Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 12 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн


Предыдущая страница

12
АРАБКА

Когда они приблизились к бывшему монастырю, кругом стояла холодная и безмолвная ночь. Казалось, вся природа затаила дыхание в ожидании драмы. Высоко в небе стояла безупречно круглая, как на японской гравюре, луна, и от высоких деревьев на Масличной горе ложились на землю причудливые тени, придавая пейзажу фантасмагорический и несколько зловещий оттенок.
Как и прошлый раз, когда они сюда приезжали, Морозини остановил машину вдалеке и спрятал ее за деревьями; отсюда начинался небольшой спуск, по которому можно было двигаться с включенным мотором.
— Высший класс! — оценил Видаль-Пеликорн. — Если в доме кто-нибудь слышал шум мотора, он подумает, что машина едет в сторону Иерихона.
— Именно на это я и рассчитывал. Как видишь, сэр Перси еще не лег: в библиотеке горит свет. В его возрасте люди спят немного: я даже не представлял себе, как это я смогу направить луч электрического фонарика прямо в перепуганное лицо внезапно разбуженного калеки.
— Мы, как я погляжу, по-прежнему галантны? Но мы все-таки не дойдем до того, чтобы звонить?
— Идиот! — проворчал Альдо, передернув плечами. — Мы войдем именно тем способом, который так хорошо тебе удается. Показывай дорогу! Готовы, Эзекиель?
— На все, князь! Я вам уже это сказал.
И в руке подростка внезапно блеснул пистолет, вещественное доказательство того, что служение Иегове вовсе не отменяет инстинкта самосохранения.
— Уберите это пока! Может быть, позже и придется им воспользоваться.
Трое ночных посетителей, один за другим, перебрались через стену и бесшумно, словно кошки, подкрались к подножию той самой террасы, с которой несколько месяцев тому назад Альдо с Адальбером любовались великолепным солнечным закатом, пылавшим над Иерусалимом.
Просторная комната была залита мягким светом и дышала вечерним покоем и уютом. Да и в самом деле, разве могло существовать более мирное зрелище, чем этот старик, сидевший в большом кресле у письменного стола — кресло на колесах сейчас стояло в сторонке. Старик, перебиравший какие-то заметки, время от времени поглядывая на красивую молодую женщину, которая, полулежа на диване, потягивала шампанское и была хороша как никогда в темно-синем бархатном платье, украшенном лишь трижды обвивавшей хрупкую шейку жемчужной нитью. Других драгоценностей на ней не было, если не считать пары серег с великолепными грушевидными жемчужинами.
Если при виде Хилари друзья удивились, то удивились не столько тому, что она расположилась здесь, как у себя дома, — они ведь уже раньше догадались, что ее таинственным заказчиком был именно сэр Перси, — сколько тому, что она все еще здесь! Разве не логичнее было бы для нее, запрятав свою пленницу в надежное место, вскочить в первый же поезд или на первый же подвернувшийся корабль, идущий в любом направлении, лишь бы убраться подальше отсюда? Так нет же, она преспокойно разлеглась на диване, потягивая шампанское и улыбаясь мужчине, который как раз в эту минуту поднял свою прекрасную голову и окинул грациозную фигурку таким взглядом, что у невидимых наблюдателей не осталось ни малейшего сомнения в природе его чувств: это был взгляд бесконечно влюбленного и вместе с тем беспредельно счастливого человека.
— А я-то думал, — еле слышно прошептал Альдо, — что она могла оказаться еще одной его внебрачной дочерью, или, может быть, племянницей, или…
— …или любовницей! — закончил за него Адальбер. — Может быть, он вовсе и не парализован, как все считают!
— Но ты же сам мне говорил, что он уже много лет прикован к инвалидной коляске… Если память меня не подводит, после какого-то несчастного случая на раскопках?
— Тише! — перебил их Эзекиель. — Она что-то говорит!
В самом деле, Хилари только что нарушила свою соблазнительную позу, поднялась с дивана и, подойдя к сэру Перси, обвила его шею рукой.
— Вы ведь знаете, миленький мой, — сказала она, — что завтра на рассвете я уезжаю. Дайте мне взглянуть на них в последний раз!
Персиваль Кларк повернул голову и потянулся губами к обнимавшей его обнаженной руке.
— Мне бы очень хотелось оставить их вам, любовь моя, потому что вы вполне их заслужили, но я слишком долго их искал… Я верю в могущество, которое эти камни дарят тому, кто умеет говорить на их языке.
— О, мне хорошо известны ваши таланты медиума!.. Но ведь говорят, будто эти камни могут принести несчастье?
Только женщинам, потому что они видят в этих изумрудах всего лишь редкостное украшение. Бог дал их мужчине, и только мужчина может иметь с ними дело… И то не всякий! Не каждому это дозволено! — надменно прибавил он.
— Тем не менее я принесла их вам и со мной не случилось ни малейшей неприятности. Так вы покажете их мне еще разочек? Признаюсь, что красота этих изумрудов меня завораживает. У них такой необычный, такой насыщенный цвет!
В голосе молодой женщины внезапно прозвучала настолько очевидная страсть, что старик-археолог не удержался от улыбки.
— С каким жаром вы говорите, дорогая моя! Я даже не уверен, благоразумно ли будет доставать их?
— Вполне! Я обещаю вам, что смогу себя сдержать! Сэр Перси откатился в своем снабженном колесиками кресле к одному из стеллажей с книгами, открыл нижнюю дверцу шкафа, сунул руку внутрь, и внезапно выдвинулся спрятанный в резьбе ящичек: в нем на черной бархатной подушке покоились изумруды. Старик с оттенком даже какой-то почтительности взял в каждую руку по драгоценному камню и, не закрывая потайного ящика, оттолкнулся, чтобы вернуться вместе с креслом к большой мраморной плите, лежавшей на каменных львах и служившей ему письменным столом. Изумрудов, зажатых у него в кулаках, не было видно. Опершись локтями на подлокотники кресла, закрыв глаза, он застыл в неподвижности, бессознательно приняв торжественную позу Первосвященника. Хилари, не в силах дольше терпеть, раздраженно воскликнула:
— У вас еще будет Достаточно времени для того, чтобы испытать их силу! Дайте их мне! Мне до того хочется к ним прикоснуться!
Словно нехотя и даже как будто бы через силу, Персиваль Кларк разжал руки и протянул ей изумруды на раскрытых ладонях. Молодая женщина жадно схватила камни.
Потом, осторожно держа изумруды кончиками пальцев, повернула их, чтобы полюбоваться их игрой в свете большой бронзовой лампы, стоявшей на мраморе стола.
— Поразительно! Какое великолепие! И посмотрите, как мне идет этот роскошный цвет!
Она подошла поближе к старинному зеркалу, стоявшему на столике с гнутыми ножками, и, приложив изумруды к лицу, справа и слева, залюбовалась собой. Но голос сэра Перси, внезапно сделавшийся резким и отрывистым, вернул ее к действительности:
— Я не знаю ни одной женщины, которой не были бы к лицу эти камни, и именно это делает их такими опасными. Сейчас же отдайте мне изумруды!
— О, можно еще только одну минуточку подержать их?.. Они так восхитительно смотрятся!
— Да, но с такими драгоценностями не играют. Верните их мне. И побыстрее!
На этот раз просьба прозвучала несомненным приказом. Лицо археолога словно окаменело, и властное пламя его взгляда, казалось, обжигало ту, на кого он смотрел. Она нерешительно повела плечами, как будто старалась прогнать неловкость, но, укрощенная, неохотно направилась к протянутой руке. Именно эту минуту Альдо и выбрал для того, чтобы появиться на подмостках. Окно оставалось приоткрытым, и он, одним прыжком перемахнув через подоконник, оказался в комнате как раз вовремя для того, чтобы выхватить изумруды, которые в это мгновение переходили из одних рук в другие.
— Мне кажется, — холодно произнес он, — что никому из вас двоих они не принадлежат. Так позвольте же мне вернуть их тому, кому они принадлежат по праву! — прибавил он, спокойно опуская камни к себе в карман.
Принадлежат по праву? — повторил за ним, казалось, нисколько не удивленный его появлением сэр Перси. — Хотелось бы мне знать, о ком, по вашему мнению, может идти речь? Думаю, уж никак не о том еврейском негодяе, который вчера поплатился за свою алчность?
— Речь идет о народе Израиля… Если только вы не собираетесь опротестовывать права наследников пророка Илии! Что же касается раввина, убитого вчера по вашему приказу, ему они были нужны для того, чтобы придать своим соплеменникам больше могущества, и это, в конце концов, цель достаточно благородная, пусть даже о средствах, которыми он воспользовался для того, чтобы заполучить камни, этого никак не скажешь. Но в этом отношении вы ничем не лучше его! Где сейчас княгиня Морозини, моя жена?
— Понятия не имею… О, да вы явились ко мне с целым отрядом! — прибавил сэр Перси, увидев Адальбера, за которым следовал Эзекиель с пистолетом в руке; последний бросился к Хилари, направившейся к гонгу с явным намерением позвать лакея Фарида. — Очень рад снова вас увидеть, дорогой коллега!
— Подумать только, а я-то считал вас порядочным человеком! — вздохнул Адальбер, связывая молодую женщину шнуром от занавески. — Простите, дорогая моя, — галантно сказал он, обращаясь к ней, — но, когда имеешь дело с вами, никакие меры предосторожности лишними не покажутся.
— Вы что же, думаете окончательно подчинить меня себе при помощи этого обрывка веревочки? — со смехом отозвалась молодая женщина. — Даже и не мечтайте, милый Адальбер! От этих уз я избавлюсь еще быстрее, чем от тех, которыми вы намеревались навеки соединить наши жизни.
Не без некоторых внутренних противоречий, дорогая моя. Теперь я могу вам признаться в том, что не так-то легко отказаться от той приятной жизни, какую я веду. Выбрав вас, я рисковал потерять моего верного Теобальда, настоящую жемчужину среди слуг. И над этим еще стоило поразмыслить…
— Бросьте трепаться! Я же знаю, что вы до безумия влюблены в меня…
— Был, дорогая моя, был влюблен! Видите ли, я, может быть, иногда произвожу впечатление медлительного человека, но мне случается и довольно быстро соображать. Поэтому я без малейших переживаний передам Марго-Сороку в руки полиции любой страны, какая заинтересуется вами.
Она презрительно пожала плечами.
— Вы по-прежнему верите в эти дурацкие сказки?
— Не такие уж они дурацкие! Более того, в этой самой комнате существует доказательство того, что вы и эта загадочная особа — одно и то же лицо…
И тут Эзекиель, потеряв терпение и не в силах дольше слушать это, с его очки зрения, пустое любезничанье, внезапно взорвался.
— Хватит болтовни! — рявкнул он, поочередно наводя пистолет на молодую женщину и на старика. — Я хочу знать, кто убил рабби Абнера! И не вздумайте говорить мне, что это дело рук каких-то там арабов! Они были всего лишь исполнителями, а я хочу знать, кто отдал им приказ его убить. Вы? Или вы?
— Он, конечно, — сказал Морозини. — Перед тем как бросить нас связанными у Силоамской купели, эта женщина сказала нам, что действует по приказу, и, поскольку изумруды были здесь…
Ну, так мы заставим его говорить! — яростно выкрикнул мальчик, решительно надвигаясь на сэра Перси. — И я могу вам поклясться в том, что он признается…
Эзекиель ошибался, если думал таким образом запугать свою будущую жертву. Вместо того чтобы прийти в ужас, археолог лишь расхохотался и, внезапно повысив голос, произнес:
— Вам достаточно того, что вы успели здесь сейчас услышать, капитан?
В то же мгновение раздалась пронзительная трель свистка, и одновременно с этим из-за книжного шкафа вышел офицер военной полиции, а из соседней комнаты появились двое солдат. Еще четверо ворвались в комнату, перепрыгнув через перила террасы, выходящей в сад.
— Вполне достаточно, сэр Перси, для того, чтобы признать, что вы были правы, попросив охранять вас сегодня ночью. Эй, вы там, бросайте оружие!
Альдо, Адальбер и Эзекиель не успели и глазом моргнуть, как их, несмотря на протесты и возмущение, обыскали с ног до головы, и особенно свирепо это проделали с мальчиком, на которого в заключение надели наручники. И, разумеется, у Морозини, помимо револьвера, сразу же обнаружили изумруды, которые капитан тотчас почтительно положил на письменный стол сэра Перси.
— Вот ваше имущество, сэр! И мои поздравления! Несомненно, речь идет о недавней находке, которая послужит к еще большей славе Великобритании!
— Скажите-ка мне, капитан, — вмешался кипевший яростью Альдо, — у вас что, уши заложило? Вы же все слышали!
Офицер смерил его надменным взглядом, достаточно ясно продемонстрировав тем самым уровень собственного интеллекта.
— Не думаю, мой мальчик! Что за вопрос?
— Во-первых, я вам не мальчик! Я — князь Морозини, из Венеции, эксперт международного класса по старинным драгоценностям, а этот господин, которого вы задержали, — известный французский археолог Адальбер Видаль-Пеликорн. Во-вторых, что касается молодого человека…
— Он еврей… Это совершенно очевидно!
— Надо же, до чего вы наблюдательны! Прибавлю, что, если вам хочется узнать о нас побольше, вам не помешало бы обратиться за сведениями в Скотланд-Ярд, к нашему другу Гордону Уоррену, начальнику полиции…
— Мы находимся на оккупированной территории и Скотланд-Ярду не подчиняемся… И потом, я все видел собственными глазами!
— Но похоже, что вы при этом ровно ничего не слышали! Именно потому я и спрашивал, все ли у вас в порядке со слухом! Я обвинил этого человека в том, что он приказал прошлой ночью убить у Силоамской купели раввина Абнера Гольберга, который был правой рукой Великого Раввина Палестины…
— Если бы там убили какого-то раввина, это уже было бы известно. Евреи бы вопили, как недорезанные свиньи…
— Я, как вы удивительно точно подметили, тоже еврей, — воскликнул Эзекиель, — и я буду кричать еще громче недорезанной свиньи, возмущаясь вашим английским правосудием! Этот человек — убийца…
— …а эта женщина — международная преступница, воровка, известная под именем Марго-Сороки, — подхватил Адальбер, — и прибавлю, что они вдвоем держат в качестве заложницы княгиню Лизу Морозини, жену моего друга и дочь крупнейшего швейцарского банкира. Кроме того, у нас есть все основания опасаться за жизнь Лизы Морозини, если ее не найдут в самое ближайшее время!
Этот поток сведений, казалось, пробил броню уверенности капитана. И, похоже, особенно последняя из сообщенных ему подробностей.
— Дочь крупнейшего швейцарского банкира? И кого же именно?
— Морица Кледермана, из Цюриха. Вам это имя что-нибудь говорит? — пожав плечами, бросил Альдо.
Он плохо представлял себе, каким образом подданный Швейцарии мог заинтересовать англичанина, который только что высокомерно отмел упоминание об одном из руководителей Скотланд-Ярда. Офицер снизошел до разъяснений:
— У меня в Цюрихе живет бабушка, и я иногда ее навещаю. Там этого человека очень хорошо знают. Так значит, Мориц Кледерман — ваш тесть?
— Лучше суть вопроса изложить просто невозможно. И прибавлю к этому…
Тем временем сэр Перси, раздосадованный тем, что эти переговоры велись уже значительно более любезным тоном, не выдержал и резко перебил собеседников:
— Каковы бы ни были семейные связи этого Морозини, капитан Хардинг, он от этого не перестает представлять собой серьезную угрозу для меня, в чем вы только что смогли убедиться лично, наблюдая из своего укрытия за сценой, которая здесь происходила. Напоминаю, капитан, что я обратился к вам для того, чтобы вы меня от него защитили. Так что давайте не будем отступать от темы… и для начала освободите мисс Доусон!
Разумеется, сэр Перси — ответил капитан, исполняя его просьбу, — но поймите, что я должен прояснить кое-какие вопросы. Только что были выдвинуты достаточно серьезные обвинения, и я нисколько не сомневаюсь в их полной абсурдности в том, что касается вас, но насчет этой молодой дамы мне хотелось бы узнать немного побольше.
— Эта дама — моя близкая подруга, и я за нее ручаюсь!
— Не спорю. Тем не менее мне хотелось бы понять, почему ее только что назвали международной воровкой? Более того, этот человек утверждал, что прямо здесь существует некое доказательство. Поймите, всегда можно оказаться жертвой обмана даже со стороны лучшего друга, и мне хотелось бы увидеть доказательство, о котором шла речь.
— О, за этим дело не станет, — заверил его Адальбер, который начал подозревать, что этот капитан Хардинг, со всеми его расшаркиваниями и угодливостью, не так глуп, как можно было предположить по первым его словам. Упоминание о Морице Кледермане затронуло тайную струнку, упрятанную глубоко под броней его британского высокомерия; возможно, дело объяснялось примесью швейцарской крови, соединившейся с ностальгическими детскими воспоминаниями о каникулах, проведенных у бабушки, молочном шоколаде и пастушеских мелодиях. — Не угодно ли вам попросить хозяина дома передать вам ключи от этой витрины? — продолжал он, указывая на самую дальнюю, если смотреть от большого окна, витрину.
Кларк, на вид совершенно спокойный, достал из кедровой шкатулки маленький ключик и молча протянул его офицеру. Тот подошел к витрине, открыл ее и вопросительно посмотрел на присоединившегося к нему Адальбера.
— Знакомы ли вы с коллекцией Сиракузского музея, капитан? Нет? Что ж, меня это нисколько не удивляет. Обычно люди знают или думают, что знают, потому что окинули коллекцию взглядом, утомленным избытком прекрасного, еле передвигаясь на уставших ногах по залам музеев Рима, Флоренции, Венеции или Неаполя. Тем не менее те, кого интересует греческое искусство, наверняка назовут этот музей одним из наиболее значительных во всей Италии. Но только те, кто увлечен этим периодом, и настоящие знатоки — они действительно прекрасно его знают, а эта молодая дама принадлежит к числу знатоков. Взгляните на эту золотую пряжку для пояса с изображением головы Геракла и Немейского льва, датируемую IV веком до Рождества Христова! — И Адальбер, протянув руку, вытащил из витрины маленькую, но восхитительно сделанную штучку и положил ее на ладонь Хардингу. — Три или четыре года тому назад ее украла из музея вместе с несколькими другими безделушками женщина, которую газеты прозвали Марго-Сорокой и которую вы сейчас видите перед собой!
— Это просто возмутительно! — выкрикнула молодая женщина. — Как только у вас хватает наглости меня в этом обвинять! Я не имею ничего общего с той, о ком вы говорите, а что касается этого предмета…
— Может быть, сэр Перси расскажет нам, как эта вещь к нему попала? — спросил Видаль-Пеликорн, поворачиваясь к старику. Но если он рассчитывал его смутить, то жестоко ошибался. Тот даже одарил его довольно-таки презрительной улыбкой.
— О, все очень просто: я ее купил. И, между прочим, очень дорого заплатил одному странному типу, который явился ко мне однажды вечером в Каире, где я читал лекции. Признаюсь, я не поинтересовался происхождением вещи, и, наверное, мне можно было бы поставить это в вину, но я был настолько очарован красотой пряжки, что купил ее, не торгуясь.
В самом деле, вы купили ее у мужчины? Да еще к тому же «странного» типа? — насмешливо переспросил Адальбер. — Я не сомневаюсь, что, если бы попросили вас его описать, вы побаловали бы нас в высшей степени живописным портретом. Но я думаю, что таинственным персонажем скорее всего была наша милая Хилари: поскольку пряжка была у нее, она вам ее и принесла. Впрочем, я совершенно уверен, что, если хорошенько поискать, — прибавил он, снова приглядываясь к витрине, — мы нашли бы здесь и другие украденные ею вещи. Не говоря уж о двух изумрудах, еврейских камнях, называемых «Свет» и «Совершенство», которые сэр Перси поспешил засунуть к себе в карман, как только вы отобрали их у князя. И которые тем не менее в действительности принадлежат последнему, и нам стоило нечеловеческих усилий привезти их в Иерусалим…
— Привезли потому, что они должны были послужить выкупом за мою жену! — взорвался Альдо, чье терпение окончательно истощилось. — Пока мы с вами здесь разглагольствуем, она, может быть, умирает в какой-то дыре, куда ее упрятала .эта мерзкая женщина! Я требую, — вы слышите, капитан? — требую, чтобы вы исполнили свой долг честного человека, чтобы вы арестовали эту женщину и чтобы…
— Минуточку! Одну минуточку! — прервал его Хардинг. — «Эту женщину»! Вы только так ее и называете. Но ведь у нее же есть какое-то имя…
— Разумеется, имя у нее есть, — спокойно сказал сэр Перси. — Это достопочтенная Хилари Доусон.
— А вот это чудовищная ложь!
В отличие от всех, кто входил в эту комнату до него, лейтенант Дуглас Макинтир вошел через дверь и в сопровождении Фарида. И сделал это в самую подходящую минуту для того, чтобы успеть услышать конец фразы.
— Как это — ложь? — загремел старый археолог. — И прежде всего, вы-то сами кто такой?
Шотландец, исправляя упущение, назвал свое имя, звание и должность, но, не желая терять преимущество, доставшееся ему благодаря его внезапному появлению, немедленно продолжил:
— Я прекрасно знаком с достопочтенной Хилари Доусон, служащей Британского музея, потому что она дружит с моей тетей Арабеллой с тех пор, как они вместе учились в школе. Это очаровательная седая дама в пенсне, и лет ей, должно быть, никак не меньше, чем моей тетушке, то есть под шестьдесят.
— Что за чушь! — завопила та, кого теперь уже никто и не знал, как называть. — Я — единственная и подлинная Хилари Доусон…
— А моя тетя Арабелла — королева Виктория? — предположил Макинтир, уставившись на нее своими круглыми глазами. — Я допускаю, что ее именем пользоваться очень удобно, поскольку она нигде не бывает, кроме музея, где занимается коллекцией фарфора, и своего маленького домика в Кенсингтоне, где живет с дюжиной кошек. К тому же она донельзя скромная, робкая и незаметная особа. Она никуда не ходит и практически ни с кем не видится. Она бы очень удивилась, узнав, что некая авантюристка ведет под ее именем очень бурную жизнь по всему свету.
— В таком случае, мисс, не угодно ли вам будет сказать мне, кто вы на самом деле такая? — обратился Хардинг к молодой женщине.
— Царица Савская! — передернув плечами, ответила та. — Подобно ей, я каждый раз, как приезжаю в Палестину, привожу с собой сокровища. Не так ли, дорогой Перси?
Впервые за все время тот выглядел растерянным. Альдо задумался над тем, действительно ли он принимал все, что рассказывала о себе его любовница, за чистую монету, или готовился разыграть комедию.
— Не знаю, — прошептал старик, проводя дрожащей рукой по лбу. — Откуда я мог знать, что вы не та, за кого себя выдаете? Я лет тридцать не был в Британском музее.
— Но ведь вы, — вмешался Морозини, который начал склоняться к гипотезе комедии, — соглашались на то, чтобы она приносила вам краденые предметы? И не вздумайте говорить, что это не вы пустили ее по нашему следу, как только мы начали искать «Свет» и «Совершенство»…
— Я сам уже так давно их ищу!
— Кипрос тоже искала их! Ваша дочь, которую убили ваш друг Халед и его сыновья! Может быть, они даже сделали это по вашему приказу, поскольку вы явно не потребовали у правосудия покарать их!
— Нет! Не говорите так! Я любил Кипрос, но… Халед и его сыновья — все равно что ветер в пустыне: могут скрыться, не оставив ни малейшего следа… Я знаю, что они люди алчные и жестокие, но…
— Но, пока вы хорошо им платили, они верно служили вам? Вот только именно этим людям ваша подруга «Хилари» передала Лизу, мою жену? В таком случае, если хотите, чтобы я вам верил, скажите мне, куда они ее увели. А если не скажете и если с ней случится несчастье, я буду считать, что вы в этом виноваты, и клянусь честью своего рода, что убью вас!
— Успокойтесь, сэр! — перебил его Хардинг. — Не следовало бы высказываться в таком роде в моем присутствии!
— Знали бы вы, до чего мне это безразлично! Если я не найду Лизу живой, у меня больше не останется никакого смысла в жизни, кроме мести!
Персиваль Кларк пристально поглядел в глаза Морозный, потом, обернувшись к стоявшей рядом с ним молодой женщине, попросил:
— Хилари, скажите ему, где она! Ее смерть никакой пользы вам не принесет. Я очень огорчен тем, что с вами приключилось, потому что вас сейчас арестуют, но я позабочусь о том, чтобы найти для вас самого лучшего адвоката…
Внезапно в глазах молодой женщины вспыхнул неукротимый гнев.
— Вам самому понадобится хороший адвокат! Вы что же думаете, если меня будут судить, то я стану молчать? Я-то никого не убивала, потому что я всегда всего лишь действовала по вашим указаниям, и у меня на руках нет крови, а вы теперь, когда все открылось, изображаете из себя Понтия Пилата! Умываете руки, свалив все на меня? Ну, нет, я на это не согласна!
— Согласны вы или нет, — заорал Альдо, окончательно потерявший контроль над собой, — мне до этого дела нет. Я хочу знать, где моя жена!
Хилари, внезапно утратив всякое высокомерие, посмотрела на этого доведенного до отчаяния человека с выражением, которое можно было бы даже счесть за сочувствие.
— Понятия не имею! — вздохнула она. — И очень прошу вас мне поверить. Сыновья Халеда должны были отвезти ее в надежное место и держать там до тех пор, пока я не окажусь за пределами страны. Сэр Перси должен был известить их об этом. Но им было приказано не причинять ей никакого вреда…
— Не причинять ей вреда? — с горечью переспросил Альдо. — Вы, наверное, ничего не знаете о том, как эти же самые люди убили набатеянку Кипрос, несмотря на то что она была дочерью их хозяина?
Но молодая женщина не успела ответить. Заметив, что охранявшие его полицейские с живейшим интересом прислушиваются к спору, Эзекиель выбежал на террасу и, опершись на перила руками, закованными в наручники, выпрыгнул в сад…
— Бегите за ним, стадо идиотов! — взревел капитан и, подбежав к перилам, стал судорожно обшаривать взглядом темноту ночи, ставшую еще более непроницаемой оттого, что луна теперь скрылась за тучами. — И приведите его назад, или вам не поздоровится!
Трое полицейских, в свою очередь перепрыгнув через перила, тоже растворились в ночи, но их начальник, взбешенный этим внезапным побегом, никак не мог успокоиться. Вернувшись в библиотеку, которая теперь казалась ему ненадежной и опасной территорией, он попытался обрести более твердую почву под ногами.
— Ну все, с меня хватит! — заявил он. — Ваши истории становятся все более запутанными, и я намерен со всем этим покончить. Мисс, вы арестованы именем короля, а остальные пойдут со мной… чтобы я мог допросить их в моем кабинете…
— Вы и меня собираетесь арестовать? — поинтересовался сэр Перси.
Офицер несколько мгновений задумчиво разглядывал парализованного старика.
— Вас пока нет, но вы должны, сэр, оставаться в моем распоряжении… И, возможно, вам следует позаботиться о том, чтобы найти для себя адвоката.
— Здесь? Но я здесь ни одного приличного адвоката не знаю…
— Тем не менее вы находили, что для меня они достаточно хороши? — с горечью заметила молодая женщина. — И вы еще говорили, будто любите меня?
Я говорил правду, и мне кажется, что и сейчас ничего не изменилось. Вы ведь тоже так говорили, и тем не менее, как только дела пошли не так гладко, как предполагалось, вы немедленно стали выступать против меня?
— Милый мой, — со смехом ответила она, — думаю, пора вам наконец кое-что узнать. У нас с вами было несколько довольно приятных моментов, и вы хорошо платили мне за те штучки, которые я вам приносила. Вот и вся правда обо мне, потому что, если хотите знать, в жизни я люблю всего две вещи: драгоценности и деньги. Такая любовь требует очень многого и оставляет очень мало места для всего остального. Князь Морозини мог бы вам это объяснить не хуже меня самой…
— Нет, — возразил Альдо. — Деньги интересует меня только как средство что-то получить, а моя страсть — согласен, истинная страсть — к прославленным драгоценностям никогда не заглушала биения моего сердца. Все мои богатства ничто в сравнении с любовью моей жены! И мне вас жаль!
— Не трудитесь меня жалеть! И, знаете ли, хоть я и не ясновидящая, но могу точно вам предсказать, что, прежде всего, недолго просижу в тюрьме. И потом, что рано или поздно мы с вами еще встретимся! И с вами тоже, дорогой Адальбер! Я сохранила самые лучшие воспоминания о наших совместных странствованиях…
— Ладно, все, хватит! — перебил ее капитан. — А я могу вас заверить, что вы отправитесь в тюрьму, и если только ваша вина в убийстве будет доказана, то и на виселицу, так-то вот, красавица моя!
— А что вы собираетесь делать с князем и его другом? — спросил Дуглас Макинтир, который за все последнее время не произнес ни слова.
— Вы разве не слышали, лейтенант? Я намерен увести их с собой, чтобы допросить…
— В таком случае я пойду с вами. Я достаточно осведомлен обо всей этой истории, чтобы дать вам разъяснения, а кроме того, я хочу, чтобы вы разобрались с этим Халедом и его сыновьями, которые, на мой взгляд…
— Может, вы думаете, что я плохо знаю свое дело? — рявкнул капитан. — Я сделаю все, что должен сделать, но с удовольствием выслушаю и вас! Ах, да, пока не забыл: сэр Перси, эту золотую пряжку я возьму с собой, чтобы кое-что выяснить насчет нее. Кроме того, я хочу, чтобы вы отдали мне то, что эти господа называют «Светом» и «Совершенством»! Мне кажется, что и об этих камнях мне предстоит немало узнать!
Старый археолог, внезапно смертельно побледневший, привел в действие механизм потайного ящичка, достал изумруды, полюбовался ими на свет, как недавно делала Хилари, и, прежде чем протянуть камни офицеру, на мгновение зажал их в руке.
— Вот они! Берите! Может быть, хотя бы вам они не причинят зла…
Хардинг, пожав плечами, сунул камни себе в карман так же равнодушно, как убрал бы носовой платок.
— Вздор! Я никогда не был суеверным!
— Я так и думал! Для этого надо быть немного поумнее! Вы не хотите попрощаться со мной, Хилари?
— А в этом есть необходимость?
— Думаю, да…
— Ну, тогда прощайте, Перси! — равнодушно произнесла молодая женщина, которой в это время один из солдат помогал закутаться в накидку из того же темно-синего бархата, что и платье, но на белой атласной подкладке…
И вышла, не обернувшись…
В ту ночь еще долго после того, как все посетители покинули бывший византийский монастырь, на письменном столе сэра Персиваля Кларка горела лампа. Все время, какое потребовалось на то, чтобы написать три письма, одно из которых оказалось очень и очень длинным…
Допросы, которые вел в штаб-квартире военной полиции капитан Хардинг, ставший неприступным и подозрительным, словно средневековый инквизитор, затянулись чуть ли не до утра, и в конце концов Морозини и Видаль-Пеликорн вынуждены были признать, что их собеседник был, пожалуй, не так глуп, как им показалось поначалу, пока он окружал сэра Персиваля Кларка почтением, граничившим с угодливостью. Теперь он выглядел именно тем, чем и был на самом деле: хороший полицейский, может быть, без озарений, но, по крайней мере, умеющий слушать. Что не всегда оказывалось легким делом из-за нетерпеливого Дугласа, которому так хотелось поскорее вызволить своих друзей из всех неприятностей, что он поминутно и чаще всего некстати вмешивался в разговор.
И все-таки именно благодаря ему им обоим разрешили вернуться в гостиницу, оставив в полиции паспорта, хотя и запретили покидать гостиницу «Царь Давид» вплоть до новых распоряжений: поскольку Дуглас мог подтвердить многое из того, что говорил Альдо, он ручался за правдивость рассказа обоих друзей. А главное, он потребовал — положение, которое он занимал в генеральном штабе, давало ему преимущество над старшим по званию, но занимавшим не такую важную должность офицером — немедленно начать розыск Лизы Морозини. И даже потребовал этого с таким пылом, что капитан раздраженно бросил ему:
— А вы вполне уверены, лейтенант, в том, что не влюблены в эту даму?
— Да… Но я глубоко уважаю ее! — самым серьезным тоном ответил тот.
Хардинг перевел насмешливый взгляд на Морозини:
— И вы говорите это при ее муже? Я-то думал, будто все итальянцы ревнивы.
— Мы никогда не ревнуем беспричинно, — сухо произнес Альдо. — И я помню лишь о глубоком уважении к ней. Когда мою жену похитили в первый раз, лейтенант Макинтир сделал все возможное и невозможное для того, чтобы помочь мне ее найти. С моей стороны было бы очень глупо обижаться на такое преданное и такое рыцарское отношение.
— Думаю, у вас красивая жена? Морозини, выведенный из терпения, вспылил:
— Да, очень красивая! Но речь идет не об этом!.. Мы должны найти ее живой, понятно вам, капитан? С ума можно сойти от того, как вы обсуждаете ее внешность в то время, как она подвергается, может быть, ужасным пыткам в руках этих зверей, убивших Кипрос. Сделайте же что-нибудь, не то я шкуру с вас спущу, капитан, и, если потребуется, дойду до самого короля Англии!
— Вы мне угрожаете?
— Воспринимайте это как вам будет угодно! Если моя жена погибла…
Альдо не смог договорить: его душили слезы, и он, уже в не силах сдерживаться, с помощью встревоженного этим припадком горя Адальбера рухнул на свое место. Тем временем Дуглас, со своей стороны, бурно негодовал, и Хардинг понял, что зашел слишком далеко. Впрочем, он не счел нужным извиниться.
— Я вам уже сказал, что свое дело знаю. Мы дали телеграмму на пост в Хевроне. Они пошлют людей в Эйн-Геди и обыщут деревню. И, если княгиня там…
— Они избавятся от нее тем или иным способом! — воскликнул Альдо. — Позвольте нам с Адальбером туда поехать!
— Об этом и речи быть не может! Возвращайтесь в свою гостиницу, или я упрячу вас в тюрьму!
— Я сам туда поеду! — заверил Альдо Дуглас Макинтир. — Я должен сначала сделать отчет в генеральном штабе, а потом сразу же отправлюсь туда!
— Почему бы вам не прихватить с собой армейское подразделение? — проворчал Хардинг. — Вы же знаете, что с арабами сейчас надо обращаться поосторожнее. С Абдаллахом, новым королем Трансиордании, нелегко поладить, а Великий Муфтий Иерусалима — его друг! Пожалуйста, не устраивайте дипломатических инцидентов! Предоставьте действовать мне.
— Хорошо, я поеду туда один, — пробормотал сквозь зубы упрямый шотландец.
— Если вам так уж хочется рисковать своей карьерой, это ваше дело, но вас, — Хардинг сердито повернулся к Морозини, — я попрошу дать честное слово, что вы не сбежите вместе с ним! Или я оставлю вас здесь!
Альдо вынужден был подчиниться, вместе с двумя «сообщниками» покинул наконец полицейский участок и с похоронным видом направился к гостинице. Но в ту минуту, когда лейтенант уже собирался с ними распрощаться, Адальбер прошептал:
— Думаю, вы собираетесь ехать в штатском? И не найдется ли у вас местечка в машине?
— Вы не должны уходить из «Царя Давида»! И потом, я поеду на своем мотоцикле.
— Если он у вас без коляски, меня вполне устроит багажник и маленькая подушечка! И хочу вам напомнить, что я-то ведь не давал честного слова…
— Прискорбное упущение!
— Очень своевременное упущение. Всегда надо уметь использовать чужие ошибки, — заключил Адальбер с невинной улыбкой, развеселившей и лейтенанта.
— Через час! — согласился тот. — Рядом с гробницей семьи Ирода, и постарайтесь, чтобы вас никто не заметил!..
Часом позже Адальбер, облачившийся в твидовый костюм — обычное одеяние любого английского туриста в это время года, — надвинув до темных очков каскетку и обувшись в крепкие ботинки на каучуковой подошве, с кожаным портфелем в одной руке и легким дождевиком, переброшенным через другую, выбрался из гостиницы по служебной лестнице и прошел через сад. Альдо остался один, очень подавленный, хотя и старался этого не показывать. Ему мучительно было сознавать, что он предоставил другим — пусть даже это был его ближайший друг! — вызволять ту, кого он любил больше всего на свете. Но он дал слово, и теперь был осужден кружить по своей комфортабельной клетке, чувствуя себя пленником скорее честного слова, казавшегося ему нелепым, чем стен своей комнаты, из окон которой открывался вид на сады и на залитый золотым светом простор. Разве не лучшим противоядием от тревоги была деятельность? А он не только лишен был возможностей действовать, но даже не знал, не погнались ли за обыкновенным миражем эти два рыцаря без доспехов, отправившиеся освобождать пленную принцессу. Ведь не только ни у кого не было ни малейшего представления о том, где могла находиться Лиза, но и чем больше он размышлял, тем больше укреплялся в мысли о том, что «толстуха», о которой упоминала Хилари, никак не могла оказаться Лизой, а значит, ее надо было искать у евреев. А евреи, видя, что Гольберг не возвращается, вполне могли убить заложницу перед тем, как скрыться. И с этой стороны горизонт тоже оставался беспросветным, поскольку Эзекиель, единственная остававшаяся у них путеводная нить, тоже испарился…
Альдо заперся у себя в комнате и провел там весь длинный день, не прикоснувшись к подносу с едой, которую непременно пожелал ему принести встревоженный его измученным видом слуга. Потом потянулась такая же долгая ночь, и ни днем, ни ночью он не знал ни минуты покоя. Стоя перед окном, распахнутым в бездонную синеву, он неустанно обращался к звездам, как делали они с Лизой, когда только приехали в Иерусалим. Старался отыскать ту, которую со смехом выбрала для себя его молодая жена, и разглядеть, блестит ли она все так же ярко или потускнела. Несмотря на то, что в комнату постепенно вползал ночной холод, он никак не мог решиться закрыть окно и согревался лишь огоньком сигареты, прикуривая одну от другой.
Он видел, как наступил рассвет, вспыхнуло пламя зари и наконец блеснуло зимнее солнце, согревающее все на земле — все, кроме его безутешного сердца, в котором только что умерла последняя надежда. Выбросив пустую пачку от сигарет и направляясь к столику, где оставалась еще одна, последняя пачка, он успел увидеть свое отражение в зеркале и недовольно поморщился. С двухдневной щетиной, с кругами под покрасневшими от дыма и бессонницы глазами, в помятом смокинге, который ему и в голову не пришло снять, он выглядел совсем не так, как обычно, — выглядел по меньшей мере на свои годы. Он напоминал промотавшегося игрока из тех, кого можно встретить у дверей казино: выйдя на яркий свет, они щурятся, словно внезапно выдернутые из привычной тьмы ночные птицы. И нередко прямиком направляются к смерти, ища в ней забвения своих неудач.
Морозини спросил себя, способен ли он поступить так же в том случае, если Лиза не вернется. Это было бы так просто, так легко, куда легче, чем прозябать еще, может быть, долгие годы, хотя в семье Морозини всегда принято было считать этот выход недостойным, если только его не оправдывали чрезвычайные обстоятельства.
— Почему бы и нет? — вслух произнес он. — Только не в таком виде! Морозини не встретит смерть в образе бродяги… И потом… Лизе совсем не понравилось бы видеть тебя таким! По крайней мере, сходи прими душ и побрейся!..
Его горестные размышления прервал кто-то, дважды решительно постучавший в дверь.
— Входите! — крикнул Альдо. — Не заперто. Вошел капитан Хардинг.
Оглядев комнату и мимоходом заметив переполненные пепельницы и неразобранную постель, он остановил взгляд на самом Морозини.
— Выглядите вы неважно, — отметил он.
— Это имеет для вас хоть какое-то значение?
— Да. А… ваш друг в таком же состоянии?
— Понятия не имею. Сходите и посмотрите сами!
— Я только что от него. Его нет в номере. Я приблизительно догадываюсь, где он может находиться. И с кем, хотя, в общем, большого значения это не имеет.
— Да что вы? Он вас больше не интересует?
— Нет. Впрочем, и вы тоже. Вы позволите мне сесть? Я тоже не спал эту ночь. И вообще-то я не прочь был бы выпить чашечку кофе. Здесь его варят превосходно. Никакого сравнения с тем, что варят в нашей штаб-квартире.
— Про английский кофе всем давно все известно! — сказал Морозини, снимая телефонную трубку, чтобы сделать заказ. — Пожалуйста, садитесь! И скажите мне, чему я обязан честью…
Хардинг внимательно посмотрел на собеседника, словно прикидывал, как могут на того подействовать слова, которые он собирался произнести, потом откашлялся, прочищая горло, и наконец сказал:
— Я пришел вернуть вам свободу. Вы можете отправляться, куда вам будет угодно. Например, можете присоединиться к вашему другу с непроизносимым именем.
Альдо с удивлением смотрел на капитана.
— Что произошло?
— Нечто очень неприятное, но полностью снимающее всякие подозрения как с вас, так и с вашего друга. Сэр Персиваль Кларк ночью застрелился…
— Он покончил с собой? — ошеломленно выдохнул Морозини. — Но почему? Из-за этой женщины?
— Наверное, но дело не только в ней. Перед смертью он написал три письма: одно для нее, поручив мне его ей передать, одно для высшего английского начальстве в Палестине, сэра Герберта Сэмюэля, поручая ему заботу о своем имуществе и своих коллекциях, завещанных Англии, и, наконец, третье письмо — для меня, в нем он объясняет мне всю эту историю с изумрудами и признается в том, что воспользовался вами и вашим другом-археологом…
— Как это могло случиться?
— О, это было совсем нетрудно! Ему становилось известно все, что здесь происходит. Разумеется, он узнал и то, что вы привезли Великому Раввину знаменитую пектораль Первосвященника, и у него появилась надежда на то, что вас попросят найти камни, которые они называют «Свет» и «Совершенство». С тех пор за вами постоянно наблюдали, и, пригласив господина Видаля… как там дальше… на ужин, он послал кого-то следить за вами, когда вы встречались с раввином Гольбергом.
— Это невозможно. В туннеле Езекии никак нельзя кого-то преследовать.
— Но если знаешь, куда он ведет, совсем несложно прийти прямо туда… не замочив ног.
— Лучше бы он присмотрел за моей женой, чтобы избавить ее от мучительного плена.
— Это его не интересовало. Значение для него имел только результат, и за вами следили, за вами шпионили на протяжении всех ваших долгих странствий в поисках изумрудов.
— И, начиная от Стамбула, этим занималась достопочтенная Хилари Доусон? Я это знаю!
— Были, кроме нее, и другие, чьи имена сэр Перси милосердно утаил, но они на самом деле всего-навсего следовали за вами по пятам.
— Кстати, насчет имен: удалось ли вам узнать настоящее имя фальшивой Хилари?
Вид у капитана внезапно стал очень смущенным. Он кашлянул, встал, сделал два или три круга по комнате и наконец, собравшись с силами, признался:
— Нет. И я не знаю, удастся ли когда-нибудь кому-нибудь это узнать. Чтобы уж ничего не скрывать от вас, я даже не смогу передать ей предсмертное письмо сэра Перси. Она… Ее больше нет в Иерусалиме.
Альдо так и подскочил:
— Вы упустили ее? Она сбежала?
— Никоим образом, но результат все равно тот же. Вчера, около полудня, пришел приказ из достаточно высоких сфер, чтобы заставить меня повиноваться: арестованную следовало немедленно переправить в Каир, где она должна была предстать перед судом. Так что мы посадили ее на корабль, отплывавший в Египет.
— Где она, по вашему мнению, никогда не высадится?
— Меня бы это очень удивило. Судно, на котором она должна была плыть, вошло в порт Яффы через час после ее отъезда.
— Что все это означает? Совершенно бредовая история.
— О, все это совсем не сложно понять, — на этот раз нимало не смущаясь, ответил Хардинг. — Оба судна были одного типа и назывались одинаково.
— Невероятно! Как это могло произойти?
— Ну, мало ли! Надо думать, у этой женщины, кто бы она ни была, воровка или еще кто-нибудь, есть высокие покровители. И мы не скоро увидим ее снова!
Альдо почувствовал, что ему, кажется, говорят не все, но в то же время восхитился тем, с какой быстротой исполнялись предсказания Хилари. Разве она, насмешливо прощаясь с ним, не заверила его в том, что надолго в тюрьме не задержится и что они увидятся снова?
— Вы не видите никаких препятствий к тому, чтобы отдать мне письмо, которое написал ей сэр Перси?
— Зачем оно вам?
— Вспомните, что она сказала, когда вы меня уводили! Может быть, когда-нибудь я с ней встречусь. Во всяком случае, раньше, чем вы…
— Почему?
— О, все очень просто! Я — специалист по старинным драгоценностям, причем большей частью — историческим.
— Это я знаю, но… Альдо пожал плечами:
— Она тоже, хотя и на свой лад!
Капитан Хардинг немного подумал, потом вздохнул:
— Почему бы и нет, в конце концов? Я пришлю вам это письмо. И, кстати…
Сунув руку в карман мундира, он вытащил маленький белый сверток, получившийся из сложенного носового платка:
— Возьмите! Я вам их возвращаю! Они ваши, ведь эта чертовка именно у вас их украла…
На белой ткани сверкнули два камня, украшавших Беренику, Саладина, оттоманских султанов, любовниц Влада Дракула и прелестные ушки великой княгини. Сейчас, когда солнечный луч вспыхнул в их таинственных зеленых глубинах, они показались князю-антиквару прекрасными как никогда. И все же Морозини мягко отвел руку, протянувшую ему изумруды:
— Нет. Они принадлежат еврейскому преданию. Отдайте их Великому Раввину Палестины! Они воссоединятся с пекторалью, которую когда-то дополняли…
Хардинг отвел руку с изумрудами, но лишь для того, чтобы положить камни на маленький столик.
— Всего этого я и знать не хочу. Вы — последний известный их владелец, вам я их и возвращаю. Вы можете делать с ними все, что вам заблагорассудится, но на меня не рассчитывайте. Я — английский офицер, и, если вы заставите меня их забрать, я отправлю их прямиком в Британский музей. В надежде, что они до него доберутся! Теперь вы свободны, и я желаю вам удачи.
Он церемонно откланялся и направился к двери, но на пороге остановился.
— Ах, да, чуть было не забыл! Не спешите разыскивать лейтенанта Макинтира и вашего друга. У меня нет никаких сомнений в том, что сегодня вечером они будут здесь: в районе Хеврона и до самого Мертвого моря происходят серьезные волнения. Их оттуда вышлют…
Альдо не ответил. Что он мог сказать этому человеку, для которого исчезновение Лизы было всего лишь несущественной подробностью? И правда, судьба ополчилась против них. Ко всем их несчастьям недоставало только нового всплеска борьбы, сталкивавшей время от времени евреев с арабами, а тех и других вместе — с английскими оккупантами…
Он долго сидел, устремив неподвижный взгляд на великолепные и роковые драгоценности, которые больше никто не пытался у него отнять, но теперь они внушали ему ужас. Такой ужас, что он решил ни минуты лишней их у себя не держать.
Отыскав шелковый платочек, Альдо завернул в него камни, выбрал костюм, который он наденет для этого случая, и засунул сверток в один из внутренних карманов. Затем принял холодный душ, побрился, оделся тщательнее обычного — из уважения к тому, с кем ему вскоре предстояло встретиться, — и, выйдя из гостиницы, пешком отправился в Старый город, в главную синагогу, а там попросил о встрече с Великим Раввином.
Открывший ему и сразу узнавший его левит — тот самый, с которым он разговаривал на следующий день после похищения Лизы, — важно кивнул и распахнул перед ним дверь приемной, где он ждал и в прошлый раз. Но перед ним появился Эзекиель…
Внезапно просияв, протянув к гостю обе руки, он скорее подбежал, чем подошел к нему:
— Вы пришли? Неужели это означает…
— Что я вам «их» принес? Да. Капитан Хардинг только что вернул «их» мне. Но каким чудом вы оказались здесь?
Подросток небрежно передернул плечами.
— Это совсем маленькое чудо. Я прибежал сюда через туннель Езекии, а синагога — это место, где можно найти убежище. Впрочем, нам только что стало известно, что против нас не будет выдвинуто никаких обвинений. И вообще все хорошо для всех, кроме нашего бедного рабби Гольберга. Я прекрасно понимаю, что то, как он с вами поступил, было нехорошо, но он был готов на все ради этого сокровища. И он велел позаботиться о вашей жене.
— Вся беда в том, что теперь я уже не имею никакого представления о том, где ее искать. Если, конечно, она еще жива. У арабов нет тех причин, какие были у вас, для того, чтобы бережно с ней обращаться… Могу ли я видеть Великого Раввина?
— К сожалению, нет! Он отправился вместе с некоторыми из наших братьев за останками рабби Абнера в ту пещеру, где вы его положили. Он отправился туда, чтобы произнести над телом все положенные молитвы, прежде чем навсегда опустить его в землю…
— Ничего не поделаешь! Что ж, — продолжал Морозини, вытащив из кармана маленький сверток и протягивая его Эзекиелю, — вот то, что вы так долго искали!
Эзекиель точно так, как сам он недавно сделал, развернул на ладони легкую шелковую ткань и на мгновение залюбовался изумрудами Пророка.
— Я равнодушен к драгоценностям, — вздохнул он, — но должен признать, что эти камни великолепны…
— И насколько великолепны, настолько же и опасны! Теперь, я думаю, «Свет» и «Совершенство» воссоединятся с пекторалью?
Нет. После смерти рабби Абнера Великий Раввин узнал обо всем, чего тот потребовал от вас, и мы с ним, даже не зная еще, увидим ли когда-нибудь вновь «Свет» и «Совершенство», решили их судьбу. Я должен подняться на гору Синай и спрятать их там, где был услышан голос Яхве и где Он дал Моисею Десять Заповедей. Он дал эти камни, и Ему они должны быть возвращены! Рабби Абнер обольщался, когда думал, что после того, как из-за них пролито столько крови, совершено столько низостей и преступлений, божественные камни еще способны хоть на какое-то пророчество…
— Делайте что хотите, — неопределенно махнув рукой, ответил Альдо. — Я свою задачу выполнил.
— А мы свою еще нет. Мне кажется, рабби Абнер пообещал вам крупную сумму денег?
Морозини отшатнулся от него:
— Неужели вы думали, будто я их приму?
— Нет. Но моим долгом было напомнить вам об этом.
— Спасибо. Я не простил бы вам, если бы вы вздумали на этом настаивать.
Когда, избавившись от камней, но не от мучительной тревоги, Альдо уже приближался к «Царю Давиду», он заметил, что у входа толпятся зеваки: там разыгрывалась одна из тех уличных сценок, какие нередко можно увидеть на Востоке. В центре событий были гостиничный возчик, осел и арабская женщина, которая только что приехала на нем верхом и теперь в своих пыльных тряпках и грязных туфлях без задников прошла прямо в сад, окружавший роскошный отель. Во время всей этой сцены слышен был лишь один голос — служащий без передышки изливал на нахалку поток арабских ругательств, в который несчастная женщина не могла вставить ни словечка. Но внезапно он взвизгнул от боли — арабка яростно придавила ему пальцы ноги своим шлепанцем, и тогда наконец все услышали ее голос, произносивший на безупречном английском языке:
— А я, идиот беспросветный, говорю вам, что мне надо видеть князя Морозини. Я знаю, что он здесь…
Этот голос!.. Мог ли существовать на свете второй подобный ему?
Альдо, словно был потерявшейся собачкой, а этот голос был голосом его хозяина, рванулся вперед, охваченный лихорадочным нетерпением. Растолкав всех, он пробился сквозь толпу и подбежал к женщине в ту самую минуту, когда портье уже выталкивал ее из сада. Схватив «арабку», он чуть было не упал вместе с ней, но ему удалось сохранить равновесие и даже заехать кулаком по физиономии служащего, так что теперь уже тот не удержался и свалился на землю под дружный смех зрителей.
— Альдо! — вздохнула «арабка», отряхивая свои кошмарные покрывала. — Наконец-то ты пришел! Я уже не знала, что делать.
Не веря своим ушам, а собственным глазам — еще того меньше, он тупо уставился на это круглое темнокожее лицо, словно гримом, покрытое пылью, на черную косу, свисавшую из-под головного покрывала. Но огромные фиалковые глаза могли принадлежать лишь одной женщине на всем свете.
— Лиза? Это правда ты?
Она расхохоталась и бросилась ему на шею.
— Понимаю, что выгляжу не лучшим образом, но, если меня как следует намылить и потереть, я, может быть, снова стану похожа на себя…
От нее пахло потом, песком и даже теми ужасными духами, которые обожают восточные женщины низшего сословия. Впрочем, через несколько секунд она, опомнившись, разжала объятия:
— Пойдем! Все эти люди так на нас смотрят!.. Ах, да, и еще скажи этому грубияну, пусть позаботится о моем осле! Его потом надо будет отвести в Старый город…
Возчик, еще не вполне оправившийся ни от удара, ни от удивления, но утешившийся купюрой, которую сунул ему Альдо, радостно пообещал сделать все, как надо, и даже поклонился недавнему обидчику. Но тот уже тащил жену к лифту с такой скоростью, что та взмолилась:
— Хоть немного помедленнее, милый!..
— Да, правда, ты, наверное, умираешь от усталости. Откуда ты приехала?
— Из окрестностей Хеврона. Да я тебе сейчас все расскажу…
— Подожди! Я отнесу тебя.
— Нет! Только не это! Все в порядке… Оказавшись в комнате, она первым делом сбросила туфли, потом поспешила избавиться от большого плотного и когда-то, должно быть, белого покрывала, окутывавшего ее от макушки до щиколоток, и наконец осталась в простор г ной рубахе с цветочным узором. И тогда пораженный Альдо мгновенно понял, почему Хилари называла Лизу толстухой.
— Ну да, — весело подтвердила Лиза. — Чуть больше чем через два месяца ты будешь папочкой. И даже дважды, потому что женщина, которая за мной ухаживала, говорила, что их там двое…
У Альдо подогнулись ноги, он упал на колени на мраморный пол и расхохотался так, что согнулся пополам. Этот нервный, почти истерический смех вскоре без перехода сменился рыданиями и потоком слез. Стержень, который помог Альдо продержаться все это время, наконец сломался…
Лиза молча смотрела на мужа, лежавшего у ее ног: его реакция ее не удивляла, и ей нетрудно было его понять. Куда труднее было до него добраться. Кое-как, опираясь на диван, она сползла на пол, села рядом с ним и, положив его голову себе на колени, принялась тихонько поглаживать.
— Бедный мой, любимый! Тебе было так тяжело? Знаешь, и мне тоже… На самом деле, я даже не знаю, смогла бы я так благополучно из всего этого выбраться, если бы не эти две женщины, еврейка и арабка, — говорила Лиза.
Двумя часами позже молодая женщина, избавившись от своих лохмотьев, смыв грязь и «боевую раскраску», сидела в огромной кровати и, прижавшись к груди крепко обнимавшего ее мужа, заканчивала свою историю. Она уже рассказала о том, как Эзекиель привел ее в дом Гольберга, как ее там одурманили и усыпили, что позволило похитителям незаметно для нее увезти ее далеко от Иерусалима. Она пришла в себя в узкой комнате с выбеленными стенами, похожей на монашескую келью, и рядом с ней была толстая еврейка в национальном костюме, которая довольно суровым тоном посоветовала Лизе сидеть тихо, если она не хочет, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое. Через некоторое время мужчина — муж сторожившей ее еврейки — рассказал ей о том, какую сделку навязали Альдо, но еще до того у Лизы появились прихоти в еде и тошнота по утрам, так что Дебора — та самая женщина — быстро догадалась о ее состоянии. Вот тогда она и добилась для Лизы разрешения написать Альдо то самое письмо, для которого Мари-Анжелина дю План-Крепен стала невольным почтальоном.
— Я ужасно боялась, что ты совершишь какой-нибудь неосторожный поступок, что ты попытаешься силой меня отбить, потому что мне до безумия хотелось когда-нибудь положить тебе на руки этого ребенка, о котором я сама только что узнала. Я стала казаться самой себе очень хрупкой и даже драгоценной…
— Но почему ты не написала об этом в своей записке?
— Чтобы ты изводился еще больше?
— Не думаю, чтобы можно было терзаться еще больше, — вздохнул он, прикасаясь губами к еще влажным, но уже вновь обретшим свой чудесный золотистый венецианский оттенок волосам.
Затем для будущей матери потекли спокойные дни в доме Деборы и Самуила, в доме, ни названия которого, ни местоположения сама она так и не узнала. Это был прямоугольный дом с террасой, на которую Лиза не могла попасть, и садом, окруженным высокой стеной, так что нельзя было разглядеть ничего за его пределами, но мягкая прохлада, ощущавшаяся в воздухе, говорила о том, что все это расположено где-то среди холмов. Столетняя смоковница раскинула над садом свои крепкие ветви с плотной листвой, и Лиза проводила дни своего плена в тени этого дерева. Дебора старательно за ней ухаживала. На Лизино счастье, она оказалась повивальной бабкой, хотя вообще для любой еврейки всякая беременная женщина становится едва ли не священной.
Наконец, совсем недавно, настал день, когда пленнице объявили о том, что ее муж вернулся в Иерусалим и, вероятнее всего, выполнил свою миссию. И, как и на пути туда, Лизу усыпили, да еще к тому же завязали ей глаза. Так она покинула этот в общем гостеприимный дом, где ей пришлось провести несколько месяцев, которые показались ей вечностью! Для того чтобы на нее поменьше обращали внимание, ей загримировали лицо и одели ее в платье, какие носят женщины из еврейских поселков. Впрочем, теперь ей уже понадобилась просторная одежда, а от хорошенького белого муслинового платьица в желтых цветочках осталось одно воспоминание. И Лиза вновь оказалась в том самом старинном здании в квартале Меа-Шарим, из которого ее когда-то увезли.
Ночью незнакомый мужчина — она-то никогда раньше не видела Абнера Гольберга — провел ее через улочки и развалины Старого города к тому мрачному месту, где его ждала смерть. Здесь мгновенно разыгралась трагедия, которой руководила молодая белокурая женщина, на вид такая явная англичанка, что Лиза уже подумала, не познакомиться ли с ней. Но ту явно забавляло ее причудливое одеяние, а объясняться было некогда: сильный удар по голове мгновенно отослал Лизу в царство кошмаров, и бедняжка пришла в себя только в машине-, мчавшейся на бешеной скорости в полной темноте, и на этот раз — под охраной вооруженных до зубов арабов с суровыми лицами. Когда машина остановилась, все пошло по прежнему сценарию: белый дом в незнакомом месте, правда, без сада, но с внутренним двориком, где вокруг старого оливкового дерева росли цветы, немолодая женщина…
— На этот раз женщина, ее звали Галима, не была акушеркой, но для того, чтобы определить мое состояние, специальных знаний уже и не понадобилось. И тогда она стала осыпать руганью мужчин, которые меня привезли. Я не понимала ни слова, но по ее жестам легко было догадаться: она была в ярости, неистово возмущалась тем, что ей приволокли женщину, у которой пузо на нос лезет. Когда мужчины ушли, она попыталась успокоить меня и стала на ломаном английском объяснять мне, что я должна оставаться у нее до тех пор, пока некая неизвестная особа не покинет страну, но что со мной будут хорошо обращаться. И правда, все то время, те несколько часов, пока я у нее оставалась, Галима так же заботилась обо мне, как раньше Дебора, и не скрою, что это навело меня на некоторые размышления. Хоть я и была сыта по горло этими бесконечными приключениями, но они помогли мне понять, что, когда речь идет о ребенке, которому предстоит родиться на свет, женщины могут оказаться друг с другом заодно. А очень скоро Галима предоставила мне явное доказательство этого…
— Это она дала тебе осла и переодела тебя?
— Ну конечно. Хотя я пробыла у нее совсем недолго. Уже с утра начались беспорядки, и мужчины покинули дом.
Тогда она пришла ко мне и сказала, что мое присутствие там становится опасным и что лучше мне уехать: ей не хотелось бы, чтобы меня нашли в ее доме. Я должна была бежать, и она объяснила мне, как добраться до Иерусалима. Сам понимаешь, я только об этом и мечтала, но все-таки надо было пройти около сорока километров, и это ее тревожило. «В твоем состоянии ты не доберешься!» — твердила она. И тогда она вырядила меня так, как ты видел, и дала мне осла, принадлежащего, между прочим, ее сестре, которая замужем за медником из арабского квартала. Вот туда его и надо отвести. А потом, это было вчера утром, я села верхом на осла, и она пожелала мне доброго пути… во имя Аллаха!
— И пусть Он ее благословит! — воскликнул Аль-до. — Хотел бы я поглядеть, как ты ехала на своем осле. Ты, наверное, была похожа на Пресвятую Деву во время бегства в Египет.
— Ах, теперь ты уже богохульствуешь? — сурово сказала Лиза. — Здесь нет ничего смешного. Пресвятая Дева, наверное, боялась еще больше меня, потому что кругом были солдаты Ирода, а путь предстоял более долгий. Правда, муж был рядом, а я умирала от страха: вдруг ты уже уехал…
— Без тебя? Лиза, да ты с ума сошла! Я приехал сюда за тобой, и никакая сила не заставила бы меня уехать. Дорога была не слишком тяжелой?
— Она показалась мне бесконечной! Благодаря Галиме у меня было что есть и что пить, но на пути мне встречалось столько людей — одни убегали, другие шли в бой. Раз десять, не меньше, пришлось прятаться… И даже ночью пришлось идти.
— Ты умела управлять ослом?
— У меня в детстве был ослик, и я его обожала. Позже у меня были лошади, но ослика я любила больше.
— У тебя не было никаких неприятных встреч? Никто с тобой не заговаривал?
— Неприятных встреч не было, я же тебе сказала, что пряталась, как только замечала что-нибудь подозрительное. Что касается разговоров, то я знаками показывала: мол, я глухонемая… Как же я рада, что добралась!..
Голос молодой женщины едва приметно дрогнул, и Альдо крепче обнял хрупкие плечи.
— Теперь ты в безопасности, ангел мой, и я клянусь, что больше никто нас с тобой не разлучит…
— Я тебе верю, но все-таки тебе придется ненадолго меня оставить.
— Зачем? Ведь нам так хорошо здесь вдвоем.
— Конечно, но тебе придется пойти купить мне что-нибудь из одежды. Не могу же я все время ходить в махровом купальном халате.
— Я сейчас же этим займусь, только сначала попрошу принести твои вещи. Поскольку я должен был сюда за тобой вернуться, я поручил их администрации гостиницы. Все, кроме драгоценностей, — их увезла тетя Амелия.
— Отличная новость! — воскликнула Лиза. — Хотя я боюсь, что не влезу в свои платья…
— Из-за живота?
Не только. Ты не заметил, что я вообще поправилась? В последнее время меня кормили кашей из турецкого гороха с растительным маслом, инжиром, финиками, козьим сыром и сластями, истекающими медом и битком набитыми миндалем или фисташками. Я, правда, их с удовольствием ела, но от этого еще никому не удавалось похудеть! Только что в ванной я испытала такое потрясение! — простонала она. — Я больше никогда в жизни не решусь посмотреться в зеркало!
— И все же тебе следовало бы попытаться еще раз, только смотри внимательнее! Ты себе и представить не можешь, до чего аппетитно ты выглядишь со всеми твоими округлостями.
И, желая получше ее в этом убедить, Альдо подарил своей молодой жене далеко не супружеский поцелуй…
Вернувшись, в точном соответствии с предсказаниями капитана Хардинга, под вечер в гостиницу, Адальбер и Макинтир услышали от портье, что князь Морозини в настоящий момент отлучился, но приглашает их поужинать с ним чуть позже. Они немного удивились, что Альдо с такой точностью угадал, когда они вернутся, но вместе с тем почувствовали и облегчение: наверное, ему стало известно о беспорядках и он не сердится на них за это стремительное возвращение. Зато его приглашение на ужин удивило их куда сильнее: они-то воображали, будто он, глубоко несчастный, сидит, забившись в уголок своей комнаты и окружив себя таким облаком дыма, что и не продохнешь.
Тем не менее в назначенный час оба, одетые с иголочки, появились под олеандрами на террасе, освещенной мягким светом небольших ламп на украшенных цветами столиках. Метрдотель провел их в самый дальний конец террасы, и там их ожидало потрясение, какого ни тому, ни другому в жизни до сих пор испытать не довелось. Они увидели Альдо в белом смокинге, припавшего губами к руке ослепительной красавицы, при виде которой оба лишились дара речи: Лиза, чудесно причесанная, с золотыми шпильками в собранных в низкий узел волосах, одетая в нечто вроде вышитой золотом далматики из белого шелка, ослепительно улыбалась, протягивая к ним свободную руку, унизанную множеством золотых браслетов, — Альдо только что подарил их вновь обретенной жене, опустошив ради нее лавочку йеменского ювелира. Из тех драгоценностей, которые были на ней во время похищения, у Лизы осталось только обручальное кольцо…
Окаменев от изумления, Макинтир застыл в неподвижности.
— Это… это сама царица Савская! — еле выговорил он. Но у Адальбера радость уже взяла верх над изумлением.
— Нет. Это Лиза! Наша Лиза! — закричал он и бросился ее целовать.
— Ну да, конечно, она! — смеясь, сказал Альдо. — Она вернулась совсем одна, как большая, и верхом на ослике!
Ужин прошел не только весело, но и очень увлекательно, потому что каждый рассказывал о своих приключениях, которые в этой роскошной и спокойной обстановке казались волшебными сказками, но пережитые трудности, тревоги и страхи уже забывались, их заслоняла радость, ведь они снова были вместе…
Едва заметив беременность Лизы, Адальбер немедленно потребовал, чтобы ему оказали честь стать крестным отцом.
— Эта честь по праву принадлежит вам, — сказала Лиза, — только, я думаю, нам понадобится еще один крестный, потому что у нас скорее всего будут близнецы! Хотите ли вы стать крестным отцом, лейтенант Макинтир?
Молодой человек отчаянно покраснел, пробормотал что-то неразборчивое, но и без слов стало понятно, что он бесконечно счастлив при одной мысли о том, что таким образом займет хоть крохотное место в жизни женщины, навсегда покорившей его сердце.
В воздухе уже плыл аромат кофе, и высокие суданцы в белых балахонах скользили в своем бесшумном танце, когда к Морозини приблизился грум и, поклонившись, протянул конверт на серебряном подносе:
— Письмо для его сиятельства!
Лиза застыла с бокалом шампанского в руке, широко раскрыв глаза.
— О нет! — почти с болью простонала она. — Только не сейчас!..
Взяв письмо, Альдо положил другую руку на руку жены:
— Я же сказал тебе, что больше никто не сможет нас разлучить.
Он быстрым движением вскрыл конверт, развернул листок и пробежал глазами письмо без обращения.
«Мне очень хотелось бы снова с вами встретиться, — говорилось в нем. — Что вы думаете насчет сентября в Париже? Там, насколько мне известно, будут выставлены на продажу кое-какие прелестные вещицы. Мне давно кажется, что мы с вами созданы для того, чтобы ладить друг с другом!..»
Подписи тоже не было, ее заменял маленький рисунок пером, изображавший длиннохвостую сороку.
— Ну, что? — нетерпеливо спросила Лиза чуть охрипшим голосом.
Альдо нежно улыбнулся ей, поднес к губам ее внезапно похолодевшую руку, поцеловал в ладонь, потом, снова взяв письмо, разорвал его в мелкие клочки и бросил их в пепельницу.
— Ничего существенного, душа моя!.. А главное, ничего интересного.
Сен-Манде, февраль 1999


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100