотря на то, что уже наступила ночь, было ясно видно: они попали, может быть, в самую бедную часть города. Деревянные домишки со стенами, разъеденными ветрами и солью, теснились вокруг древних синагог с торчащими под плоскими крышами выступами. Жалкие лавчонки с закрытыми ставнями часто занимали нижние этажи, время от времени виднелись открытые двери амбаров или складов или забранные крепкими решетками окна меняльных контор с перемычками, где была изображена звезда Давида, но, странное дело, если домишки казались ветхими, то их окна и двери были вполне новыми, а замки на них прочными и крепкими. На улицах вовсе не было людей…
— Вот мы и приехали, — вздохнула госпожа Казати, которая не впервые была в Константинополе, да к тому же еще побывала в этом квартале и днем, чтобы произвести разведку на местности. — Дом Саломеи совсем недалеко…
Действительно, фиакр вскоре остановился перед кедровой калиткой тонкой резьбы. Калитка вела в сад. Маленький бронзовый молоточек был привешен перед зарешеченным окошечком. Альдо постучал. Окошечко открылось, и маркиза назвала свое имя. После короткого ожидания появилась служанка. Она поклонилась гостям и повела их за собой по саду, где царили не разнообразные ароматы лета, а запах туи и жженого дерева. Они прошли по маленькой сверкающей чистотой передней и остановились на пороге просторной комнаты, освещенной подвешенным на цепях к низкому потолку бронзовым светильником. Прямо под лампой стояла женщина, и отсветы коротких язычков пламени плясали на ее одежде и волосах. Когда гости вошли в комнату, женщина молча поклонилась, но в этом поклоне не было и следа угодливости. Морозини с любопытством рассматривал гадалку, ему казалось, что он пронесся сквозь годы назад и попал в средневековье. Действительно, на Саломее был изысканный головной убор, какие носили в то время женщины Иерусалима, у нее было поразительной красоты лицо цвета слоновой кости и громадные темные глаза с проницательным взглядом, прямой, почти греческий нос, полные, четко обрисованные губы… В общем, внешность гадалки оказалась еще более яркой и впечатляющей, чем у самой Казати. Сколько Саломее лет, сказать было трудно: на вид едва ли больше тридцати, но, судя по тому, что говорили Луизе, она была известна как прорицательница довольно давно. Впрочем, неважно, сколько бы ей ни было, красота ее просто ослепляла…
Гадалка скользнула взглядом по клиентке, после чего посмотрела на Морозини настолько пристально, что тому стало не по себе… Он слегка поклонился.
— Вот перед вами та, кто нуждается в вашей помощи, мадам, — сказал он — Я могу подождать в саду…
Саломея прошла в глубину комнаты, приподняла тяжелую бархатную занавеску.
— Там холодно. Пройдите сюда, здесь горит огонь… У нее оказался низкий теплый голос, чуть хрипловатый, но это только добавляло ей очарования. Когда она стояла вот так у драпировки, поддерживая ее рукой с множеством тонких браслетов, то напоминала библейских героинь, из-за которых мужчины теряли головы. Вирсавию, Суламифь или ту самую Саломею, имя которой она носила… Та Саломея, которая свела с ума Ирода, та Саломея, что своим танцем добилась от царя обещания выполнить любое ее желание и попросила голову Иоанна Крестителя, та Саломея, должно быть, была очень похожа на эту… Под длинной желтой шелковой туникой, украшенной вышивкой, под тяжелыми ожерельями из янтаря, бирюзы, жемчуга и кораллов угадывались дивные линии тела, не просто восхитительного, но настолько волнующего, что Альдо про себя подумал: хорошо, что Луиза не взяла сюда с собой своего художника, из-за которого у нее и так слишком много беспокойства…
Обстановка в комнате, куда его отправили, была почти такой же, как в соседней: здесь все было подчинено удобству, глаз ласкали ковры, многочисленные подушки, занавеси из тяжелого шелка, прикрывавшие окно. От бронзовой жаровни исходило не только нежное тепло, но и тонкий аромат сандала. Служанка, которая только что проводила их к гадалке, появилась снова. На этот раз — с медным подносом, на котором стоял дымящийся кофе: видимо, чтобы скрасить ожидание…
Морозини уселся на диван, обитый бархатом кораллового цвета, царившего в этом доме наравне с ярко-желтым, и выпил, одну за другой, две чашки кофе: без этого, похоже, он бы заснул. Ему было до странности хорошо здесь, он расслабился так, как не мог себе позволить расслабиться уже несколько недель. Время словно остановилось, он не мог бы сказать, долго ли продолжалось гадание, и, когда Саломея снова приподняла занавеску и заглянула к нему, улыбнулся ей, сказав:
— Как, уже?
Лицо прорицательницы смягчилось, перестало быть таким гордым и неприступным, она одарила князя бесконечно ласковой улыбкой:
— Раз вам показалось, что прошло мало времени, значит, вам у меня хорошо!
— Вы правы, так оно и есть…
Увидев Луизу Казати, он понял, что она страшно взволнована. Наверное, она даже всплакнула, потому что принялась спешно наводить порядок в своем макияже, делавшем ее похожей на лунного Пьеро. Тем не менее Альдо догадался, что она довольна. Возможно, Саломее удалось рассеять ее сомнения, избавить от подозрений? Две женщины церемонно распрощались, и Казати королевской походкой направилась к двери, как всегда напоминая примадонну, покидающую подмостки, но в момент, когда Альдо, в свою очередь, поклонился и собрался уходить, прорицательница схватила его за руку.
— Скоро тебя ждет большая опасность. Приходи ко мне на следующую ночь в этот же час. Один!
Он открыл было рот, чтобы задать вопрос, но она сделала ему знак молчать, жестом указав на высокий черный силуэт, скользнувший в прихожую. Морозини покачал головой, улыбнулся и ничего не сказал. Несколько минут спустя он уже ехал рядом со своей спутницей в коляске, продвигаясь через ночь, которая чем ближе к утру, тем становилась темнее.
В течение всей поездки они не обменялись и парой слов… Луиза, съежившись в своем уголке, казалось, задремала, и Альдо вовсе не хотелось возвращать ее к реальности. Только когда фиакр подъехал к дверям «Пера-Паласа» и портье гостиницы, открыв дверцу, помог маркизе выйти из экипажа, она вдруг объявила:
— Это на самом деле совершенно удивительная женщина, я ни секунды не жалею о том, что отправилась в это путешествие, но не вернусь сюда никогда!..
— Почему же?
— Она говорит слишком правдивые вещи!
Потом Казати своим обычным царственным жестом протянула Альдо руку для поцелуя, а когда тот склонился над ней, добавила:
— Спасибо, друг мой, что проводили меня, но я думаю, что завтра нам не удастся увидеться: я намерена проспать до самого отхода поезда. Хочу поспать и подумать.
— Тогда я желаю вам приятного возвращения домой, Луиза. Я был счастлив провести этот вечер с вами.
— Вы останетесь здесь, в этом городе?
— Да, думаю, что пробуду в Стамбуле еще несколько дней. Я же вам говорил: есть дела, которые надо уладить.
— Наверное, вам предстоит откопать еще какое-то чудо из чудес? Как бы мне хотелось задержаться и посмотреть, но, что поделаешь, надо возвращаться… Удачи вам!
— А вам — счастливого пути!




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100