Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3
ПИСЬМО, ПРИШЕДШЕЕ НИОТКУДА

— Это глава из Второзакония, и я могу сказать с полной уверенностью, что запись относится ко времени осады, — заявил сэр Перси, поглаживая двойную стеклянную пластинку, в которую был заключен большой фрагмент развернутого пергаментного свитка. — Это важное открытие, но ведь, я полагаю, там должны были быть и другие находки? Вам следовало бы быть настойчивее и продолжать поиски…
Несмотря на самоконтроль, если и не данный от природы, то являвшийся непременной частью воспитания настоящего британского подданного, достойного такого высокого звания, голос старого археолога дрожал от возбуждения, и это очень трогало: ведь этот больной человек был навеки прикован к инвалидной коляске. Морозини со свойственной ему склонностью к совершенным творениям подумал о том, как это жаль, потому что отметивший уже свое семидесятилетие старик, несмотря на увечье, представлял собою все-таки потрясающий образчик человеческой породы. Его волевое лицо, его оставшиеся могучими плечи, его гордая голова могли бы принадлежать Цезарю или Тиберию. Чисто выбритый, с коротко подстриженными почти белоснежными волосами, с удивительными дымчато-серыми глазами, страстного блеска которых не могли спрятать никакие очки…
Он принимал своих гостей в просторном рабочем кабинете. Через широкие оконные проемы, выходившие на затененную корявой старой оливой террасу, был виден весь Святой город, раскинувшийся за долиной Кедрона. Дом археолога был перестроен из древнего византийского монастыря. Письменный стол представлял собой доску из белого мрамора, установленную на скульптуры каменных львов. Вокруг можно было увидеть множество книг: книги всех мыслимых и немыслимых форматов, книги в разноцветных переплетах, книги новенькие и потрепанные, читанные и перечитанные не один раз… Кроме них, в кабинете было несколько предметов искусства: восхитительная лампа из мечети, сделанная из голубоватого стекла; позеленевший бронзовый семисвечник, который можно было бы, вероятно, датировать эпохой Христа, и, наконец, в специальной нише, за стеклом, поразительная статуя финикийской богини Астарты, перед которой Адальбер застыл в немом восторге.
Тем не менее именно он первым отреагировал на замечание сэра Перси.
— Конечно, стоило поискать еще, но для этого нам понадобилась бы вооруженная охрана!
— Господи боже мой, от кого там защищаться?
— От банды убийц! От вашего хваленого Халеда и его сыновей. Они только и дожидались, чтобы мы отыскали там золото, или драгоценные камни, или еще что-нибудь, не менее для них интересное, после чего они разделались бы с нами столь же безжалостно, как и…
— Халед?! Да вы с ума сошли! Этот человек безгранично предан мне, и именно по этой причине я и послал вас к нему. То, что вы говорите, просто оскорбительно!
Погодите, сэр Персиваль, вы не дали мне закончить, — с подчеркнутой мягкостью сказал Адальбер. — Я начал говорить о том, как они убили одну женщину, видимо хорошо вам известную, и убили, как только она нашли часть сокровищ Ирода Великого.
Из бледного лицо старого археолога стало серым.
— Кипрос?.. Вы видели Кипрос?.. Значит, она была там?
— Да, была. Халед, ненавидевший ее, сказал нам, что она иногда появлялась в Масаде. Раза два в году…
— Наверное, в дни солнцестояний, — прошептал, словно говоря с самим собой, сэр Перси.
— Но на этот раз она уже никогда не покинет крепость. Мы захоронили ее изуродованное тело в дальней части пещеры, где она жила, но прежде, чем умереть, она успела назвать нам своих убийц.
— Как она умерла?
— Ее зарезали. Чтобы облегчить ее страдания в последние минуты жизни, мой друг Видаль-Пеликорн сделал ей укол морфия…
— Расскажите мне все!
Голос сэра Перси стал таким же бесцветным, как его лицо, и он не вымолвил больше ни слова за все время рассказа Адальбера о пребывании друзей в Масаде, об их встречах с женщиной, которую они считали чуть ли не дикаркой, и о том, что произошло накануне вынужденного побега из крепости.
— Нам очень хотелось отомстить за нее, уничтожив ее гнусных убийц, — взволнованно сказал Альдо, — но мы подумали, что право покарать их должно принадлежать вам. Кипрос сказала нам, что она ваша дочь, это ведь так?
Слово было произнесено. Оно вылетело из уст Морозини, пронеслось по просторной комнате, словно камень, выпущенный из пращи, и, прежде чем вылететь в открытое окно, задело старика, заставив его склонить голову. Воцарилось молчание. Тишину нарушали лишь доносившиеся из сада звуки. Адальбер и Альдо не решались потревожить того, кто, совершенно очевидно, был сражен жгучей болью. В конце концов сэр Перси поднял голову, и стала видна блестящая дорожка от слезы, прокатившейся по его щеке. Но глаза сразу же обрели прежнее жесткое выражение, и можно было подумать, что слезу эту пролила мраморная статуя.
— Она сказала вам правду. Кипрос, которую мне удалось убедить на какое-то время принять имя Александры, на самом деле была моей дочерью. Единственным ребенком за всю мою жизнь… Но, несмотря на это, я не получал от нее никаких известий больше десяти лет…
— К несчастью, нам тоже нечего рассказать вам о ней, кроме того, что уже было сказано. Мы еще знаем только, что она изучала французский язык в Ливане.
— У нее были прекрасные способности к языкам. Как и ко многому другому. Знаете, мне кажется, пора рассказать вам нашу историю, как вы думаете? Если, конечно, я не отнимаю у вас время…
— Мы готовы слушать вас сколько угодно, — ответил Морозини. — И мы очень гордимся тем, что вы сочли нас достойными узнать вашу историю.
— Это совершенно естественно, что тут говорить… Разве вы не были ее последними друзьями, а ведь у нее за всю жизнь было так мало друзей… Могу я вам что-нибудь предложить выпить… Я не стану предлагать вам чай, это наш, английский обычай, а вы наверняка его не любите. Может быть, виски… или бренди?
— Как то, так и другое было бы прекрасно! Повинуясь приказу хозяина, слуга, одетый в белое, вывез инвалидную коляску на террасу, затем принес туда поднос, заставленный бутылками и стаканами. В пейзаже, открывавшемся с террасы, было что-то магическое, волшебное… В косых лучах заходящего солнца позолоченный купол Омаровой мечети, которую называли еще мечетью Скалы, поскольку она сама служила как бы куполом, прикрывающим священную скалу — вершину горы Мориа, отливал багрянцем. Старые городские стены, белые дома, будто сложенные из кубиков, колокольни церквей, башни, минареты и сады закат окрасил во все оттенки цветов радуги — от бледно-зеленого до оранжевого, — и вид Старого города, подернутого дымкой, какую увидишь только в Иерусалиме, ясно говорил о том, почему паломники прежних времен, попав сюда, полагали, что дошли наконец до Земли Обетованной. Именно этот божественный вид и выбрал старый англичанин фоном для того, чтобы поведать венецианцу и французу историю той, кого называли Набатеянкой… — Мне было чуть за двадцать, — начал сэр Персиваль, — когда я впервые отправился в Палестину. Меня взял с собой мой дядя, сэр Персиваль Мур, который организовал тогда археологическую экспедицию с целью разведать после открытия мертвого города Петры караванные пути древних набатеев. Были все основания считать, что они строили на каждом этапе пути настоящие крепости, и самой мощной из них была Обода, расположенная между Петрой и Газой. Я тогда только что закончил Кембридж, но уже за два или за три года до того понял, что археология станет самой большой страстью всей моей жизни. Всем своим существом я стремился к знаниям, и это, пожалуй, было единственным, что меня по-настоящему интересовало… Все остальное, даже женщины, если только им не было три или четыре тысячи лет от роду, совершенно меня не привлекало. А уж с тех пор, как я ступил на эту священную землю, где все проникнуто ароматом древности, я осознал: вся моя жизнь пройдет именно здесь и только здесь находятся ключи к моему полному счастью. Я, дитя туманов, дождей и зеленых английских газонов, был околдован сухой, выжженной солнцем бесплодной пустыней, да она и сейчас не меньше чарует меня… Могу сказать, что в течение первых месяцев я работал больше любого раба, пытаясь вырвать у песков их секреты. Мои глаза и уши не воспринимали ничего, что не было бы связано с этими тайнами. И так продолжалось до тех пор, пока в поистине волшебном месте я не встретил юную девушку…
В трех или четырех километрах к северу от города, выстроенного некогда набатейским королем Ободасом Первым, в глубине горного ущелья находился источник. Его прозрачная, отливающая бирюзой вода выделялась среди охряных скал, и только благодаря этим чистым водам здесь появилась невиданная для этих мест растительность, и под зизифусы приходили утолять жажду каменные бараны, которых называли ибексами. Именно здесь я и увидел впервые Арету, которая пришла с кувшином по воду, — в лучших традициях библейских историй. Ей было всего шестнадцать лет, и она была так же красива, как, должно быть, были красивы эти древние царицы, которые очаровывали завоевателей: Клеопатра. Береника или Балкис, царица Савская… В ее жилах текла кровь царей набатейских, а я… я был всего лишь молодым англичанином, которого попросту ослепило чудесное видение, дарованное Судьбой… Мы с первого взгляда полюбили друг друга, и полюбили так сильно, как бывает только раз в жизни. Каждую ночь я сбегал из нашего лагеря, чтобы встретиться с нею под самым прекрасным в мире небом. Почти восемь километров туда и обратно! — с улыбкой добавил рассказчик. — Я почти не спал и настолько неохотно работал, что это не ускользнуло от внимания дяди, который решил понаблюдать за мной. Таким образом была довольно скоро раскрыта тайна моей любви к той, кого среди нас, приезжих, пренебрежительно называли «местной»…
Старик так произнес это определение, словно оно обжигало его губы. Гнев и печаль, соединившиеся в простом слове, болью отзывались в сердцах слушателей. А сэр Перси тем временем продолжил свою историю:
— Мой дядя был человеком суровым, несгибаемым, с твердыми принципами, да и жили мы в викторианском веке… Он настоял на моем возвращении в Англию. Я был еще несовершеннолетним, пришлось повиноваться. А когда я попал домой, то успел как раз вовремя, чтобы еще застать моего отца живым. Вскоре он скончался, и я стал наследником титула, состояния, стал свободен, как птица, мог делать все, что только захочется… Тогда меня преследовала одна навязчивая идея — вернуться к голубому источнику среди рыжих скал. И чем больше проходило времени, тем сильнее становилось это желание, но я оказался не способен вот так, сразу, оставить мать и сестер, тяжело переживавших потерю… А время шло, наступила зима, душа моя рвалась назад, в пустыню, — ведь там, ко всему прочему, оставалось дело, которое я страстно любил и которое стало мне еще дороже в душной атмосфере лондонских гостиных. В общем, выдержки моей хватило на полтора года. Поскольку теперь я мог снарядить собственную археологическую экспедицию, я это и сделал спустя восемнадцать месяцев после кончины отца. И решил, естественно, направиться прямо в Ободу. Тем более что в Британском музее я узнал: мой дядя сменил место своих изысканий из-за проблем с окрестными племенами и перебрался к Петре. Путь был свободен, и я вернулся к скалам, помнившим царя Ободаса, возвышавшимся над обширным плато. Я вновь увидел ущелье Нахаль-Зин, вновь увидел источник, но, несмотря на все мои поиски, никак не мог найти Арету. Она была дочерью вождя племени кочевников, и никто не мог сказать мне, куда это племя двинулось за прошедшие месяцы. Пустыня молчала в ответ на мой зов, следы замело песками…
Восемь лет спустя я вел раскопки на берегу Красного моря, поблизости от тех мест, где некогда находился порт Эзион-Гебер, куда приходили корабли царя Соломона, нагруженные золотом, сандаловым деревом, драгоценными камнями или слоновой костью. Здесь-то я и встретился снова с Аретой. Она жила в бедности, добывала в заливе кораллы и, преодолевая множество трудностей, воспитывала маленькую дочку: девочке было около десяти лет. Оказалось, что я напрасно пытался отыскать след ее соплеменников: после моего отъезда ее изгнали из племени, несмотря на то что она ждала ребенка, и предоставили ей выживать, как сама сможет. Но малышка была прелестна!
Говорят, что Судьба играет человеком. Я испытал это на себе в полной мере. В момент, когда я снова увидел Арету, ее земному существованию приходил конец: во время одного из погружений под воду что-то задержало ее там дольше, чем позволяло дыхание, и она утонула. Девочка осталась одна. Я взял ее с собой и хотел воспитать ее и дать ей образование, а затем обеспечить достойное существование. С этой целью я прежде всего отвез ее в Ливан, где поместил к родственнице-ирландке, замечательной женщине. Я представил ей Александру как свою приемную дочь и попросил научить ее жить по правилам западного мира. Девочка очень хорошо училась, вскоре она стала увлекаться историей и географией в целом, археологией, а моими работами — в особенности. Кроме этих явных склонностей, насчет нее трудно было хоть что-то понять: малышка оказалась довольно скрытной. Впрочем, она была достаточно вежлива, хорошо воспитана и настолько талантлива во всем, что касалось языков, что я из чистого удовольствия стал учить ее арамейскому и древнегреческому, побуждал писать. Вскоре я обнаружил, что ее мать, пока была жива, познакомила Александру с традициями изгнавшего ее племени, с его историей и даже с его легендами. Чуть ли не с младенчества, во всяком случае с того возраста, когда девочка хоть что-то научилась понимать, она знала о двух женщинах, носивших имя «Кипрос»: о той, которая была женой Ирода Агриппы, и о другой, ее тезке, — тоже набатеянке, которая оказалась в осажденной крепости вместе с любимым человеком, неким зелотом по имени Симон. Эта Кипрос была так хороша собой, что в момент массового самоубийства защитников Масады ни у кого не хватило духа убить ее, и она оказалась одной из тех двух женщин, которых Флавий Сильва взял в рабыни. Но и он был покорен ее красотой и, возвращаясь в Рим, увез ее с собой, как Тит увез Беренику, служанкой которой впоследствии и стала Кипрос.
Драматические события могли бы на том и закончиться, но случилось так, что, покидая Масаду, Кипрос захватила с собой два священных камня, которые для нее священными не были: два огромных изумруда изумительной красоты, похожих как две капли воды, но отличавшихся тем, что в глубине одного светилось миниатюрное солнце, а в глубине другого — нарождающийся месяц. Она подарила камни иудейской царице, для которой была скорее подругой, чем служанкой. А Беренике было известно, что эти камни на самом деле не что иное, как «Свет» и «Совершенство» из Иерусалимского храма, так называемые «Урим» и «Тум-мим». Чтобы не привлекать к ним внимания любопытных, она приказала оправить изумруды в золото и стала носить их в ушах как серьги. Вскоре, когда Тит стал императором, он предал свою любовь, и, по его желанию, Береника вместе с Кипрос вернулась в Иудею. Там на нее было совершено покушение, и Кипрос, чрезвычайно этим взволнованная и перепуганная, опасаясь, что на этот раз именно изумруды навлекли на царицу несчастье, поклялась умирающей Беренике, что отнесет их туда, откуда взяла. Так она и сделала.
А потом вышла замуж и в день собственной смерти завещала старшей дочери тайну «Света» и «Совершенства», но не открыла ей места, где они спрятаны, чтобы у потомков не возникло желания вернуть себе камни, способные притягивать беды.
— И вы думаете, что изумруды и до сих пор находятся там, где их укрыла служанка Береники?
Разумеется, нет! Но дайте мне закончить мою историю… Доверие, установившееся между мною и Александрой, как и наша взаимная привязанность, казалось, только росли по мере того, как проходили годы. Однажды я показал ей предмет, найденный мною у одного дамасского антиквара. Это была пластинка, сделанная из слоновой кости, с вырезанным на ней изображением Береники в короне и с серьгами, которые явно были не чем иным, как «Светом» и «Совершенством». Вид этой пластинки произвел на Александру чрезвычайно глубокое впечатление. Не проходило и дня, чтобы она не принималась умолять меня отдать ей пластинку, но я и сам был очень привязан к миниатюрному портрету и потому не соглашался подарить его ей. В конце концов я сказал уже почти взрослой тогда девушке, что она получит пластинку после моей смерти, потому что я намерен завещать ей все, чем владею в Палестине. Но она отказалась мне поверить и обвинила меня в том, что я пытаюсь таким образом отвлечь ее внимание от пластинки. «Что бы вы там ни говорили, вы никогда по-настоящему и не собирались удочерить меня! — воскликнула она. — Я для вас никто, по существу, вы только из милосердия занимаетесь мной!» И тут я совершил тягчайшую ошибку: я рассказал ей историю о голубом роднике и о молодых людях, которые около него встречались, которые любили друг друга. Мне казалось, она будет счастлива узнать правду о своем происхождении, узнать, что она и на самом деле моя дочь. К сожалению, ничего подобного не произошло. Наоборот. С ней случился приступ бешеного гнева, и она осыпала меня упреками. Среди прочих преступлений, в которых я был повинен, как и все англичане, по ее мнению, я оказался виноват в том, что злоупотребил доверием ее матери, что совратил ее, а потом бросил, обрекая на позор и нищету. Еще она сказала мне, что никогда меня не любила, а напротив — всегда ненавидела. После чего заперлась у себя в комнате, откуда ее никакими силами не удавалось выманить. Так никто и не видел, как и когда она оттуда вышла, — просто однажды утром я обнаружил комнату пустой: Александра сбежала… Все, что я смог узнать: кто-то якобы видел выходящую из дома женщину в национальном костюме… Она оставила для меня прощальную записку с очень жестокими словами: Александра писала, что мы никогда больше не увидимся и что, если я стану искать ее, она покончит с собой. Записка была подписана «Кипрос», и я сразу же понял: Александра исчезла навсегда, чтобы вернуться к дикой, кочевой жизни… Перед уходом она открыла мой сейф, шифр которого был ей хорошо известен, и взяла оттуда деньги и пластинку слоновой кости, ту самую, что я отказался ей подарить… И вот теперь вы сообщаете мне о ее смерти. Я сражен, я убит — ничего уже нельзя изменить, ее жизнь завершилась, а моя, жалкая и никому не нужная, продолжается.
Кларк отвернулся от хранивших молчание гостей. Аль-до, выждав минутку, тихонько сказал:
— Я понимаю, что в вашем горе это не утешит, но, может быть, все-таки вам будет приятно увидеть эту реликвию снова?
Вытащив из кармана пластинку слоновой кости, он развернул бумагу и протянул сокровище Кипрос ее отцу.
— Значит, она так и была все время с ней?
— Да, это она нам передала пластинку… Она просила передать ее вам!
Это даже не было ложью. Скорее всего умирающая Кипрос действительно хотела вернуть пластинку отцу, в существовании которого только что призналась… Сэр Перси с удивительной нежностью погладил слоновую кость кончиками пальцев, потом прошептал:
— Как это странно… Вы сказали, что она нашла сокровища царя Ирода или по крайней мере часть этих сокровищ, тогда как их она вовсе и не искала… Потому что если на самом деле ей чего-то хотелось, так это найти эти легендарные изумруды. Бедная девочка! Она просто помешалась на них! Она всей душой верила в сказки, которые рассказывала ей мать, и не хотела слушать меня, когда я говорил ей, что нет ни единого шанса отыскать «Свет» и «Совершенство» в Масаде. Она отвечала мне на это, что просто мне хочется помешать ей заняться там раскопками…
Пока сэр Перси прихлебывал виски, друзья быстро обменялись понимающими взглядами. Потом Адальбер, стараясь говорить как можно спокойнее и не терять простодушного вида, благодаря которому он легко завоевывал симпатию стольких людей, сказал:
— Ужасная, трагичная история! А как вы думаете, где могла бы жить ваша дочь, когда уезжала отсюда? Ведь, если верить Халеду, она появлялась в крепости не чаще двух раз в год…
Старик пожал плечами.
— Неужели вы думаете, что, узнав о том, где она скрывается, я не отправился бы немедленно туда, чтобы попытаться вернуть ее? Что же до ее визитов в древнюю крепость, я предполагаю, что частота их зависела от расположения Солнца на небосводе… Не знаю, может быть, дело тут было в днях солнцестояния… Или есть какая-то связь с положением Луны… Древние набатеи-кочевники прокладывали свой путь по звездам… Об их истинных познаниях в астрономии и других науках сохранились кое-какие сведения, но, конечно, за прошедшие века они в большей или в меньшей степени трансформировались. Должно быть, в ее бедной голове смешались все легенды, рассказанные матерью и касавшиеся этих двух камней, о которых говорили, что они были переданы на землю самим Господом Богом… Вы же понимаете, — добавил старик, — что, если бы я верил в малейшую возможность найти изумруды в Масаде, я бы сам бросился на их поиски… Тем более что я долго работал на этой площадке…
Голос и выражение лица Адальбера являли собой воплощение наивного простодушия. Он наконец смог задать вопрос, который так долго вертелся у него на языке.
— Но откуда у вас такая уверенность в том, что этих предметов там нет? Ведь вы же сами сказали: служанка Береники поклялась вернуть их туда, откуда взяла!
Сэр Перси усмехнулся:
— Дорогой мой, археолог с вашим опытом и вашим талантом не должен верить любым сказкам, какие только бродят по земле!
— В любые, конечно, нет, но почему бы не поверить в такую красивую легенду, особенно если учесть, что до сих пор я никогда не слышал об этих камнях и их истории?
— Да, правда, вы ведь в основном занимались египтологией… Тем не менее, видимо, вы заинтересовались и ессеями, раз приходили ко мне за советом?
Еще бы не заинтересовался! Дело в том, что они уже попадались мне на пути, когда барон Ротшильд еще и не помышлял пригласить меня и моего друга Морозини поехать с ним на Восток. А когда я оказался тут, мне вдруг захотелось узнать о них поподробнее. Таким уж я уродился! — добавил он с невинной улыбкой. — Хватаюсь за все, к чему толкает меня любопытство. А ваша история так прекрасна…
— И, поскольку я его очень хорошо знаю, — подхватил Морозини, — то легко могу догадаться, что теперь он потерял голову из-за ваших магических изумрудов. Впрочем, и я сам тоже, потому что драгоценные камни — моя специальность, и, признаюсь, никак не могу понять, почему вы так уверены, что набатейская легенда лжет. Почему вы так уверены, что в Масаде ничего нельзя найти, если та женщина поклялась вернуть туда изумруды?
— Только потому, что у меня для этого есть все основания… Вы ведь француз, господин Видаль-Пеликорн, и вам, может быть, известны записки одного бургундского путешественника XV века? Его звали Бертрандон де Ла Брокьер…
— Посланник герцога Бургундского Филиппа Доброго? Тот, кому было поручено найти путь по суше между Святой землей и Бургундией? Конечно же, я слышал о нем! Филипп действительно во время знаменитого пиршества в Фезане дал торжественный обет отправиться в крестовый поход, но, как истинно сухопутный человек, он чрезвычайно опасался путешествия по морям… Впрочем, он так никуда и не отправился — ни по суше, ни морем…
— С чего это ты вздумал читать нам лекцию? — притворно возмутился Морозини, которого в глубине души забавляла вся эта ситуация. — Ла Брокьер известен мне не хуже, чем тебе, а может, и еще лучше. Когда Ги Бюто был моим наставником, он, как истинный бургундец, сто тысяч раз мне о нем рассказывал. Правда, я думаю, его рассказы основывались лишь на местных преданиях, потому что ни в каких книгах мне ни разу не попадались…
Да, это книга весьма редкая, — перебил князя сэр Перси. — Но случилось так, что у меня она есть. Не поможете ли вы мне добраться до кабинета? Уже темнеет, а нам понадобится свет…
Адальбер подвез старика к книжным шкафам, и тот достал с полки толстый том в сафьяновом переплете с протертым насквозь — так, что стали видны места, где страницы были сшиты, — корешком. Внешний вид книги ясно говорил о ее почтенном возрасте. В руках англичанина она сама открылась на страницах, видимо, перечитанных множество раз. Сэр Перси протянул ее Адальберу.
— Вот, посмотрите, пожалуйста… Здесь речь идет о событиях 1492 года в Дамаске.
— «…многие французские, венецианские, генуэзские, флорентийские и каталонские торговцы, среди которых был француз по имени Жак Кер, который с тех пор завоевал завидную репутацию во Франции и стал королевским казначеем…»
— Нет-нет, на правой странице! — нетерпеливо перебил Видаль-Пеликорна сэр Перси.
— «Дамаск, разоренный и сожженный за тридцать лет до того отродьем Сатаны, которого звали Хромым Тимуром
type="note" l:href="#FbAutId_2">2
показался нам тем не менее красивым и процветающим. Мы видели наиба, или управителя, гордо проезжавшего по улицам и площадям на белом боевом коне с многочисленной свитой. Великолепное зрелище! Этого сына египетского калифа считали великим, но не слишком добросердечным и благожелательным правителем. Нам показалось, что его одежда целиком соткана из золотых нитей, у него было изумительное оружие, и он украсил себя множеством драгоценных камней. Самое большое восхищение вызывали два огромных изумруда, похожих, как две капли воды, но различавшиеся тем, что в центре одного из них светилось маленькое солнце, а в другом словно сиял лунный месяц Эти изумруды были прикреплены к золотой цепи, надетой на шею государя. Ходили слухи, что принц никогда с ними не расстается и держит их при себе в качестве талисмана поскольку эти камни перешли к нему как наследство от великого Салах-ад-дина…»
— Салах-ад-дин! Саладин! — воскликнул Морозини. — Каким образом эти проклятые камни попали к нему?
— Это не имеет никакого значения, — спокойно ответил хозяин дома, быстро захлопывая книгу. — Важно то что их видели в Дамаске на груди принца-мамелюка в 1492 году. Следовательно, искать их в Масаде — чистое безумие…
— А Кипрос читала эту книгу?
— Нет, я купил ее уже после того, как она сбежала из дома…
— Но все равно: как вы могли допустить, чтобы она искала понапрасну? Я уверен, что вы могли узнать, где она скрывается, и предупредить ее.
Альдо, ничуть не стараясь замаскировать свой гнев, говорил тоном обвинителя, но сэра Перси это, казалось, нисколько не задело.
— Дорогой мой князь, если бы вы прожили в этой стране так же долго, как я, вы бы — так же, как и я, — склонились к фатализму и научились жить в соответствии с этим. Выбранный для себя Александрой образ жизни делал ее поистине неуловимой: искать ее было так же бесполезно, как пытаться вычерпать море или ловить ветер в пустыне. — Злой рок поджидал ее в Масаде: рано или поздно она неизбежно погибла бы там…
— Но можем ли мы надеяться, что вы озаботитесь хотя бы наказанием ее убийц? Вряд ли нужно скрывать от вас, что мы бы хотели быть в этом уверены!
— Легко себе это представляю, но все-таки мне кажется, что не стоит превращать мое личное дело в международную экспедицию! Я отец Александры, и наказанием преступников следует заниматься только мне самому. А вам достаточно подумать о том, как вернуть машину, которую вам одолжил генеральный штаб.
— О, это уже сделано! — заверил сэра Перси Адальбер, который еще не совсем оправился от бурного объяснения с молодым Макинтиром, сходившим с ума при мысли о том, что эта жемчужина британской короны находится в руках неверных, и о том, что по этому поводу скажет начальство. Его несколько успокоило только то обстоятельство, что сэру Перси, несмотря ни на что, будут переданы важные археологические находки…
Тихий вечер, опустившийся на город, окрасил его в чудесные зеленовато-розовые тона. Погода была так прекрасна, что, выйдя из дома на Масличной горе, друзья отказались от предложенного любезным хозяином автомобиля и предпочли возвратиться в отель пешком. Они долго шли молча, потом Адальбер принялся размышлять вслух:
— Из чистого любопытства я очень хотел бы узнать, как все-таки эти треклятые изумруды попали к Салах-ад-дину!
— Я сам с тех пор, как мы вышли от сэра Перси, только и думаю об этом, и вот что пришло мне в голову. Может быть, служанка Береники все-таки не сдержала слова, которое дала хозяйке и, вернувшись к своим, попросту отдала камни соплеменникам, чтобы добиться их расположения с помощью такого исключительного трофея…
— Мммм… Да-а… Может быть, может быть… А потом что?
Набатеянам, насколько мне с недавних пор известно, пришлось все-таки подчиниться римским законам. Они отказались от своих караванов, а при Траяне — и от своей независимости, чтобы превратиться в пастухов и земледельцев на всей территории страны от Мертвого до Красного моря. После Рима их подчинила себе Византия, после Византии начались крестовые походы. А я очень хорошо представляю себе, что такое были эти великие христианские экспедиции, благодаря которым западное рыцарство проникло на Святую землю. Мои предки по материнской линии принимали участие в крестовых походах, да и предки по отцовской линии тоже, правда, в другое время. Среди построенных крестоносцами крепостей самой мощной была, наверное, моабская крепость Крак, воздвигнутая вблизи от южного берега Мертвого моря, чтобы контролировать древние набатейские караванные пути, связывавшие Петру с Дамаском. Хозяином Крака, или Керака, был некий Рено де Шатильон, воплощенный тип правителя-корсара, не считающегося ни с чем, кроме собственных желаний…
— Да знаю я это, знаю! Я ведь тоже изучал историю — и не только древнюю! Но не понимаю, при чем тут Шатильон. Что ты имеешь в виду?
— Ничего конкретного — просто думаю, размышляю, стараюсь себе представить… Мне кажется, что камни еще и в те времена находились у набатеев, которые тогда были абсолютно порабощены, их без зазрения совести грабили, как хотели. К тому же, введя в обычай обирать до нитки всех, кто осмеливался передвигаться по стране — в одиночку или в караване, Рено должен был и их ободрать как липку, особенно если до него дошел хоть малейший слух о легенде, а надо сказать, ушки у него в таких делах всегда были на макушке…
— Ты думаешь, он мог подарить изумруды одной из своих жен или наложниц?
Конечно же, нет! Не боявшийся ни Бога, ни дьявола, но страшно суеверный, как большинство людей его эпохи, должно быть, он решил сохранить их для себя самого в качестве талисманов, тогда как настоящим его защитником был молодой человек исключительных достоинств, правивший тогда в Иерусалиме. Я говорю о Бодуэне IV, больном проказой царе, перед которым отступил сам Салах-ад-дин, причем не из-за его болезни, а благодаря его гению и отваге. Бодуэн дважды спасал Крак-де-Моаб, когда на крепость нападал курдский эмир… А потом ужасная болезнь, сделавшая его живым мертвецом, довершила свое черное дело, и никто уже ни разу не пришел на помощь старому бандиту. В конце концов Салах-ад-дин после грандиозной битвы при Тибериаде взял его в плен — кстати, в этой битве нашел свою смерть один из моих предков… Но вернемся к Рено де Шатильону. Возмущенный его наглостью, Салах-ад-дин хотел собственноручно отрубить ему голову, но разрубил только плечо. Голова же Рено пала под кривой турецкой саблей от руки безжалостного палача. Вполне возможно, что именно в этот день Салах-ад-дин и стал обладателем «Света» и «Совершенства» Израиля…
— Браво! — Адальбер не удержался от аплодисментов. — Рассказываешь просто божественно, и я слушал бы тебя до утра, но все это напоминает роман, а не реальную историю!
— Может быть, и роман, но, согласись, довольно правдивый. Во Франции, в замке Роклор, должно храниться донесение об этой битве, написанное раненным в ней Жераром, который потом мог вернуться на родину…
— Было бы интересно убедиться в достоверности твоего рассказа, но это все равно не даст нам никаких сведений о том, как после того развивались события. Итак, мы в Дамаске, в 1492 году, и видим на груди у сына калифа изумруды. Вот и все, что известно. А дальше что?
— А дальше… Надо подумать, надо, может быть, поехать в Дамаск, порыться в архивах, поискать там…
— Ну да, ну да! Наглотаться там пыли, до того наглотавшись песка в пустыне! Ничего не скажешь, приятная перспектива!.. Только представишь себе — сразу начинает мучить жажда! Послушай, пойдем-ка лучше в бар, выпьем старого доброго виски, — предложил Адальбер, ступая на порог ярко освещенного отеля «Царь Давид».
Но вдруг остановился.
— Как странно, — сказал он. — С тех пор как мы вышли от сэра Перси, меня преследует мысль о том, что я заметил там что-то, что уже видел раньше, но никак не пойму, что именно…
— Ничего удивительного! Наверное, ты читал какие-то научные труды о его раскопках, а там были фотографии или рисунки находок…
— Да нет, я не читал о нем ничего такого особенного…
— Ладно, действительно — пойдем выпьем, — поторопил друга Морозини, взяв его под руку. — Нет ничего полезнее приятной обстановки бара для того, чтобы в мозгах просветлело!
К удивлению Альдо и Адальбера, они обнаружили в баре госпожу де Соммьер, между тем как бар никогда не был ее излюбленным местом отдыха. Она сидела у ног изображенного на фреске Голиафа одетая в вечернее платье — розовато-лиловые кружева и жемчуга на шее! — а перед ней стояла в ведерке со льдом бутылка шампанского, которое она потихоньку попивала с весьма меланхолическим видом.
— Боже мой, тетя Амелия! Что вы тут делаете? — забеспокоился Морозини.
Коротаю время… И нервничаю… Как хорошо, что вы вернулись! А то я уже думала, что вы останетесь ужинать с этим старым гробокопателем, к которому отправились с визитом!
— Нет, к ужину он нас не пригласил. А где Мари-Анжелина?
— В этом-то все и дело! — вздохнула маркиза и взялась за бутылку, чтобы подлить себе шампанского, но Адальбер галантно оказал ей эту услугу. — Я жду ее уже почти три часа. Обычно она возвращается из своих походов на этюды вовремя — так, чтобы успеть помочь мне одеться к вечеру. А сегодня не появилась! Пришлось мне выпутываться из этого положения самой. Ну, я оделась, а потом, пометавшись немного по комнате — совсем как зверь в клетке, — спустилась сюда. И вот сижу…
— Сейчас уже около девяти, — озабоченно заметил Альдо, посмотрев на часы. — Не знаете ли вы, куда именно она отправилась на этюды?
Старая дама возмущенно повела плечами, от чего задрожали украшавшие ее шею жемчуга.
— Вы ее знаете так же хорошо, как я сама! Куда она отправилась! План-Крепен просто помешана на расследованиях, теперь она перевоплотилась в сыщика и бродит повсюду с таинственным видом. Это забавляло бы меня, если бы уже не начало раздражать. Уходя, она сказала мне только, что напала на след…
Очень странно! — заметил Видаль-Пеликорн. — Она ничего нам не сказала вчера за ужином. В сообщении, которое она сделала после нашего возвращения из Масады, речь шла скорее об отрицательных результатах расследования. Ей не удалось обнаружить ничего интересного, а главное — она не нашла Эзекиеля, который, кажется, исчез с лица земли. То же касается и ее рисунков, показанных нам. Конечно, она не лишена таланта, но — нигде ни малейшей зацепки, даже на изображениях дома Гольберга, который она нарисовала во всех, какие были только возможны, ракурсах. ..
Некоторое разнообразие в беседу внесло появление лейтенанта Макинтира, который, как и всегда каждый вечер, зашел в бар «Царя Давида» пропустить стаканчик. Еще более прокаленный солнцем, которое окончательно сожгло ему кожу на носу, офицер настолько обрадовался, увидев Морозини и Видаль-Пеликорна, что заговорил на ломаном французском.
— Все в большой порядок! — объявил он. — Я уже прибыть из Эйн-Геди, откуда взять автомобиль и…
— Говорите по-английски, старина, — посоветовал Альдо. — Вам легче будет точно выразить свои мысли. Значит, вы забрали армейскую машину? И как? Никаких затруднений?
— Какие там могли быть затруднения? Несчастный старикашка, который там живет… Халед, по-моему?.. Так вот, этот бедный старик так до сих пор и не понял, почему вы решили уйти из крепости пешком, даже не попрощавшись с ним, тогда как он… он… Как он сказал?.. Он погружен в скорбь…
— В скорбь? А почему, господи боже мой?
— По случаю исчезновения трех его сыновей… Он говорит: «Свет очей моих…» И вот они бросили его посреди ночи — той самой ночи, когда вы сами ушли из Масады, — и забрали с собой и дромадеров, и все деньги — совсем немного! — сколько у него было… Если бы вы только видели этого бедолагу! Просто смотреть больно!
Несчастный старик? Бедолага? Больно смотреть? Ни Альдо, ни Адальбер не могли себе представить Халеда в такой роли. Надо было быть очень наивным, чтобы поверить в его горе… Или араб — великий артист?
— Что ж, мне очень жаль его, но я счастлив, что для вас все кончилось хорошо.
— Счастливы? Что-то не похоже! — заметил лейтенант, который все-таки был не совсем слеп. — У вас огорченный вид. Какие-то неприятности?
— Пока не знаем. Но уже девять, а мадемуазель дю План-Крепен еще не вернулась из города.
— Девять часов вечера — это совсем не позднее время. Может быть, она задержалась у друзей?
— Нет здесь у нее никаких друзей, — раздраженно сказала маркиза. — Она совершенно одинока и проводит свое время в поисках живописных уголков, где можно было бы написать этюд… Бог знает, куда она отправилась сегодня! Во всяком случае, она давно уже должна была прийти!
Из красного Макинтир внезапно стал зеленым.
— Вы полагаете, что и она… Как наша дорогая княгиня… Боже мой! Надо немедленно отправляться на ее поиски! Я думаю, что надо разделить город на участки и каждому искать в своем, мои товарищи вам помогут, — с горячностью произнес лейтенант, как по волшебству, на глазах превращаясь в гневного воителя. — Надо обыскать Старый город, и в первую очередь квартал Меа-Шарим.
— Этого мало, — вздохнул Адальбер. — Надо обыскать весь Иерусалим. Мало ли куда ей заблагорассудилось податься…
Мари-Анжелину искали всю ночь, к розыску подключились двое однополчан Макинтира, но не было ни малейшего следа пропавшей, никто ее не видел, никто о ней не слышал. И только на рассвете, когда перламутровый туман окутал город и умирающий от усталости Альдо вернулся в отель, и он, и только что присоединившийся к нему Адальбер просто-таки застыли перед открывшимся им зрелищем. На площадке лестницы, свернувшись калачиком, лежала Мари-Анжелина, рядом с ней был аккуратно поставлен ее этюдник, поверх него лежал колониальный шлем…
— Ничего себе картинка! — удивился Адальбер. — Слушай, что она здесь делает?
— Ты же видишь: спит!
Альдо хотел было разбудить Мари-Анжелину, сначала тихонько позвал ее, потом стал трясти за плечи… Тщетно! Единственное, чего он добился: План-Крепен перевернулась на другой бок — так, словно почивала у себя в постели, — и что-то невнятно пробормотала. Именно в этот момент в нос друзьям ударил резкий запах.
— Но… Но она же пьяная!
— Отличный диагноз! Можно подумать, она искупалась в виски: просто пьяна в стельку… Остается узнать, где она так нализалась…
— Вопросы будем задавать потом. А сейчас надо отнести ее в спальню, пока сюда не сбежались все постояльцы отеля. Возьми шлем и этюдник, а я понесу Анджелину.
Морозини взвалил спящую старую деву себе на плечо, вошел вместе с ней в лифт, поднялся на третий этаж и в конце концов опустил свою ношу на кровать в номере, дверь которого была не заперта по очень простой причине: на этот раз госпожа де Соммьер решила «коротать время» в номере План-Крепен.
— Тихо, тихо! — предупреждающе шепнул Альдо. — Не шумите, тетя Амелия, ничего особенного не случилось: она попросту мертвецки пьяна…
— А я и не собиралась шуметь. Я вообще никогда не поднимаю шума из-за пустяков. Единственное, что мне хотелось бы знать: в каком кабаке она смогла дойти до такого состояния…
— Здесь не так уж много кабаков, — сказал появившийся в эту минуту на пороге комнаты Адальбер. — Должно быть, это произошло у кого-то дома… Но ведь она терпеть не может виски!
— Меня бы удивило, если бы она полюбила его после этой ночи, — заметил Альдо, рассматривая лицо Мари-Анжелины и нюхая ее одежду. — Ее явно заставили пить: вот у нее синяк на подбородке, а одежда пахнет виски… Спустись-ка на кухню, там уже наверняка включили плиту, и попроси сделать кофе, да покрепче! А пока мы ее разденем и уложим. Мы с тетей Амелией…
— Нет уж, тетя Амелия в одиночку! — запротестовала старая маркиза. — Я охотно приму твою помощь, пока речь идет о верхней одежде, но что касается белья… Это — мое дело. Бедняжка умрет от стыда, если узнает, что ты видел ее голой! С нее станется посыпать голову пеплом и обойти босиком, хорошо если не во власянице, все окрестные соборы…
— Вы очень плохо знаете женщин, тетушка! Все зависит от того, что скрывается под ее одеждой. Ладно-ладно, не надо кричать, я уже отвернулся.
Чуть позже переодетая в трогательный пеньюар нежно-розового цвета, стянутый на запястьях и вокруг шеи розовыми ленточками, Мари-Анжелина мелкими глоточками пила крепчайший кофе. Впрочем, она тут же и отдавала выпитое, и все начиналось сначала. Кроме того, Альдо и Адальбер, поддерживая старую деву с двух сторон, время от времени заставляли ее пройтись туда-сюда по комнате. А она протестовала с тем большей энергией, чем дольше продолжалось исцеление.
Когда наконец она оттолкнула своих лекарей, чтобы самостоятельно усесться в кресло, все вздохнули с облегчением: самое трудное осталось позади. Адальбер спустился вниз, чтобы сообщить помощникам по розыску План-Крепен хорошую новость (разумеется, не уточняя деталей!) и пригласить их поужинать вместе в тот же вечер. Заодно он заказал обитателям третьего этажа довольно плотный завтрак…
Поднявшись, он обнаружил, что Мари-Анжелина с закрытыми глазами по-прежнему сидит в кресле, прямая, словно аршин проглотила, и при этом безудержно рыдает, поливая обильными слезами свой трогательный розовый халатик. Ее отчаяние, похоже, сильно раздражало маркизу, а Морозини изо всех сил старался успокоить безутешную женщину.
— Ну же, Анджелина, не стоит так отчаиваться! Конечно, это было неприятное приключение, но зачем же так плакать? Никто вас не обесчестил, зря вы расстраиваетесь…
— О, нет!.. Я знаю, что теперь обесчещена навеки! Я это знаю! — всхлипывала старая дева. — Ведь я — из рода План-Крепенов, и мои предки… они участвовали в крестовых походах!
— Как? И они тоже? — удивилась госпожа де Соммьер. — С ума сойти, сколько народу там было, прямо толпами валили! А я считала, что вы, как Кольбер, ведете свое происхождение от славного торговца сукнами из Реймса…
— А он-то, он от кого вел свое происхождение? От одного оруженосца… служившего графу из Шампани… А его дети потеряли право на дворянство, потому что занялись неподобающим для дворян делом… Они стали работать! Ох!..
Все эти исторические изыскания, прерываемые всхлипываниями и шмыганьем носом, в другое время позабавили бы Морозини, но сейчас ему было очень жалко несчастную жертву алкоголя.
— Нет никаких оснований в этом сомневаться, — ласково сказал он. — Ну же, Анджелина, успокойтесь! Сейчас вы позавтракаете, а потом расскажете нам, что же с вами случилось. Прежде всего: где вы были? Мы же искали вас всю ночь и по всему городу!
Мари-Анжелина достала носовой платок, громко высморкалась и вытерла глаза.
— Я… Я была в Синедрионе… Госпожа де Соммьер расхохоталась.
— Чего еще ждать от этого города, если даже там евреи устроили кабак!
— Я всегда знал, что вы безбожница, но уважайте по крайней мере чужие религиозные чувства! — проворчал Морозини. — Продолжайте, Анджелина…
— Пусть она сначала поест, — посоветовал Адальбер. — Вот и завтрак доставили!
Действительно, два суданца в белых перчатках уже вкатили в комнату нагруженный самыми разнообразными яствами столик на колесиках, на который кающаяся грешница накинулась с диким криком:
— Господи, до чего я же голодна!
Она проглотила подряд яичницу с ветчиной, порядочный кусок окорока и три тоста с апельсиновым джемом, запивая все это обжигающим чаем.
— У вас железный желудок, План-Крепен, — желчно заметила маркиза, которая за это время успела съесть только одну тартинку…
— Если у Анджелины не было во рту ни крошки и за сутки выпила только ведро виски и немного кофе, она, должно быть, и впрямь умирает от голода, — сказал Адальбер, и сам воздававший должное завтраку.
Наконец умиротворенная и насытившаяся Мари-Анжелина, закурив — невероятное дело! — предложенную Альдо сигарету, принялась рассказывать о своих приключениях. На самом деле то, что она назвала Синедрионом, древним советом судей, пред которыми предстал в свое время Иисус Христос, было не чем иным, как вырытыми в скалах катакомбами, где находились могилы этих самых судей. Привлеченная красотой местности, а в особенности великолепным фасадом в эллинском стиле с колоннами и с вырезанным из камня растительным орнаментом, План-Крепен написала несколько акварелей и уже собиралась уходить. Но в эту минуту из зарослей кустарников вдруг показался тот самый Эзекиель, которого она столько дней искала и не могла найти. Сердце ее замерло, кровь застыла в жилах. Она глаз не могла оторвать от мальчика, а он, подозрительно оглядевшись по сторонам, решительно направился к подземному ходу и углубился в него. Естественно, ни секунды не потратив на размышления, Мари-Анжелина поспешила за ним.
— Но у меня ведь не было электрического фонарика, — объяснила она, — поэтому пробираться по катакомбам пришлось практически ощупью. Не было слышно никакого шума, и я совсем было уж решила отказаться от преследования, когда увидела где-то вдали, в глубине подземной галереи, свет, который показался мне огоньком свечи. Ну, я и пошла на этот огонек, принимая все меры предосторожности, чтобы не поскользнуться и не упасть на неровной почве. Наконец я добралась до какого-то помещения, похожего на зал, где действительно горела свеча, поставленная на нечто вроде саркофага. И тут я потеряла сознание. Дальше идут только смутные, обрывочные воспоминания… Когда я пришла в себя, я находилась все на том же месте, и человек в маске вливал в меня какой-то крепкий напиток, наверное, для того, чтобы я очнулась окончательно, и я узнала вкус виски…
— Ах, вы узнали! Значит, вы его уже пробовали? — не без сарказма спросила маркиза. — А я-то думала, что мне принадлежит честь воспитания вашего вкуса!
— Чтобы знать, что выбрать, следует отведать всего, — достойно ответила План-Крепен. — Значит, и виски тоже. А в тот момент этот напиток оказался мне полезен, но люди в черном — а их оказалось двое! — настаивали на том, чтобы я пила еще и еще. У меня начала кружиться голова, и я хотела отказаться. Тогда меня стали поить силой, пока я снова не потеряла сознание. И дальше уже я ничего не могу вспомнить…
— Эти люди принесли вас сюда вместе с вашим этюдником, — сказал Альдо, — и положили на площадку лестницы, ведущей в отель…
— Господи! Сколько же людей могли увидеть меня в таком состоянии!
— Ни один. Тогда едва рассветало, и в вестибюле не было ни души.
— Ах! Что ж, это, конечно, удача… Но все же, какой стыд, какой позор! Меня обесчестили!..
— Да ладно уж, не стоит столько говорить об обычной пьянке! — проворчала маркиза. — Что же до бесчестья… я бы очень удивилась, если бы это случилось. На вашей одежде не сохранилось ни малейшего следа какого бы то ни было насилия.
— Только этого недоставало! Но, может быть, меня обокрали? Передайте мне, пожалуйста, мою сумку, — обратилась она к Видаль-Пеликорну.
Ей не пришлось проводить инвентаризацию: едва открыв свой большой кожаный ридикюль, она наткнулась там на белый конверт, никогда прежде ею не виденный. Это было письмо, адресованное Морозини. Почерк, которым был написан адрес, заставил забиться сильнее сердце князя.
— Это ведь почерк Лизы! — воскликнул он. — О господи!
Альдо лихорадочно разорвал конверт и вытащил оттуда вчетверо сложенный листок бумаги. Развернул и обнаружил всего лишь несколько строк, начертанных рукой жены.
«Если ты меня любишь, — писала молодая женщина, — не ищи меня, никого не посылай на мои поиски. Попытайся найти то, о чем тебя просят, я уверена, что ты способен это сделать. В любом случае, я не в Иерусалиме, и со мной хорошо обращаются. Ради тебя, ради нас обоих я должна позаботиться о себе. Люблю тебя. Лиза».
— Вот и ответ на вопрос, который мы задаем себе с самого рассвета! — воскликнул Альдо, передавая письмо госпоже де Соммьер. Адальбер, пристроившись за ее плечом, тоже стал читать его. — Мари-Анжелину похитили для того, чтобы она стала почтальоном.
— Как это почетно! — проговорила явно оскорбленная План-Крепен с сарказмом.
— Эти восточные люди всегда перебарщивают, — недовольно сказала маркиза. — В наших замках принято предлагать почтальону стаканчик вина, а вовсе не накачивать его виски до потери сознания. И что же нам теперь делать? Остаемся здесь?
— Зачем? — вздохнул Видаль-Пеликорн. — Мы уверены — то, что мы ищем, уже давно находится за пределами этой страны, и, если Анджелина не станет возражать, я употребил бы воровское выражение, сказав, что ее «засекли»… Будет куда лучше, как мне кажется, если вы, глубокоуважаемые дамы, отправитесь на яхту барона Ротшильда и пуститесь в плавание, целью которого станет Франция…
— Мой друг прав, — подхватил Альдо. — То, что случилось с Анджелиной, наводит на размышления. Ни за что на свете я не хотел бы подвергать вас обеих какой бы то ни было опасности!
— Вы просто хотите отделаться от нас! — простонала План-Крепен чуть ли не плача. — Куда вы поедете?
— Это пока не решено, — признался Альдо. — Но здесь не останемся…
— Тогда почему бы нам не поехать всем вместе?
С внезапно проснувшейся нежностью маркиза накрыла своей ладонью руку верной служанки.
— Будьте благоразумны, моя дорогая! Вы же понимаете, мы будем для них помехой. Альдо и так очень беспокоится за жену. Не хватало только, чтобы ему пришлось вот так же переживать из-за нас. Пошли телеграмму капитану яхты, мой мальчик, — завтра утром мы отправимся в Яффу…
По дороге в расположенные рядом номера друзей, где можно было наконец принять душ и немножко отдохнуть, Адальбер, вопреки обыкновению, молчал, а Альдо, не выпускавший из рук письмо Лизы, поглаживал бумагу кончиками пальцев. Войдя в комнату, он наконец нарушил тишину:
— И все-таки: у тебя есть хоть какая-то идея? Что будем делать? Ты думаешь, надо ехать в Дамаск?
Адальбер, повинуясь привычке в затруднении ерошить свои и без того непокорные волосы, насмешливо улыбнулся.
— Нет… По-моему, скорее надо двигаться в сторону… Дижона!
— Дижона? Ехать во Францию?
— А ты знаешь другой Дижон? Да-да, тот самый город, где делают горчицу!
— Слушай, сейчас не время шутить!
— А я и не шучу. Нам надо ехать именно в Дижон… или, на худой конец, следующей ночью ограбить библиотеку сэра Перси.
— Не понимаю, о чем ты…
— Сейчас пролью свет. Заметил ли ты, с какой быстротой, я бы сказал, с какой виртуозностью он отобрал у тебя книгу Ла Брокьера, как только ты прочел в ней указанное тебе место?
— Ну, заметил, хотя тут…
— Нет ничего особенного? А тебе не показалось, что ему очень не хотелось, чтобы ты читал дальше?
— Нет, не показалось, а ты думаешь иначе?
Может быть, он не желал, чтобы мы узнали еще что-то важное об этих легендарных изумрудах? Не думаешь? В конце концов, вполне возможно, что твой раввин — не единственный, кому хотелось бы ими завладеть!
— Не в обиду тебе будь сказано, но ты несешь околесицу! Ты видел, в каком он состоянии? Полупарализованный старик! Каким образом, по-твоему, он может заниматься поисками камней? Впрочем, кому, как не нам, знать это: ведь мы сами заменили его в Масаде!
— Дорогой мой князь, если человек богат и его обслуживают по высшему классу, он еще и не то может себе позволить: может нанять корабль, поезд, автомобиль и даже самолет…
— Но он не может, к примеру, ни проползти по подземелью, ни спуститься в пропасть по веревке, как мы тогда. Кроме того…
— Всегда можно попросить кого-то другого сделать за тебя то, что сам не можешь.
— Кроме того, если в этой священной книге осталось еще что-то интересное, ему не было смысла дожидаться нас. Он же не знал заранее, что мы появимся и захотим поработать на плато!
— Ладно, с этим я согласен. Но, с другой стороны, мы же тоже не знаем, с какого времени он владеет этой книгой. Он сказал только, что купил ее уже после побега Александры-Кипрос. А это могло быть и сразу после этого события, и, скажем, недели две назад.
— Возможно, но вынужден тебе напомнить еще одно обстоятельство. У него не было ни малейшего основания подозревать нас в чем-либо, поскольку он понятия не имел о том, что мы ищем на самом деле.
— Ну да. И он даже проявил… ну, не скажу желание помочь, но все-таки некую благосклонность, рассказав нам во всех подробностях историю Береники!
— Послушай, а тебе не кажется, что ты преувеличиваешь? Можно подумать, ты вдруг беспричинно невзлюбил его!
— Вовсе нет. Он мне даже чем-то симпатичен», но он — археолог! И англичанин к тому же! С такими людьми всегда приходится быть настороже: будто идешь по темной улице и не знаешь, кто вынырнет из-за угла… В любом случае я настаиваю на своем: у меня есть смутное подозрение в том, что нам просто необходимо дочитать до конца этот кусок о приключениях Бертрандона. Вот почему мне и пришло в голову отправиться в Дижон: именно там хранятся архивы герцогства Бургундского и библиотека, где должен быть по меньшей мере один экземпляр этой книги…
— Верю, но куда проще вернуться к сэру Перси и попросить его — в этом же нет ничего особенного! — еще раз показать книгу, которая нас заинтересовала.
— Ставлю десять против одного, что из этого ничего не выйдет!
— Согласен на пари. Пойдем к нему сегодня же, только поближе к вечеру, когда самая страшная жара спадет… Да и неудобно являться к человеку, когда он отдыхает после обеда…
— С огромным удовольствием… Единственная просьба: найди машину, потому что после нашей ночной экспедиции я просто ног под собой не чую!
— Как же, как же — ты без ног, он без ног, вот тебе и одна из тем для разговора с беднягой Кларком! — с беспощадной иронией откликнулся на просьбу Морозини.
— Браво! Ты докатился до шутки весьма дурного вкуса, приятель!
Альдо охотно согласился, хотя в этот момент ему и думать не хотелось о соблюдении самых элементарных приличий. Он мечтал только об одном: остаться поскорее одному, чтобы читать снова и снова эту коротенькую весточку от Лизы. Тем более что письмо заканчивалось фразой, которая особенно грела его сердце: «Люблю тебя»… Князю было о чем помечтать, пусть даже ожиданию суждено продлиться не одну неделю!
Адальбер отправился к себе, а Альдо принялся рассматривать конверт, листок, на котором была написана записка. Отличная веленевая бумага, вряд ли ей дали бы такую, находись она в плохих условиях. Да и сам почерк тоже: твердый, разборчивый, не видно малейшего следа ни торопливости, ни какой-либо нервозности. Совершенно очевидно, что Лиза, когда писала, вполне владела собой. Казалось, она примирилась с тем, что ее взяли в заложницы, но ведь они оба пережили вместе слишком много приключений, чтобы она могла пусть даже и в неприемлемых для нее обстоятельствах позволить себе поддаться панике или даже просто излишне встревожиться. Как настоящая представительница рода князей Морозини, как княгиня былых времен, она была готова ко всему и не теряла достоинства ни в каких условиях. Всегда оставалась сама собой…
День казался Альдо бесконечно долгим. Несмотря на нечеловеческую усталость, ему безумно хотелось действовать, делать что угодно, лишь бы хоть чуть-чуть приблизиться к цели. Но делать было явно нечего. В ожидании времени, когда будет прилично явиться к старому больному человеку, он принял ванну, немного поспал, пообедал, потом довольно долго, как зверь в клетке, метался по дорожкам сада, окружавшего отель. Наконец пробило пять, и, сев в автомобиль, взятый напрокат в гостинице, друзья отправились к Кларку и очень скоро прибыли к древнему византийскому монастырю, выстроенному на склоне Масличной горы. Но, когда они позвонили в колокольчик у ворот, только птицы в саду на секунду замолкли, больше никакого ответа не последовало.
Дернув еще и еще раз за старинную цепь и по-прежнему не добившись результата, Адальбер разнервничался.
— Нет, это невозможно! Даже если его слуга отправился за хлебом, за молоком или еще бог знает за чем, даже если сэр Перси остался в доме один-одинешенек, он все равно прекрасно мог бы открыть нам, потому что все в его доме приспособлено для этого!
— Но, может быть, он уехал? Разве ты сам, не далее как сегодня утром, не внушал мне, что богатый калека имеет возможность передвигаться множеством способов?
— Что-то он слишком поторопился с отъездом! И куда же он направился?
— Откуда мне знать? Вчера он об этом и словечком не обмолвился, но, в общем-то, почему он должен был нам докладывать? Мы не настолько близкие друзья… Могу тебе предложить и другую гипотезу: он знает, что пришли именно мы, и не имеет никакого желания видеться именно с нами!
— Охотно склоняюсь к этой мысли. Она в точности совпадает с тем, что я думаю сам. Помнишь наше пари?
— Случайное совпадение! — пробормотал Морозини. — Ну и что будем делать? Поедем в Дижон?
— Не раньше, чем сделаем последнюю попытку разобраться во всем на месте. Если сэр Перси и на самом деле уехал, он же не взял с собой свою библиотеку… Мне бы хотелось в этом убедиться. И не позже, чем нынешней ночью.
Морозини ошеломленно уставился на друга.
— Не хочешь же ты сказать, что…
Лицо Адальбера осветила простодушная, чуть ли не ангельская улыбка.
— Вот именно что хочу! Хочу нанести визит в этот древний монастырь что-нибудь около часа ночи! Вот так-то, старина!
— С ума сошел?.. Как ты это сделаешь? Этот древний монастырь весьма надежно защищен, и потребуются как минимум кое-какие инструменты, чтобы тайно туда проникнуть…
— Ба! Любой археолог, достойный этого высокого звания, всегда имеет в своем распоряжении все необходимое…
Ну, скажем, набор инструментов, пригодных для самых разных нужд. И, добавлю, полезных в данном случае!
— В данном случае?.. А если сэр Перси никуда не уехал, а попросту окопался в своем жилище? Нас схватят и отправят в тюрьму! Не говоря уж о том, как нелепо и жалко мы будем выглядеть…
— Волков бояться — в лес не ходить! — нравоучительным тоном заметил Адальбер. — И еще: риск — благородное дело! А потом, ты же отлично знаешь: не настолько уж я неловок…
Это было еще мягко сказано. Альдо и впрямь хорошо был известен талант взломщика, которым обладал его друг в придачу ко многим достоинствам, необходимым для загадочной деятельности секретного агента, которым он охотно становился, если подворачивался случай. Как ему было забыть их первую встречу, когда в саду, примыкавшем к одному из особняков парка Монсо в Париже, Адальбер после ночного визита в кабинет некоего торговца пушками буквально свалился ему на голову со второго этажа! И после того — во время охоты за четырьмя драгоценными камнями с пекторали Великого Первосвященника сколько раз ловкие пальцы Видаль-Пеликорна приходили на помощь, если не окончательно решали дело!
— Либо сюда, либо в Дижон! — заключил археолог. — Может, все-таки попробуем?
— Попытка не пытка, — тоже пословицей ответил Морозини. — Раз уж мы здесь… Обитель сэра Перси, по крайней мере, ближе…
Они еще некоторое время простояли у входа в дом Кларка, словно надеясь, что кто-нибудь все-таки подаст хоть какие-то признаки жизни. Но на самом деле Адальбер все это время внимательно изучал и сам дом, и его окрестности.
— Я проберусь через сад и террасу, — в конце концов прошептал он. — Не может быть и речи о том, чтобы пройти через главный вход.
— Ты считаешь, что эти огромные окна будет легче открыть? А может быть, там есть еще и ставни? И если хозяин в отъезде, они должны быть закрыты…
— Никаких ставней там нет. Понимаешь, когда я захожу в дом кого-то из своих собратьев, меня всегда одолевает желание присмотреться ко множеству деталей: как запираются двери, есть ли сигнализация, можно ли забраться на крышу… Это всегда может пригодиться, — сладким голосом добавил он.
— Слава богу, твои собратья не все похожи на тебя, — заметил Морозини. — А если бы они вот так же охотились за тобой самим?
Наступил вечер. Как было условлено, они поужинали вместе с товарищами по приключениям минувшей ночи. Ужин оказался приятным, не более того. Альдо и Дуглас Макинтир думали о Лизе, а что до Мари-Анжелины, то она хотя и бурно выражала свою признательность тем, кто так старался ради ее спасения, на самом деле думала только о том, что ей вскорости придется покинуть эту волшебную страну, чтобы вернуться в зиму, вернуться к мирной жизни на улице Альфреда де Виньи, к местным кумушкам и к шестичасовым мессам в церкви Святого Августина.
— Может быть, мы все встретимся на Рождество в Венеции, — сказал ей в утешение Альдо. — Ив любом случае я твердо вам обещаю, Анджелина, что либо призову вас, либо явлюсь к вам сам, если нам понадобится ваша помощь!
Утешение было слишком слабым, План-Крепен сокрушенно вздохнула и бросила на князя укоризненный взгляд.
— Но я ведь так надеялась быть с вами, пока мы не дойдем до цели!
— Если бы мы только знали, сколько до нее еще добираться, до этой цели!.. Но будьте уверены: мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы Лиза как можно скорее вернулась ко мне…
Около часа ночи Морозини остановил машину под старой оливой, откуда ему было удобно наблюдать за подступами к дому, и выключил фары. Друзья договорились заранее о распределении обязанностей: Адальбер делает попытку проникнуть в дом, Альдо стоит на страже. Теперь они молчали. Видаль-Пеликорн сменил смокинг на черный свитер с высоким воротником, вместо лакированных туфель надел пару крепких башмаков на каучуковой подошве, не позабыл о перчатках и спрятал свою буйную соломенную шевелюру под кепкой, надвинутой на самые брови. Повесив на плечо небольшую сумку с набором нужных ему инструментов, он кивнул другу в знак прощания и побежал к древнему монастырю, производя не больше шума, чем кошка на своих мягких лапах. Альдо смотрел, как он ловко взбирается на стену, как исчезает в саду… Когда Адальбера совсем не стало видно, принялся ждать, и ожидание это, как ему показалось, затянулось до бесконечности. Сидя в машине с поднятым капотом, он курил одну сигарету за другой, проклиная свою роль караульного и с отчаянием думая о том, как там Адальбер в одиночку борется с неизвестностью в этом чужом доме, почему-то теперь представлявшемся ему враждебным. Загасив пятую сигарету, он, уже не в состоянии сидеть без движения, вышел из машины, постарался закрыть за собой дверцу так, чтобы она не хлопнула, и сделал несколько шагов по направлению к воротам. Все было спокойно, ничто ни в саду, ни в доме не шевельнулось. Царила такая мертвая тишина, что можно было подумать, он очутился на необитаемой планете… Тишина эта была нестерпимой, и князь со смутным облечением услышал донесшиеся издалека звуки колокола, звонившего утреню в монастыре, стоявшем на дороге в Вифанию и Иерихон…
Усевшись под масличным деревом напротив стены, окружавшей сад, Альдо хотел было закурить, но сигареты кончились, его пальцы нащупали пустоту, и он чуть было не выбросил со злости драгоценный золотой портсигар с выгравированным на нем гербом рода Морозини. Но вовремя спохватился и ограничился тем, что тихонько выругался: нервозность давала о себе знать.
Но наконец над стеной возник темный силуэт того, кого он ожидал с таким нетерпением. Адальбер спрыгнул на землю, и у Альдо с души свалился тяжкий груз. Он побежал навстречу другу.
— Долго же ты там был!
— Если хочешь, я могу дать тебе несколько уроков того, как проникать в дома, куда тебя не приглашали, и тогда ты узнаешь: если хочешь действовать по всем правилам, это требует внимания, а значит — и времени.
— Согласен, только отложим это на потом, а пока скажи — ты нашел книгу? У меня сложилось ощущение, что ты успел прочесть ее всю — с начала до конца!
— Ах, если бы нашел!..
— Ее там нет?
— Нигде. Я обыскал всю библиотеку, не только то место, где ей полагалось бы стоять, но — увы… Я искал по всему дому, представляешь, даже в спальне сэра Перси: вдруг, думаю, он держит ее на ночном столике…
— Как ты решился?
— А что тут особенного? В доме пусто, как у бедняка в кармане… Ладно, поехали!
Говорить больше было не о чем. Друзья молча сели в машину, Альдо — за руль, Адальбер рядом, и помчались по темной дороге назад, в отель.
На следующее утро госпожа де Соммьер, Мари-Анжелина, Морозини и Видаль-Пеликорн выехали на автомобиле из Иерусалима в Яффу, чтобы погрузиться там на яхту барона Луи Ротшильда. Корабль должен был доставить мужчин в Триполи, откуда они поедут дальше на «Таурус-экспрессе», а дам — в Ниццу, где маркиза решила задержаться на некоторое время.
— Там все-таки не так грустно, как в Париже, — со вздохом сказала она. — После такого солнца мне совсем не хочется мокнуть под дождем в парке Монсо… Пусть уж там деревья плачут пока без меня…
А солнце действительно радостно сияло, рассыпая сверкающие искры по темно-синей глади Средиземного моря. Не отрывая взгляда от постепенно удалявшихся древних минаретов Яффы, Альдо чувствовал, как рвется какая-то связь между ним и покинутой им страной, и чувство это никак нельзя было бы назвать приятным. Да, конечно, в письме Лизы говорилось, что ее нет больше в Святом городе, и ему хотелось этому верить, но он вовсе не был убежден, что жену, как обещал Гольберг, вообще вывезли за пределы Палестины, а не держат где-то в пустыне, подальше от песков и скал этого изумительного берега… Он снова сказал себе: однажды — и так скоро, как это только возможно! — им все-таки придется вернуть ему Лизу, — но это было слабым утешением. Все равно оказалось чертовски тяжело оставлять эти такие странные края, имея лишь смутную надежду добиться победы вдали от них!




Часть вторая
ПРОРИЦАТЕЛЬНИЦА



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100