Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

10
…И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО!

По мере того, как поезд приближался к Люцерну, надежды Адальбера на приятную беседу с хорошенькой соседкой постепенно улетучивались. Несмотря на то, что ему дважды удалось поднести огонь к ее сигаретам и оба раза его вознаграждала мимолетная улыбка, сопровождавшая короткое «спасибо», ему ни разу не довелось поймать обращенный на него взгляд. Даже в те минуты, когда он притворялся спящим. Он явно не вызывал у нее ни малейшего интереса. Адальбер не стал обижаться. Он с величайшим смирением подумал о том, что Морозини, вероятно, на его месте добился бы большего. Впрочем, возможно, эта молодая женщины была слишком горда для того, чтобы поверять свои заботы первому встречному, будь он хоть трижды князь и при этом чертовски обаятельный. Утешаясь этой мыслью, Адальбер проявил тактичность и не стал донимать Анналину взглядами, которые в конце концов могли бы показаться ей назойливыми, а потому тягостными.
Когда поезд остановился, он ограничился тем, что снял с сетки над сиденьем и передал ей элегантный дорожный чемоданчик для косметики, поклонился и вышел из купе, намереваясь отыскать на вокзале удобный наблюдательный пункт, откуда он мог бы за ней проследить. Вскоре он нашел подходящий столб. Спрятавшись за ним, Адальбер увидел, как его недавняя соседка, стоя на перроне, растерянно оглядывается. Наверное, в тех случаях, когда она приезжала к сестре, ее всегда кто-нибудь встречал. Никого так и не увидев — и не без причины! — она заметно помрачнела, потом, постояв еще минутку, с досадой пожала плечами и направилась к выходу. Адальбер пошел следом за ней, предположив, что она собирается сесть в такси, но она пересекла пешком большую площадь, за которой сразу открывалась река в том месте, где она впадает в озеро. Как раз напротив была пристань, обеспечивающая связь с другими расположенными вдоль реки населенными пунктами, и мост, перекинутый через Рейс, чьи зеленые воды кипели, словно в горном потоке. Графиня Манфреди вступила на этот мост. Адальбер последовал за ней на некотором расстоянии, решив, что пресловутая сестра, должно быть, живет неподалеку от вокзала.
Он не ошибся: графиня прошла по мосту над озером, откуда в одну сторону открывался великолепный вид на заснеженные горы, в другую — на старый город с его средневековыми мостами под навесами, укрывающими незамысловатые росписи, которыми были украшены их пролеты, а один из мостов охраняла башня, подножием уходившая прямо в воду. Затем Анналина направилась к церкви, обогнула ее, устремилась к старинному и очень красивому дому и скрылась в подъезде в ту самую минуту, когда фонарщики приступили к своему ежевечернему обходу. Темнело, и в домах одно за другим начинали светиться окна. Зажегся свет, хотя и довольно скупой, и в том доме, который интересовал Адальбера…
Видаль-Пеликорн подумал, что Анналина там не задержится: она уйдет, как только обнаружит, что в ее присутствии нисколько не нуждаются. Поэтому он спрятался за выступом в стене церкви, окруженной лесами, поскольку ее готовились заново штукатурить. Оттуда ему было очень удобно наблюдать за тем, что происходит в доме напротив, и к тому же он был хоть немного защищен от пронизывающего ветра.
Адальбер забился как можно глубже в свой угол и принялся смиренно дожидаться дальнейшего развития событий…
В тот же самый вечер, в Лугано, Морозини почувствовал, что больше не может сидеть в бездействии рядом с упрямо молчащим телефоном. Если все шло так, как и предполагалось, — а он не видел никаких оснований для того, чтобы планы нарушились, — Таффельберг должен был уже оказаться на месте. В таком случае почему его об этом не извещают, как было условлено? Час был уже поздний, и в прелестной старинной столовой гостиницы заканчивался ужин. Альдо, которого точило нетерпение до такой степени, что он даже не смог заставить себя поесть, спустился вниз и попросил подать машину, которую еще днем должны были взять для него напрокат. Автомобиль оказался «Фиатом», немного напоминавшим тот, который он в свое время купил в Зальцбурге. Сочтя это обстоятельство добрым предзнаменованием и радуясь тому, что начинает действовать, Альдо сел за руль и бодро тронулся с места, несмотря на проливной дождь, не прекращавшийся с четырех часов пополудни. В такую плохую погоду и в такой поздний час движение даже на городских улицах нельзя было назвать оживленным, но за пределами города не было и этого. За водяной завесой, с которой отчаянно и отважно боролись «дворники», расстилалась пустынная, унылая, мокрая и скользкая дорога. Озера и то не было видно, оно казалось черной дырой…
Добравшись до виллы «Клементина», Морозини замедлил ход, потом затормозил. Что-то явно было не так: ворота широко распахнуты, но в окнах темно. Даже если допустить, что Манфреди куда-то отлучился, это выглядело странным, но не мог же он уйти, раз ждал Таффельберга! Движимый безотчетным побуждением, Альдо проехал мимо красивой кованой решетки ворот и поставил машину чуть подальше, через дорогу, у соседского сада. Выйдя из машины, он поглубже надвинул каскетку и, проверив, не выскользнул ли из кармана купленный в Париже револьвер, туже затянул пояс непромокаемого плаща. И наконец вступил на огибавшую виллу широкую аллею.
Обойдя дом и оказавшись с той стороны, где сады красиво раскинулись по склону горы вокруг трех расположенных уступами бассейнов, он заметил в одном из окон первого этажа слабый свет. Одновременно с этим его взгляд, привыкший к темноте, различил на песке следы, говорившие о том, что здесь останавливалась тяжелая машина, но не стал терять время на то, чтобы выяснить, куда ведут эти следы. Все это вместе показалось ему довольно-таки подозрительным, и он, бесшумно ступая по песку, направился к дому, поднялся по трем ступенькам крыльца, на которое выходили застекленные двери прихожей, без труда открыл ту, что была в центре, и решительно свернул вправо, туда, где из-под двери пробивалась полоска света. Инстинктивно нашарив в кармане оружие, он крепко сжал его и только тогда вошел в своего рода буфетную, уставленную высокими старинными шкафами и горками со столовым серебром и стеклянной посудой, но в комнате никого не оказалось. Альдо приглушенно позвал:
— Манфреди!.. Вы здесь?
В ответ раздался странный стон, такой, какой мог бы издать человек с заткнутым ртом. Ориентируясь на этот звук, Морозини перешел в соседнюю комнату, где тоже было темно, повернул выключатель, и тогда перед ним открылось удивительное зрелище: трое слуг графа — его лакей, горничная его жены и кухарка — лежали рядышком, крепко связанные, и у каждого кляп во рту. Три пары глаз устремили на него полные безмолвной мольбы и исполненные надежды взгляды.
— Похоже, здесь что-то произошло! — сказал Альдо, стараясь говорить подчеркнуто спокойным тоном.
И, не теряя времени, вытащил кляп изо рта старика и перерезал на нем веревки, а затем занялся обеими женщинами, которые, уже обретя дар речи, продолжали хранить испуганное молчание и предоставили объясняться старому лакею.
— Ах, ваше сиятельство! — начал тот. — Вас послало само небо! Мы уже несколько часов живем словно в страшном сне…
— Где граф?
— Там, в часовне. Эти люди приехали ночью…
— Сколько их?
— Двое, но они хорошо вооружены. Главный из них сначала заявил, что ему надо поговорить с господином графом, и я его впустил. Тем временем его спутник, настоящий исполин, поочередно привел нас в совершенно беспомощное состояние. Я позволил захватить меня врасплох. А ведь господин граф предупреждал меня, что ждет неприятного визита, и…
— Дальше, дальше!
Я ничего не видел, но слышал, как мой хозяин протестовал против грубого обращения, которому его подвергли. Они втолкнули его в фургон, в котором приехали, и я слышал, как главный произнес: «Нравится вам это или нет, но будет только так, и никак иначе, и считайте, что вам повезло иметь часовню, не то я похоронил бы ее прямо перед домом, на самом видном месте!» А потом они уехали, и больше я ничего не знаю!
— Ладно, накиньте дождевик и проводите меня к часовне. И как можно тише. Ах да, забыл: прихватите оружие!..
— Здесь нет оружия.
— Как? В таком огромном доме, где хранится коллекция драгоценностей, и нет оружия?
— Господин граф не выносит его со времен войны, а госпожа графиня и того пуще. Но у нас есть замечательный сейф для коллекций!…
Морозини подумал, что, пожалуй, впервые встречает коллекционера, у которого способ охраны его сокровищ зависит от душевного состояния. Большинство его собратьев скорее были склонны набивать свое жилище оружием, и он знал кое-какие дома, напасть на которые было делом более безнадежным, чем атаковать броненосец… Тем временем кухарка вышла из состояния летаргии, в которое погрузили ее пережитые ужасы, и, заявив: «Я пошла вызывать полицию!» — направилась к двери.
Морозини едва успел ее перехватить:
— Даже и не думайте! Во всяком случае, пока… Лучше скажите, есть ли у вас электрический фонарик?
— Да, в кухонном шкафчике.
— Тогда встаньте у того окна, откуда лучше всего видны подходы к часовне.
— Значит, у окна библиотеки, это в другом крыле виллы.
— Хорошо. Так вот, вы становитесь у этого окна, а фонарик дайте…
— Джузеппе, ваше сиятельство! — подсказал тот, о ком шла речь.
…Джузеппе! Если увидите, что фонарик зажегся и погас три раза подряд, можете звонить в полицию. Только тогда. Вам все понятно?
— Все понятно!
Морозини и его провожатый, вооруженный неким подобием дубинки, молча тронулись по огибавшей террасы тропинке среди высоких деревьев, на которой колеса фургона оставили двойной след. Вскоре показалась часовня, похожая на уменьшенную копию греческого храма. Фургон стоял перед фасадом, украшенным пятью дорическими колоннами и увенчанным треугольным фронтоном. Задние дверцы фургона были открыты, и в слабом свете, падавшем изнутри часовни, было видно, что он пуст.
Знаком приказав Джузеппе оставаться сзади, Морозини бесшумно подкрался ко входу и, заглянув в часовню, без всякого удивления увидел там именно то, что ожидал увидеть. Таффельберг, затянутый наподобие мотоциклиста с головы до ног в черную кожу, держал под прицелом револьвера Альберто Манфреди, сидевшего на скамеечке для молитвы в явном изнеможении и утиравшего платком взмокшие лицо и шею. Плиты перед алтарем были подняты, и в образовавшейся яме все еще работал человек, напоминавший турецкого борца: он продолжал выбрасывать землю, и рядом с могилой постепенно вырастал холмик. Чуть поодаль стоял длинный гроб, и Таффельберг бросил своей жертве, указывая на него:
— Что, дорогой мой, уже притомились? Я-то думал, вы посильнее будете. Правда, этот труд потруднее и погрязнее, чем затаскивать женщин к себе в постель, но тем не менее вам надо еще кое-что сделать, пока Ахмет заканчивает свою работу. Теперь вы должны открыть вот это…
— Вы с ума сошли? Никогда в жизни вы меня не принудите совершить святотатство!
— Никакое это не святотатство, а точное исполнение воли ее высочества: она пожелала, чтобы вы, прежде чем ее предадут земле, еще раз смогли полюбоваться ею во всем блеске ее красоты. Кроме того — и это тоже ее воля — она хочет, чтобы вы оставили у себя драгоценности, которые сейчас на ней, и пусть они вам всегда о ней напоминают. Она считала это чем-то вроде компенсации за те незначительные затруднения, которые могло причинить вам ее прибытие. Ну, беритесь за дело! Давайте, открывайте!
— Чем? — в ярости огрызнулся тот. — Ногтями?
— Вечно вы, итальянцы, все драматизируете. В этом чемоданчике есть все необходимое, — прибавил немец, ногой подтолкнув к графу названный предмет. — Ну, поживее!
Ничего не оставалось, кроме как повиноваться. И пока Манфреди выкручивал длинные винты, Альдо чувствовал, как дыхание Джузеппе у него за спиной становится все более учащенным. Старик даже прошептал с болью:
— Неужели мы и правда должны позволить ему это сделать?
— Тише! Мы вмешаемся, когда я сочту нужным. Я хочу узнать побольше…
Несчастному Альберто потребовалось довольно много времени, чтобы справиться с работой: она была до такой степени ему омерзительна, что пальцы не слушались его. Турок — а могильщик и впрямь оказался турком — закончил свое дело и теперь стоял и смотрел, как трудится Манфреди. Он попытался прийти ему на помощь, но Таффельберг не разрешил. Адъютант великой княгини явно наслаждался унижением, которому подверг ненавистного ему человека. А у того, бедняжки, руки так дрожали, что смотреть было жалко…
Наконец крышка была снята, и все увидели Федору, покоившуяся на белом атласе и по-прежнему прекрасную в своем сказочном уборе, мерцавшем в тусклом свете двух фонарей. Казалось, если бы Манфреди и так уже не стоял на коленях, то преклонил бы их сейчас перед этим завораживающим зрелищем. Забыв о своем печальном положении, он прошептал:
— Как она прекрасна!
— Да, не правда ли? — язвительно подхватил Таффельберг. — Слишком хороша для такого пошлого любовника, как вы! Она была достойна любви царя… Достойна любви божества!
Решив, что враг окончательно повержен, он решил добить его своей тевтонской спесью, но итальянец, доведенный до предельного изнеможения, охваченный бессильной яростью, все же нашел в себе достаточно сил, чтобы ответить, и расхохотался, хотя смех его больше походил на рыдания.
— Должно быть, божества вроде вас? Вы просто уморительны, Таффельберг! Вы думаете, я не знаю, какие чувства вы к ней испытывали? Если вообще применительно к вам можно говорить о чувствах. Да она, впрочем, никогда на них и не отвечала взаимностью, даже от нечего делать, от скуки, каким-нибудь тоскливым вечером…
— Да вам-то откуда знать? С чего вы взяли, будто я не держал ее ночью в своих объятиях?
— Одну ночь — еще возможно… Но не две! Она не могла не понять, что вы собой представляете…
— Неправда! Если бы не вы, она осталась бы со мной, если бы не вы и ваша самонадеянность! При жизни ее мужа я был единственным настоящим другом Федоры, мне одному она доверяла, и только вы нас разлучили. Тогда я вас ненавидел, а теперь вы мне противны.
Манфреди пожал плечами.
— А я даже этого к вам не испытываю. Вы и того не стоите.
Таффельберг рванулся было к нему, но опомнился и сдержался, лишь угрожающе качнув пистолетом.
— Думайте обо мне все, что вам угодно. Тем не менее вы в моей власти. А теперь довольно разговоров: снимайте с нее драгоценности!
— Чтобы я… Ну, нет! Я отказываюсь к ним притрагиваться!
— И все-таки вам придется это сделать, поскольку она вам их завещала. А потом вы дадите мне расписку для нотариуса в Брегенце…
Морозини в своем углу весь обратился в слух. В этой яростной схватке над гробом мертвой, но роскошной красавицы было нечто нереальное.
Альберто Манфреди с непреодолимым отвращением повиновался и стал снимать с Федоры диадему, затем ожерелье, браслеты, серьги, которые он подержал на ладонях.
— Странно! — словно размышляя вслух, произнес он. — Они никак не сочетаются с остальными украшениями. Но ведь Федора никогда не допускала промахов такого рода…
— Значит, у нее были на то свои причины. Положите все вот сюда, — прибавил Таффельберг, протягивая ему черный бархатный мешочек с продернутым в него шнурком. — А теперь затяните шнурок! Ахмет поможет вам опустить ее высочество в избранную великой княгиней для себя могилу…
Морозини не ожидал, что все будет проделано так быстро. Манфреди явно не терпелось с этим покончить, и он без лишних нежностей и без всякого благоговения по отношению к женщине, пожелавшей принадлежать ему и после смерти, снова закрыл ее лицо воздушным покрывалом и водрузил на место крышку. Гроб опустили в могилу быстро.
У Ахмета вполне достало бы сил проделать это и в одиночку, но Таффельберг был твердо намерен заставить врага испить чашу до дна. Правду сказать, вид у последнего был довольно жалкий. Бледный, трясущийся всем телом, он стоял, опираясь на одну из колонн часовни и никак не мог отдышаться.
— Ну вот… теперь… я думаю… вы довольны! — с трудом выговорил он, от изнеможения не замечая, что немец удержал слугу, который уже собрался забросать гроб землей.
— Еще не вполне! Вы должны теперь подписать вот этот документ, — неожиданно мягким тоном проговорил Таффельберг. — Присутствующий здесь Ахмет и ваш покорный слуга подпишутся как свидетели, и мы скрепим его вашей печатью, — прибавил он, указывая на перстень с печаткой, который граф носил на правой руке. — И тогда последняя воля ее высочества будет исполнена. Только подпишитесь, пожалуйста, полным именем! А не какими-то неразборчивыми каракулями!
Отвинтив колпачок ручки, немец протянул ее графу, и тот, машинально взяв перо, направился к алтарю, куда Таффельберг небрежно бросил документ.
Чувствуя, что его мучения близятся к концу, он почти перестал дрожать и расписался довольно твердой рукой. Поставив свою подпись, он наклонился, чтобы подобрать бархатный мешочек, но Таффельберг, улыбаясь, опередил его.
— Вот здесь в нашей чудесной истории произойдет небольшое изменение, которое я счел нужным в нее внести. Думаю, будет лучше, если эти драгоценности останутся у меня: собственно говоря, они вам совершенно ни к чему.
— Что? — воскликнул вмиг воскресший Манфреди. — Вы хотите…
Разумеется, я хочу оставить их у себя! Вы ведь даже не сможете объяснить их появления вашей жене, которую я, к величайшему своему сожалению, лишен чести приветствовать. Зато мне они очень и очень пригодятся, потому что, если уж вы хотите знать все до конца, я совершенно не намерен снова ехать в Германию, которая скатывается к анархии, вовсе не намерен прислуживать выживающему из ума старику и, покидая Гогенбург, даже и в мыслях не держал туда возвращаться. С этим, да еще с тем немногим, Чем я обладаю, мы — я и мой верный Ахмет — переберемся в Америку, чтобы начать там новую жизнь!
— Значит, за этим величественным фасадом скрывается обыкновенный вор? — проговорил Манфреди, который, по-видимому, в глубине души начал потихоньку примиряться с идеей пополнить свою личную сокровищницу великолепными украшениями великой княгини.
— Ничего подобного. Я ничего у вас не отнимаю, поскольку вы никогда ими не обладали, а ее высочеству они действительно больше не нужны…
— А как же эта бумага для нотариуса? Разве вы не должны отдать ему расписку?
— Я отправлю ее по почте перед тем, как покинуть Европу! Ну а теперь, дорогой граф, я думаю, мы с вами друг другу все сказали, и, поскольку у меня нет ни малейшего желания позволить вам меня преследовать…
С этими словами он поднял револьвер, но не успел нажать на спусковой крючок. Грянул выстрел, и Фриц фон Таффельберг с застывшим на лице беспредельным удивлением рухнул на каменный пол часовни, и в ту же минуту в Дверях показался Морозини, за которым следовал Джузеппе, до того потрясенный, что никак не мог перестать стучать зубами. Появление князя было встречено бешеным Ревом, и турок полетел на него, словно каменная глыба во время обвала, выставив вперед огромные ручищи.
— Берегитесь! — завопил Манфреди, но Альдо и без того был начеку.
Он увернулся, как делает матадор, на которого несется бык, и разогнавшийся Ахмет на полной скорости врезался в железную стенку фургона.
Он был настолько могучим человеком, что удар всего лишь оглушил его. Не сговариваясь, Морозини, Манфреди и Джузеппе на него навалились и крепко связали теми самыми веревками, на которых только что опускали гроб. Затем они отволокли его в часовню, усадили, прислонив к колонне, и вернулись к главному действующему лицу, не подававшему никаких признаков жизни. Опустившись рядом с ним на колени, Альдо взял его руку и пощупал пульс.
— Он умер? — дрожащим голосом еле выговорил Джузеппе.
— Несомненно! Я не собирался его убивать, но в спешке, должно быть, прицелился слишком верно…
— Надеюсь, вы не станете его оплакивать? — возмутился Манфреди. — Если бы вы его не застрелили, он убил бы меня. Дорогой князь, я вам обязан жизнью! Но что же нам с ним делать? И как поступить с пленником?
— Надо обратиться в полицию, — предложил Джузеппе.
— Да вы с ума сошли, друг мой! Что, по-вашему, мы должны им рассказать? — запротестовал граф. — Может быть, лучше всего было бы устранить и этого человека тоже?
— Только на меня не рассчитывайте, — сухо произнес Морозини. — Я не могу хладнокровно убить человека. И никогда не стану убивать беззащитного!
— Развяжите его, тогда увидите, какой он беззащитный! Если бы нам не удалось его скрутить, он бы всех нас здесь уложил!
И тут за их спинами раздался глубокий бас, изъяснявшийся, как и все прочие участники сцены, по-итальянски.
— Ничего подобного! Я всего лишь хотел убрать вас со своего пути, чтобы сбежать с фургоном! — сказал на удивление спокойный Ахмет.
— И куда вы собирались бежать? — поинтересовался Морозини. — В Америку?
— Нет. Я хотел вернуться домой, в Стамбул… Ведь теперь я свободен!
— Но разве раньше вы не были свободны? Насколько мне известно, слуга не является рабом, и вы были всецело преданы Таффельбергу.
— Я был именно рабом. Надо вам сказать, что пять лет тому назад я совершил преступление. Барон спас меня из рук палача с тем условием, что я сделаюсь его слепым и глухим орудием. Преданный слуга, как бы не так!
— Он заставил вас подписать бумагу, в которой вы полностью признавались в совершенном преступлении, и хранил ее при себе? — догадался Альберто Манфреди.
Турок гордо выпрямился, несмотря на стягивавшие его веревки, и, пренебрегая тем, кто к нему обратился, устремил взгляд своих черных глаз на Морозини.
— Нет. Никаких бумаг не было! У него было мое слово, и он знал, что я никогда его не нарушу. Пусть я убийца, но прежде всего я честный человек. Я и вам готов дать слово, если вы отпустите меня на родину. Никто никогда ничего не узнает о том, что здесь произошло!..
Наступило молчание. Три оставшихся персонажа этой драмы обдумывали только что услышанные ими слова. Наконец граф, пожав плечами, заметил:
— Гарантия немного слабовата, вы не находите?
Нет, — отозвался Альдо, продолжавший смотреть в глаза пленнику. — Нет, я этого не нахожу. Мне достаточно будет его слова… Или я уже ничего не понимаю в людях…
— Вы хотите его освободить? А кто вам сказал, что он тотчас на нас не набросится? По-моему, лучше выдать его полиции.
— Вы бредите, мой дорогой граф! Вы можете себе представить, как полиция станет разбираться в этой более чем странной истории? Надеюсь, что у вас нет жгучего желания познакомиться со швейцарскими тюрьмами? Вряд ли они намного комфортабельнее всех прочих… А кроме того, если вы хотите, чтобы ваша жена оставалась в стороне от всего этого, вы бы только проиграли, обратившись в полицию…
Не дожидаясь ответа, он наклонился, чтобы развязать веревки, и даже помог Ахмету встать, одновременно заключив:
— Мне достаточно его слова, и я беру на себя всю ответственность…
Встав на ноги, турок внимательно посмотрел на князя, отказавшегося видеть в нем злоумышленника, и склонился перед ним.
— Спасибо, господин! Вы располагаете словом Ахмета Хелеби. Вы возвращаете мне свободу, и я этого не забуду. Но, прежде чем уйти отсюда, я помогу вам.
Он принес из фургона одно из одеял, без которых не обойтись на горных дорогах. Затем, тщательно проверив карманы Фрица и вытащив оттуда все лишнее, он аккуратно завернул труп в одеяло и опустил его в открытую могилу, на то самое место, которое покойный предназначал Манфреди. После этого засыпал яму частью земли и, на этот раз прибегнув к помощи Джузеппе, уложил на место плиты, на которые обоим мужчинам пришлось навалиться всем своим весом.
— Ну а теперь, — сказал он наконец, — надо убрать оставшуюся землю. У вас есть какая-нибудь тачка?
Джузеппе отправился за тачкой, а заодно прихватил и две метлы. Теперь его опасения полностью рассеялись, и он с готовностью помог турку навести порядок в часовне. Они великолепно с этим справились: когда работа была закончена, никому и в голову не могло бы прийти, что в этом помещении что-то произошло.
— Как только мы запрем дверь, я выброшу ключ, — пообещал Манфреди. — Таким образом, пройдет немало времени, прежде чем кто-нибудь сюда проникнет…
— Теперь вы можете отправляться в путь, — сказал Альдо, обращаясь к турку. — Я желаю вам долгих лет жизни в вашей стране. Долгих лет покоя… и забвения.
— Я уже обо всем забыл…
И он двинулся навстречу своей судьбе, а во взгляде его засветился огонек, какой всегда зажигает сознание вновь обретенной свободы.
— Все бумаги в порядке, — произнес Морозини, глядя на то, как фургон медленно трогается с места. — С этой машиной и с тем, что он прихватил с собой, он сможет у себя на родине начать новую жизнь.
— Благодаря вам, милый князь, это опасное дело закончилось благополучно, — вздохнул Манфреди. — Но как же я перепугался, господи!
Уже под утро Джузеппе, вновь превратившийся в безупречного, немного чопорного слугу, каким неизменно был До этой ночи, подал хозяину и гостю великолепный кофе с бутербродами, после чего скромно удалился. Тогда Манфреди, взяв со стола лежавший там черный бархатный мешочек, развязал шнурок и поочередно достал оттуда драгоценности, раскладывая их на гладкой поверхности дерева. Его движения были неторопливыми и едва ли не почтительными, и тем не менее Морозини заметил, что руки у него снова начали дрожать. Когда все драгоценности были выложены, он взял со стола роковые изумруды и протянул их Альдо.
— Это ведь то самое, что вы хотели, да? Мне кажется, вы их честно заработали!
Едва «Свет» и «Совершенство» коснулись ладоней Альдо, он почувствовал, что и у него затряслись руки. Но он тотчас крепко сжал камни, охваченный непередаваемой радостью и чувством победы: наконец-то он может заплатить выкуп за Лизу! Это мгновение искупало все последние месяцы, полные тревог, мучений, тяжких трудов и даже отчаяния. Еще немного, и он вновь обретет счастье!
— Спасибо, — только и сказал он.
Но Альберто Манфреди жестом отмел какую бы то ни было благодарность и вернулся к столу, на котором по-прежнему сверкали диадема, ожерелье, браслеты и кольца. Пока Альдо наливал себе еще чашечку кофе, он любовался ими, осторожно проводил по ним пальцем.
— Как бы вы поступили с ними на моем месте? — спросил он.
— Вот в чем в Швейцарии нет недостатка, это в банках, — улыбнулся Морозини. — Ив каждом из них есть неприступные сейфы, да и у вас самого, я думаю, где-то такой сейф наверняка есть. Вот туда их и надо поместить, причем как можно скорее, потому что я не представляю, чем вы объясните их появление вашей жене, если они попадутся ей на глаза.
— А что, если… если вы возьмете их с собой?
— Я? А что мне с ними делать? Если у вас нет сейфа, так снимите его!
— Дело не в этом…
Вид у него внезапно сделался до того смущенным, что у Альдо, терявшегося в догадках о том, что бы это значило, уже готов был сорваться с языка вопрос, но Манфреди все-таки решился заговорить сам.
— Как по-вашему, могу я ими располагать по собственному усмотрению? — спросил он.
На этот раз Морозини начал кое-что понимать, но не подал виду.
— Это зависит от того, под каким углом взглянуть на вещи. Если придерживаться буквального исполнения последней воли великой княгини, вы должны хранить их при себе как драгоценное напоминание о вашей любви, а затем приказать похоронить вместе с вами, когда вы уснете вечным сном рядом с ней.
— Но я не имею намерения быть похороненным рядом с ней. Тем более в обществе известного вам господина. Да, впрочем, это и невозможно, потому что нас с женой похоронят в Вероне! — с досадой воскликнул Манфреди.
— , Успокойтесь! Я в этом нисколько не сомневаюсь, иначе все, что мы только что проделали, утратило бы всякий смысл. Кроме того, великая княгиня явно намеревалась вам навредить своим роскошным, но отравленным подарком. Я думаю, что, как только подписанный нами документ достигнет Брегенца, — думаю, нет необходимости объяснять, что я заменю Ахмета в качестве свидетеля, — нотариус уберет его в долгий ящик, а там пыль и забвение примутся за дело…
— Да, но после моей смерти этот самый нотариус или его преемник мог бы затребовать подтверждения, и…
— …и, если драгоценности окажутся проданными, могли бы возникнуть некоторые затруднения? Именно поэтому вы хотите доверить их мне?
— Да.
Взяв в руки великолепное ожерелье, Манфреди поглаживал составлявшие его изумруды и бриллианты. Потом, по-прежнему не решаясь поднять взгляд на гостя, он произнес:
— Теперь, когда мы с вами разделили такую страшную тайну, я не вижу причин хоть что-либо от вас скрывать. Я разорен, милый мой, или по крайней мере близок к разорению.
— Разорены? Вы?
Удивление Морозини было вполне искренним. В его представлении Альберто Манфреди оставался одним из самых богатых людей Италии. Но тот продолжал:
— Да, я!.. Кроме семейного склепа, о котором я только что упомянул, у меня в Вероне не осталось ничего. Люди Муссолини все отобрали. У меня осталась лишь эта вилла и еще кое-какие крохи. Я даже собирался продать свою коллекцию бирюзы. Так что я очень рад этим сокровищам, даже при тех обстоятельствах, при каких они ко мне попали.
— Понимаю! — сочувственно откликнулся Морозини. Манфреди в ответ невесело улыбнулся:
— Нет, на самом деле вы не можете понять, каким образом могло испариться богатство, подобное моему, пусть даже и урезанное. Что ж, объяснение укладывается в одно слово: игра.
— Вы играете? Вы?
— Нет, не я: моя жена. О, это нисколько не омрачает нашу любовь. Она — лучшая из женщин, и я дорожу ею больше всего на свете, но она, в конце концов, тоже человек, а у нас у всех есть свои недостатки. У нее оказался этот. И, к несчастью, всего в получасе по воде от нас находится Кампионе-д'Италия с его знаменитым казино… Слишком сильное искушение.
— И она не может перед ним устоять. Но вы хотя бы просили ее об этом?
— Нет. Я хочу, чтобы она была счастлива. Я намного старше, и то, что она дарит мне, настолько бесценно…
— Прошу вас, не надо так уничижительно к себе относиться! Вы по-прежнему очень привлекательны, мой дорогой граф, и позволю себе напомнить вам об одной великой княгине, которая только что из-за любви к вам покончила жизнь самоубийством! Если я правильно понял, графиня считает, что вы все еще располагаете несметным богатством?
— Вот именно. До сих пор мне удавалось скрывать от нее мои затруднения…
— И вы называете это счастьем? А что будет, когда она все истратит?
— Не будьте так жестоки: иногда ей случается и выигрывать, и тогда она радуется, как ребенок…
— Не сомневаюсь, что это прелестное зрелище, но я хотел бы услышать ответ на мой вопрос: что будет, когда она окончательно разорит вас? Согласится ли она на прозябание?
— Я этого уже не увижу, поскольку уйду из жизни, зная, что не оставлю ее в нищете: ее семья богата, и даже при том, что по завещанию отца состоянием управляет старшая сестра…
— Это просто смешно! Вы должны сказать ей правду. Если она действительно так сильно вас любит, как вам кажется…
— Мне это не кажется: я в этом уверен. Вы ведь знаете силу ее ревности, поскольку нам с вами пришлось разыграть настоящую комедию, чтобы избежать драмы.
Морозини не ответил. Теперь у него сложился совершенно иной образ молодой графини, по-прежнему улыбавшейся ему рядом с мужем с фотографии в серебряной рамке, и этот образ существенно расходился с тем, который создал себе Манфреди. Альдо знал, что безумная ревность не всегда порождается избытком любви — разве что любви к собственной персоне и доведенному до предела чувству собственника. Ревнивая и страстно увлеченная игрой Анналина Манфреди нравилась ему все меньше.
Тем временем ее муж продолжал, и его голос зазвучал робко и нерешительно, когда он спросил:
— Теперь, когда вам все известно, вы согласитесь взять с собой эти драгоценности и как можно выгоднее их продать, только, разумеется, без всякой огласки? Или вы считаете, что я не имею права ими распоряжаться?
— Нет, не считаю. Как была бы исполнена последняя воля Федоры фон Гогенбург, если бы Таффельбергу удалось осуществить свои планы? Драгоценности уже были бы на пути в Америку. Так что я согласен ими заняться, но чуть позже.
— Почему чуть позже?
— Потому что, расставшись с вами, я не поеду домой и мне не хочется таскать за собой эти камни по всей Европе, да и не только по Европе. Так что пока унесите их отсюда и спрячьте, и можете на меня рассчитывать. Как только я вернусь, мы посмотрим…
Он не договорил. Послышался шум мотора, и Манфреди бросился к окну:
— О боже! Это моя жена… и с ней какой-то мужчина… Как она могла так быстро вернуться?..
— Потом разберемся! Есть дела более спешные: берите этот мешок, унесите его, высыпьте все из него куда хотите и положите вместо этого свою коллекцию бирюзы…
— Но… но зачем?
Делайте, как я сказал, и побыстрее! У нас мало времени! И позвольте мне ее встретить, когда она войдет! Ах, да! Чуть не забыл: когда вернетесь в комнату, ведите себя так, будто не слышали, как она подъехала!
Манфреди поспешно выбежал из комнаты, потому что мрамор прихожей уже зазвенел под высокими каблуками его жены, и дом наполнился звуками спорящих голосов:
— Избавлюсь я от вас когда-нибудь или нет? — пронзительно визжала женщина.
— Я уже тысячу раз вам говорил, и повторяю снова, что мне поручено вас охранять, — отвечал куда более спокойный мужской голос, бесспорно принадлежавший Адальберу.
Еще секунда — и Анналина Манфреди вихрем ворвалась в маленькую гостиную, внеся с собой в окутавших ее мехах холодный зимний воздух и пряный аромат гвоздики и сандалового дерева. И, внезапно лишившись дара речи, остановились как вкопанная перед явно знатным и непринужденно элегантным мужчиной, молча поклонившимся ей. Сразу стало понятно: она совершенно не ожидала увидеть в своем доме подобного человека, и, едва только к ней вернулась способность разговаривать, спросила:
— Кто вы такой, сударь? И где мой муж?
— Князь Альдо Морозини, из Венеции, к вашим услугам, графиня! Ваш муж вернется сюда с минуты на минуту… Здравствуй, Адальбер, — прибавил он, увидев выросшую за спиной Анналины долговязую фигуру друга.
Графиня мгновенно откликнулась:
— Вы знакомы? Что все это значит?
— Собственно говоря, объяснение этому очень простое и вполне естественное в том случае, когда муж любит жену так, как ваш муж любит вас, — ответил Альдо, украсив себя ради этой юной фурии самой пленительной улыбкой. Впрочем, женщину, казалось, это нимало не тронуло.
— Ах, вы находите это очень простым и вполне естественным? Значит, то, что этот тип пристал ко мне еще вчера вечером, не успела я выехать из Лугано…
— Я всего-навсего дал вам прикурить, — запротестовал Адальбер. — Если это, по-вашему, называется приставать…
— Хорошо, не спорю, но потом вы выслеживали меня до самого дома моей сестры. Там вы шпионили за мной, подкарауливали меня…
— …и чуть было не замерз насмерть у холодной церковной стены! Да, мадам, это правда, и я этим горжусь!
Анналина, продолжая не прекращавшуюся, видимо, от самого Люцерна ссору, свирепо огрызнулась:
— Жаль, что не замерзли! Расскажите-ка теперь, что вы сделали потом, когда увидели, что я вышла из дома…
— …и пешком, среди ночи и в ярости отправились на вокзал? Я последовал за вами, черт возьми! И попытался вам объяснить, что, во-первых, до утра не будет ни одного поезда на Лугано, а во-вторых, что ваш муж, которому надо было уладить одно щекотливое дело, поручил мне присматривать за вами и удерживать вдали от дома до тех пор, пока все не будет закончено…
Анналина взорвалась с силой, напомнившей Альдо припадки ярости его несравненной Чечины:
— Щекотливое дело? Ну, конечно, ведь речь идет о женщине! Меня убрали из дома под каким-то дурацким предлогом, чтобы Альберто мог спокойно принимать здесь одну из своих бесчисленных любовниц, а вы, чьего имени я и знать не желаю, вы — его сообщник во всей этой недостойной истории!.. Но я этого так не оставлю, вам это даром не пройдет… Альберто! Альберто, ты где?
Она бросилась к двери. Альдо довольно грубо перехватил ее на пороге и удержал, крепко схватив за руку.
— Образумьтесь хоть немного, графиня! По-моему, я нисколько не похож на женщину, вы не находите?
— Немедленно отпустите меня! Это ничего не доказывает, разве только то, что и вы, должно быть, тоже его сообщник. Кто она вам, эта женщина, — сестра, кузина?
Отпустив руку Анналины, князь сказал, как отрезал, и в голосе его зазвучала сталь:
— Я, графиня, торгую не женщинами, а старинными драгоценностями! И здесь речь шла не о любовнице, но о том, чтобы доказать вам свою любовь! Похоже, вы никогда не слышали обо мне?
Отрезвившись, но не сменив гнев на милость, молодая женщина с явной неохотой признала:
— Конечно, слышала! Вы очень известный человек, но это никак не объясняет ни ваших тайных дел с моим мужем, ни того, что это за пресловутое доказательство любви. Если Альберто хочет подарить мне какое-нибудь украшение, ему незачем окружать это такой великой тайной!
— Да, если бы это было так, я согласился бы с вами! Вот только для него речь шла не о том, чтобы купить, а о том, чтобы продать!
— Продать? Но что? Ведь не может же это быть…
— Да, мадам, речь шла именно о его коллекции бирюзы! Молодая женщина так побледнела, что Альдо протянул к ней руки, чтобы поддержать: ему показалось, что она теряет сознание. Но графиня, ухватившись за спинку стула, удержалась на ногах.
— Что вы хотите этим сказать? Что мой муж разорен?
— Пока еще не совсем, но до этого не так далеко. Вы ведь знаете, как он дорожит своей коллекцией? Так что сами можете судить, насколько это серьезно!
Голос Анналины, в котором до сих пор звучали раскаты злобной ярости, внезапно изменился, стал мягче, зазвучал серьезно и печально:
— И это я довела его до этого, правда? Я и моя тяга к игорному столу… Вот почему он вынужден был удалить меня из дома, чтобы переговорить с вами без помех, да?
Морозини молча наклонил голову, но в эту минуту вернулся Манфреди с небольшим чемоданчиком в руках.
— Все здесь, дорогой мой! — сказал он. Потом, притворившись, будто только сейчас заметил жену, прибавил: — Как, ты здесь? Но ведь в это время нет ни одного поезда? Как же ты добралась?
Он спрашивал Анналину, но взгляд его с безупречной естественностью был устремлен на Видаль-Пеликорна, которого он видел впервые в жизни, но догадывался, что это и есть обещанный Морозини провожатый. Что делало честь его незаурядным актерским способностям!
Археолог улыбнулся:
— Скорый поезд на Милан и аварийный сигнал!
— Как, ты велела остановить для тебя поезд, любовь моя? — удивился Альберто, подойдя к жене и заключая ее в объятия. — Тебе не кажется, что это не вполне благоразумно?
— Прости меня, но со вчерашнего вечера я словно обезумела! Когда я пришла к Оттавии, она страшно удивилась, никак не могла понять, чего я от нее хочу, а, когда я заговорила о телеграмме, поклялась всеми святыми, что и не думала ничего посылать, и сразу после этого принялась так тебя критиковать, что мы поругались и не могли перестать несколько часов. Мы выложили друг другу все, что у нас накопилось…
— И она даже не предложила тебе поужинать?
— Она-то нет, но Готфрид, старый дворецкий моего отца, пригласил нас к столу… где мы продолжали пререкаться. Ты ведь знаешь, как нелегко ее остановить…
— Тебя тоже, — улыбнулся муж. — В некотором роде фамильный талант…
— Да, конечно! Тотфрид и комнату для меня приготовил, но я отказалась ночевать в доме, где твое имя втаптывают в грязь!
— И, поскольку твоя сестра предположила, будто я, воспользовавшись твоим отсутствием, принимаю у себя любовницу, ты решила проверить, не окажется ли в этом обвинении доля истины?
— Признаюсь, да.
— Ну что ж, ты сама видела: я принимал всего-навсего князя Морозини, чья репутация тебе известна. К тому же я искренне считаю его своим другом.
Продолжая говорить, граф взял чемоданчик, который поставил, чтобы обнять жену, и хотел отдать его Морозини, но Анналина запротестовала:
— Нет, Альберто! Ты этого не сделаешь!.. Я никогда себе не прощу, если из-за моего безрассудного поведения тебе придется расстаться с камнями, которые ты так любишь! Наверное, есть еще какой-нибудь способ все уладить. И прежде всего, я себя «отлучу»! Я и близко не подойду к игорному столу.
— Ты будешь чувствовать себя несчастной, а я хочу, чтобы ты всегда была счастлива!
— С тобой я и так всегда буду счастлива!
Увлеченные своей любовью, Альберто и Анналина, казалось, совсем позабыли о том, что при этой сцене присутствуют зрители. Но вскоре молодая женщина, опомнившись, повернулась к ним:
— Мне очень жаль, что вас напрасно побеспокоили, князь, особенно при таких необычных обстоятельствах, — сказала она, протягивая Морозини руку, над которой тот склонился, — но я не хочу, чтобы мой муж расставался с тем, что так ему дорого, и мы найдем другой выход. Перед вами, сударь, я тоже должна извиниться, — прибавила она, обращаясь на этот раз к Адальберу. — Боюсь, из-за меня вы провели далеко не лучшую ночь!
— Вы хотите сказать, графиня, что я провел весьма волнующую ночь? — улыбнулся археолог.
— » Ну, хорошо, я надеюсь, что еще буду иметь удовольствие принимать вас обоих в более спокойной обстановке.
Безмятежная, улыбающаяся, невероятно обаятельная молодая графиня вновь превратилась в то прелестное создание и ту безупречную хозяйку дома, какой была всегда. Что касается Альберто, он сиял от радости, видя, что приключение, которое могло бы разбить его жизнь, не просто благополучно закончилось, но и привело к счастливому исходу. Отправив Джузеппе спать, он сам проводил обоих гостей до машины, которую Морозини оставил за пределами его владений.
— Я никогда не забуду того, чем обязан вам, друг « мой, — сказал он, крепко пожимая руку князя. — Впрочем, если бы я и попытался об этом забыть, достаточно было бы взглянуть на часовню, чтобы освежить мне память…
— Вам не слишком тяжело будет нести этот крест? Все время помнить о том, что оба они там лежат? И смогут ли молчать обо всем ваши служанки?
— Здесь опасаться нечего. Они мне преданы, да и Джузеппе крепко держит их в руках. Им легче умереть, чем причинить ему какие-нибудь неприятности, а Джузеппе — мой самый старый слуга. Вы можете уехать спокойно! Теперь все будет хорошо, и я бесконечно вам благодарен.
С этими словами они расстались, снова обменявшись дружескими рукопожатиями. Машина развернулась и покатила по ночной дороге. Дождь на время утих. Устроившись на пассажирском сиденье, Адальбер отчаянно зевал с угрозой для собственной челюсти: прошедшая ночь совершенно его измотала. В самом деле, возвращаясь назад вместе с Анналиной, он ни на минуту не сомкнул глаз, опасаясь, что молодая женщина воспользуется этим и каким-нибудь образом от него улизнет. И теперь наслаждался возможностью расслабиться. Через несколько минут легкий храп сообщил Альдо, которого это слегка позабавило, о том, как основательно расслабился его друг. Но внезапно Адальбер, словно вынырнув из кошмарного сна, буквально подскочил на сиденье и открыл один безумно смотревший глаз:
— Но как же изумруды? Они у тебя?
— Я как раз думал о том, когда же ты наконец меня об этом спросишь? — засмеялся Альдо. — Успокойся, они здесь, — прибавил он, прижав руку к груди. — И мы сможем освободить Лизу…
— А-а, ну вот и прекрасно!
И, блаженно вздохнув, Адальбер снова провалился в сон…
Когда господин Петтигрю открыл глаза, он не сразу понял, что к чему. Было по-прежнему темно, но поезд прибыл в Милан, и почти все пассажиры сошли с поезда. Разумеется, тех, за кем он должен был следить, и след простыл! При мысли о том, что скажет его работодатель, господин Альфред Оллард, обладавший вспыльчивым характером, он почувствовал легкий озноб. Как будто он недостаточно промерз в Люцерне, на лютом ветру около этой проклятой церкви, где окопался француз! Он так окоченел, что, само собой, оказавшись в теплом уютном купе, поддался навалившейся на него усталости.
Он даже не заметил, что поезд останавливался по тревоге, и потому теперь принялся рыскать по вокзалу в поисках своего подопечного. Разумеется, он никого не нашел и, удрученный этим, отправился в вокзальный буфет, чтобы поднять дух при помощи двух-трех чашечек кофе с граппой. Почувствовав достаточный прилив сил для того, чтобы помериться силами с судьбой, он направился к телефону, но, найдя его, внезапно передумал звонить. Господин Оллард не любит, чтобы его будили среди ночи. Вообще-то уже, наверное, наступило утро, но еще не рассвело. И, в конце концов, телефон здесь не поможет! Лучше всего было бы сесть в поезд, отправиться в Лугано и лично обо всем доложить. По крайней мере, застав хозяина врасплох, он сохранит за собой некоторое преимущество, а вот если он позвонит, господин Оллард будет закипать гневом все время, оставшееся до их встречи, а времени у него на это будет предостаточно.
Оттянув таким образом, насколько можно, неприятный момент, господин Петтигрю отправился изучать расписание поездов, затем взял билет и, поскольку до отхода поезда было еще несколько минут, вернулся в буфет выпить еще одну, четвертую, чашку кофе с граппой. После этого он почувствовал себя намного лучше. Господин Петтигрю был из тех людей, кто не любит излишне осложнять себе жизнь.
И все же ему пришлось отвечать за свои поступки, когда, войдя солнечным зимним утром в холл бывшей виллы «Мерлина», он неожиданно очутился лицом к лицу со своим работодателем.
— Могу ли я поинтересоваться, откуда вы явились? — спросил господин Оллард мягким тоном, который непременно встревожил бы более восприимчивого человека.
— Из… Милана.
— И чем же вы занимались в Милане?
— Я следил за известным вам человеком. Он взял в Люцерне билет до Милана. Тогда и я поступил так же.
И вы решили, что можете спокойно спать до конечной остановки? Вот только он, должно быть, сошел с поезда раньше, тот, за кем вы должны были следить, потому как только что я видел его здесь: он был в самом радужном настроении и вместе со своим сообщником спешил к парижскому поезду. И это означает, что сейчас за ними уже никто не следит!
— Вы хотите сказать, что я должен снова куда-то ехать? — простонал Петтигрю, раздавленный этим новым ударом судьбы.
— Слишком поздно! Даже для меня! На то, чтобы выехать из отеля такого уровня, требуется некоторое время, и я мог только посмотреть им вслед.
— Ну, так что же нам теперь делать?
— Сесть в следующий поезд. Вы, надеюсь, не рассчитывали на то, что я устрою вам отдых в роскошном отеле? Впрочем, вы возвращаетесь в Лондон: я достаточно на вас насмотрелся… А сейчас идите умойтесь: от вас разит этой мерзкой итальянской водкой..
— А кто займется ими? — спросил Петтигрю, который был совсем не прочь покончить с железными дорогами и вернуться к родному очагу.
— Я позвоню, пусть их кто-нибудь встретит, когда они сойдут с поезда. У них был такой довольный вид! Неужели они все-таки смогли раздобыть изумруды? Но, если так…
— Вы на них нападете?
— Ш-ш-ш! Такого приказа не было. Если они сядут в следующий Восточный экспресс с пересадкой на «Таурус-экспресс», мы все поймем. Это будет означать, что камни у них.
Через четыре дня, едва успев заново сложить чемоданы и наскоро успокоить маркизу де Соммьер, Альдо с Адальбером пустились в долгий путь через всю Европу и Малую Азию.




Часть четвертая
ВОРОВКА



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100