Читать онлайн Изумруды пророка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.54 (Голосов: 13)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изумруды пророка

Читать онлайн

Аннотация

Венецианский князь Альдо Морозини полагал, что с приключениями в его жизни покончено. Он разыскал четыре камня из священной пекторали, а главное — нашел любовь. И вот в самом начале свадебного путешествия его молодую жену похищают… Чтобы спасти ее, князь должен найти еще два священных камня — изумруды, за которыми тянется длинный кровавый след. В своих поисках он не раз оказывается на краю гибели: в турецкой тюрьме, в замке Дракулы… Но, ловко ускользая от опасностей, Морозини смело идет от одного удивительного открытия к другому…


Следующая страница

1
НОЧЬ НАД ИЕРУСАЛИМОМ…

После жаркого дня на город опустилась мягкая прохлада, в темно-синем бархатном небе засияли мириады звезд. Только земли Востока знают тайну такой синевы, словно созданной для того, чтобы часами безмятежно сидеть на террасе, вдыхая аромат цветов и прислушиваясь к отзвукам отдаленной песни или внимая сказке тысяча второй ночи. Альдо Морозини, пожалуй, даже получил бы удовольствие от ночной прогулки, если бы только она не была ему так бесцеремонно навязана этим странным мальчишкой. Для Морозини — князя-антиквара — в ночной прогулке явственно присутствовал дух приключений, от страсти к которым его не способна была исцелить даже недавняя женитьба. Впрочем, Лизе этого и не хотелось, больше всего она боялась, как бы муж не «погряз в быту и не закоснел», о чем и сообщала, забавно морща свой хорошенький носик, правда в глубине души надеясь, что Альдо не слишком серьезно отнесется к ее заявлениям.
Вот и теперь, когда этот нелепый мальчишка, такой серьезный, в белой кипе, с пейсами, и при этом одетый в смешные короткие штанишки, внезапно появился на террасе отеля среди суетившихся между столиками кафе высоченных суданцев в белых перчатках, национальных одеждах и красных фесках, Лиза ничего не сказала. Мальчик уверенно, так, словно хорошо знал Морозини, направился прямо к нему и, не обращая никакого внимания на погнавшегося за ним метрдотеля, протянул князю письмо, сказав при этом на безупречном английском, что подождет ответа снаружи. И вышел, держась все с тем же достоинством, но так быстро, будто опасался, что кто-то может задержать его.
Новобрачные в тот вечер ужинали одни на украшенной олеандрами террасе нового отеля «Царь Давид», на стенах которого едва успела просохнуть краска. Все те, кто вызвался сопровождать их в этой поездке, являющейся одновременно и свадебным путешествием, удалились. Адальбер Видаль-Пеликорн — археолог, ставший за время долгих поисков драгоценных камней, которые пропали в незапамятные времена с пекторали Великого Первосвященника, лучшим другом Альдо, — отправился к какому-то своему английскому коллеге. Вот уж поистине, эти коллеги, где бы он ни появился, вырастали как грибы после дождя! Что же до старой маркизы де Соммьер — тетушки Амелии, — то она осталась на яхте барона Ротшильда, бросившей якорь в порту Яффы. Маркизу удерживал там приступ подагры, который наверняка был вызван тем, что она слегка злоупотребляла обожаемым ею шампанским. Естественно, Мари-Анжелина дю План-Крепен — ее компаньонка, кузина и «подручная» — осталась с ней и приплясывала на месте от нетерпения, как боевой конь, в ожидании исцеления маркизы, которому сильно мешало наличие на судне отличного погребка. Разумеется, Мари-Анжелина и не догадывалась о том, что госпожа де Соммьер добровольно выбрала для себя «заточение» на яхте, потому что больше всего боялась одного: как бы в то время, когда ее племянник и Видаль-Пеликорн будут передавать пектораль, План-Крепен, с ее страстью к приключениям, не сунула в их дела свой острый нос. Как только все будет закончено, маркиза сразу же «выздоровеет», переедет в отель «Царь Давид», и истовая католичка Мари-Анжелина сможет наконец направить свои обутые в белые полотняные туфли стопы по пути, пройденному когда-то Господом. А пока обе женщины бесконечно созерцали морские волны и минарет, возвышавшийся над древней Яффой, а Альдо и Лиза безмятежно наслаждались своим медовым месяцем…
Пока Альдо читал послание, переданное ему мальчиком, Лиза Морозини, с деланно рассеянным видом помешивая ложечкой кофе, исподтишка следила за мужем. В те времена, когда она, скрываясь под псевдонимом Мины Ван Зельден, работала у него секретаршей, она бы, конечно, сама вскрыла письмо, прежде чем передать его хозяину, но молодая супруга уже не могла себе этого позволить. Что, впрочем, не мешало ей сгорать от любопытства… К счастью, ее пытка скоро закончилась, Альдо протянул ей листок со словами:
— Вот, посмотри! И скажи мне, что ты об этом думаешь…
Послание оказалось коротким. Всего три или четыре строчки и подпись.
«Простите мне это обращение к вам, которое, должно быть, вас удивит, но мне необходимо как можно скорее переговорить с вами об очень важном деле. Если вы согласны, следуйте, ничего не опасаясь, за юным Эзекиелем, которому я всецело доверяю. Рабби Абнер Гольберг».
Покрутив листок бумаги своими длинными тонкими пальцами, Лиза вернула его мужу.
— А что, по-твоему, я могу думать? Ты знаком с этим Гольбергом?
— Я лишь видел его. Он стоял рядом с Великим Раввином, когда мы передавали ему пектораль. Как я понял, его доверенное лицо…
— Тогда мне просто нечего сказать…
Альдо улыбнулся, глядя в фиалковые глаза жены, так чудесно оттенявшиеся пышной золотисто-рыжей шевелюрой, которую ни одни святотатственные ножницы не смогли бы превратить в модную гладкую короткую стрижку. Потом он взял жену за руку, нежно поцеловал в ладонь и встал.
— Мне кажется, стоит пойти. Вернусь — обо всем тебе расскажу. Веди себя хорошо! — добавил он, бросив достойный Отелло взгляд в сторону четырех английских офицеров, сидевших неподалеку от их столика и уже в течение нескольких дней делавших столь же трогательные, сколь и безуспешные попытки познакомиться с Лизой.
Эзекиель действительно ждал князя у выхода из отеля, сидя на низкой стенке в тени терпентинного дерева. Увидев Морозини, он встал, но тут же уселся снова, показав на элегантный белый смокинг лондонского покроя и лакированные туфли Альдо:
— Идти предстоит довольно долго. Переоденьтесь…
— Мы что — пойдем куда-то далеко отсюда?
— Нет, не очень, но лучше переодеться…
Альдо не стал спорить и расспрашивать дальше, поднялся к себе в номер, переобулся в теннисные тапочки, надел брюки попроще, сменил смокинг на свитер и вернулся к мальчику. Они сразу же пустились в дорогу.
Обнаружив, что, пройдя гробницы семьи Ирода, они спускаются в долину Кедрона, Морозини мысленно поблагодарил своего спутника за добрый совет по части одежды.
Ему уже показывали эту дорогу, совсем недавно открытую археологами. Два отрезка древних ступенчатых улочек, поросших за долгое время буйной растительностью, пробивавшей себе путь между разбитыми камнями. Попав сюда, князь-христианин, каким был Альдо Морозини, не мог не разволноваться, ведь именно по этим камням так часто ступали когда-то запыленные сандалии Иисуса Христа, когда Он направлялся в горницу Тайной Вечери, в Гефсиманский сад или еще дальше — в Вифанию, селение на склоне горы Елеонской, где жили Его друзья Лазарь, Марфа и Мария… И, может быть, потому, что в поздний час здешние места были пустынными, Морозини растрогался еще больше, его еще сильнее обступили воспоминания, чем на Виа-Долороза, Крестном пути Христа, где всегда было полным-полно визгливых паломников…
Когда они углубились в долину Кедрона, Альдо показалось, будто небо отступило за стены Старого города и каменистые склоны, усеянные гробницами, и он подумал, что именно так и должно выглядеть самое начало долины Иоса-фата, где Господь намерен осуществить Страшный суд: именно здесь после конца времен соберутся все души перед Господом, и каждому воздастся по делам его…
— Далеко еще? — спросил Морозини, понимавший, что они проделали уже немалый путь вокруг развалин древних крепостных стен.
— Не так уж, — ответил Эзекиель. — Вот Гихонский ключ. Если хотите, можете напиться. Вода здесь свежая, чистая. С древнейших времен это самое драгоценное достояние нашего города.
— Спасибо, мне не хочется пить.
Вам повезло! — сказал мальчик, жадно глотнув из согнутой ковшиком ладони несколько капель воды. — Ну вот, мы уже пришли, — прибавил он, зажигая светильник, взятый им из выемки в скале. И они углубились в проход, который начинался у родника и исчезал под тяжелыми скалами с развалинами крепостных стен.
— Хорошо еще, что уровень воды невысок, — заметил Альдо, разглядывая свои уже промокшие туфли. — Тут можно было бы попросту утонуть… И вообще, если бы я знал заранее, то надел бы высокие сапоги!
— Вода пробивается только раз в три часа, — пояснил мальчик, — так что опасаться нечего. Это подземелье было вырыто царем Езекией, чтобы защитить Гихон и уберечь город от жажды…
Несколько скользких ступенек, вырубленных в скале, железная решетка, которую мальчик открыл и запер снова, когда они ее миновали, а затем — погружение в недра земли. Это погружение, показавшееся Морозини бесконечным, пробудило воспоминания о прошлом, которое ему совсем не хотелось пережить заново. Его первая встреча с Симоном Ароновым, хромым одноглазым человеком с гордой душой, ввергшим его в лавину самых невероятных приключений, произошла в похожем месте. Все начиналось так же: с бесконечно долгого путешествия по галереям и коридорам подземелий Варшавского гетто. Была бы у него хоть малейшая надежда встретиться с Симоном в конце пути, по которому вел его этот незнакомый мальчик, Морозини с радостью согласился бы пройти еще столько же, но хозяина пекторали больше не было на свете: он положил конец своим страданиям, взорвав вместе с собой старинную часовню, а с ним погиб и его заклятый враг… И теперь Альдо пришло в голову: а вдруг этот паренек просто-напросто начитался Жюля Верна и открыл новую дорогу к центру Земли… В желтом свете фонаря впереди была видна лишь все та же черная дыра, и уже чудилось, что этот путь никогда не кончится, но тем не менее должен же был он хоть куда-то привести! Морозини беспокоила и еще одна «мелочь»: вода теперь доходила до щиколоток… Наконец над водой показались высокие ступени, они поднялись и… оказались под открытым небом. Во дворе какой-то мечети, построенной, должно быть, еще во времена крестовых походов. Во всяком случае, от нее мало что осталось. Посреди двора был большой водоем, где собиралась вода из источника. Рядом, на камне, сидел длинноволосый бородатый мужчина со сгорбленной спиной, одетый в черный долгополый сюртук. На голове его красовалась черная же фетровая шляпа. Фотографическая память Морозини позволила ему мгновенно и безошибочно узнать в нем раввина Абнера Гольберга. Раввин встал, приветствуя гостя.
— Ты можешь оставить нас, Эзекиель, — сказал он мальчику. — Ты отлично выполнил поручение. А князя Морозини я провожу сам…
— Могу ли я узнать, где мы находимся? — спросил князь, которому было неудобно в промокших брюках и туфлях. — Хотя, кажется, я когда-то уже видел это место…
— Нет никаких оснований скрывать, — спокойно ответил раввин, и голос его звучал ровно и мягко, почти вкрадчиво. — Вот перед нами — Силоамская купель, в которую, благодаря каналу, прорытому Езекией, постоянно поступала вода, и потому жители Святого города могли выдержать любое нападение, не страдая от жажды.
— Силоамская купель? — удивился Морозини. — Разве нельзя было прийти сюда посуху, обычным путем? По-моему, мы не меньше трех километров шлепали по грязи!..
Не преувеличивайте, а кроме того, для такого молодого и тренированного человека, как вы, князь, это не так уж тяжело, тем более что жара спала. Успокойтесь: я не заставлю вас возвращаться назад той же дорогой!
— Вам-то самому, видно, не хочется промочить ноги?
— Дело в другом — необходимо было сохранить нашу встречу в тайне. В туннеле Езекии никто не мог вас выследить, а то, что я вам сейчас скажу, крайне важно для будущего Израиля.
— Как? Опять? Мне казалось, что, возвратив вам пектораль, я сделал уже достаточно для вашего народа!
— Конечно, и наш Великий Раввин выразил вам нашу глубокую признательность. Вот только… пектораль еще не обрела того могущества, которым обладала изначально…
— Не понимаю, чего ей еще не хватает, этой пекторали? Может быть, это не ей, а вам просто-напросто недостает терпения? Не могли же вы всерьез предполагать, что стоит ей со всеми камнями оказаться здесь, на месте, и тут же, немедленно, возродится в наши дни царство Соломоново? Слава богу, сейчас мирное время и…
— Да, мирное, но это мир на английский манер, а кроме того, повторяю, символ единства двенадцати колен Израилевых когда-то обладал необычайным пророческим могуществом… в котором мы сейчас испытываем большую нужду. Скажите, неужели вы не заметили на оборотной стороне пекторали двух отверстий, напоминающих маленькие кармашки?
— Конечно, заметил, но я не придал этому значения, поскольку никто не смог объяснить мне, зачем они нужны.
Они имеют колоссальное значение, потому что именно в этих «кармашках» находились в незапамятные времена «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», — два изумруда, пришедшие к нам из тьмы веков. Пророк Илия, на котором уже была рука Господня и в которого вселился дух Яхве, получил их во время одного из своих видений прямо с Неба… Илия был уже немолодым человеком, и Господь хотел помочь ему в беспощадной войне, которую он вел с нечестивым безбожником царем Ахавом и его женой, бесстыдной Иезавелью. Достаточно было взять в каждую руку по чудесному изумруду, чтобы ясно увидеть будущее, и это ясновидение снисходило на пророка подобно тому, как вода начинает бить из родника в скале…
— Я никогда не слышал ничего подобного о пекторали, и, думаю, по той простой причине, что она была изготовлена по приказу царя Соломона, то есть намного позже…
Тонкие губы раввина раздвинулись, и в зарослях его черной бороды ослепительно сверкнула улыбка.
— Вероятно, но воссоединение пекторали с этими священными изумрудами придало ей особое могущество. Я не могу и не хочу рассказывать вам всю историю — мы потеряли бы слишком много времени впустую, но кое-что вам знать нужно. До наших дней дошли сведения о том, что Илия оставил своему ученику Елисею изумруды тогда же, когда и свою власяницу, — перед тем как вознестись в огненной колеснице на небо. Затем камни передавались из рук в руки Великими Первосвященниками — по мере того как они наследовали друг другу. И когда была наконец создана пектораль, они нашли там себе место. Но это место — ненадежное, потому что, в отличие от всех остальных камней, изумруды не были закреплены в оправах — их вставляли в «кармашки» только на время обрядов. Впрочем, поскольку изумруды предназначались Господом для укрепления могущества истинного пророка, Первосвященники обретали пророческий дар, лишь надев на себя пектораль. А поскольку хранить столь драгоценные камни в ничем не защищенных «кармашках» пекторали было небезопасно, изумруды обычно держали в специальном кожаном мешочке, подвешенном к золотой цепи, которую Первосвященники носили на шее…
— В таком случае почему же они в свое время не предсказали появления римского императора Тита, который принес с собой войну, разрушение Храма и почти полное уничтожение народа?
Абнер Гольберг отвел глаза, словно не желая видеть развернувшейся перед ним страшной картины.
— Люди стали совсем другими, гнусные пороки, страсть к золоту завладели умами даже тех из них, кому следовало бы быть среди самых достойных, самых благородных, самых великих… Во времена разграбления Иерусалима «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», уже не были в Храме. Впрочем, пророчества никогда не помогали избежать катастроф, потому что люди в них не верили.
— И что же сделали с этими камнями? Продали их? Может быть, потому, что перестали верить в их силу? Господь ведь не слеп и не глух, вполне возможно, что Он попросту отнял у изумрудов их чудодейственную силу, посчитав недостойными тех, кто владел «Уримом» и «Туммимом»? В таком случае они стали обычными драгоценными камнями… Очень красивыми, наверное? — добавил князь, невольно поддавшись своей страсти к драгоценностям, в особенности к тем, которые имеют свою историю.
— Нет, до этого все-таки не дошло! Камни были украдены незадолго до того, не знаю кем, но знаю точно, что они побывали в руках у вождя ессеев, которые укрылись в Масаде, последней и самой мощной из выстроенных Иродом крепостей, той, что смогла устоять дольше других…
Я знаю героическую историю Масады, — проворчал Морозини, — и, поскольку вам она тоже хорошо известна, вы, несомненно, понимаете, что искать ваши изумруды так же бесполезно и бессмысленно, как считать песчинки в пустыне. Если ессеи не закопали их в каком-то укромном местечке громадной каменной платформы, они стали военным трофеем Флавия Сильвы, а может быть, их попросту украл какой-нибудь из солдат Десятого легиона… Ну и как же вы собираетесь отыскать их?.. Потому что ведь именно это послужило причиной нашей с вами встречи, правда? Вам угодно, чтобы я нашел эти камни?
— Вы правы! Если кто-то и может это сделать, то только человек, который сумел восстановить пектораль!
— Увы! Уж вам-то хорошо известно, что путеводной нитью для меня был Симон Аронов — единственный, кто исчерпывающе был осведомлен о проблеме. Но Симона Аронова больше нет, да он и при жизни никогда даже не упоминал о таинственных изумрудах…
И без того довольно мрачное лицо раввина потемнело еще больше.
— Может быть, он не упоминал о них только потому, что сам владел ими? Я слышал, ему удавалось предсказывать будущее… Возможно, именно этим и объясняется его прозорливость.
Тут Гольберг попал в точку. Морозини не забыл предсказания Хромого, касающиеся того, что он называл «черным порядком». И Аронов оказался прав: фашизм, с которым сам Альдо уже успел познакомиться в Италии, воцарился и в Германии с приходом к власти Адольфа Гитлера. Идеология фашизма — безбожная и не знающая никаких запретов идеология — совратила многих людей из числа побежденных в Великой войне.
— Мне кажется, — убежденно ответил Морозини, — что не требовалось никакой помощи, пусть даже и полученной в наследство от пророка Илии, чтобы ясно увидеть будущее в столь очевидной ситуации. Но почему вы и словом не обмолвились об этих камнях раньше, при передаче пекторали? Хотели действовать без посторонней помощи?
— Наш Великий Раввин — мудрый старик, чьи мысли чаще обращаются к Всевышнему, чем к грешной земле. Возвращение священного сокровища глубоко обрадовало его, и он, не думая о большем, довольствуется ожиданием времен, когда пророчество сбудется и Израиль станет независимым государством. Может быть, ему не суждено увидеть это своими глазами, но я еще молод, и будущее мне небезразлично. Поэтому мне нужны эти камни, и поэтому я хочу их найти.
— Никто не мешает вам этим заняться… Только без меня!
— Вы отказываетесь помочь мне?
— Решительно! Я деловой человек, господин раввин, и я не могу посвящать свое время поискам по меньшей мере сомнительным, я не могу позволить себе блуждания в тумане: ведь, кроме Масады, которая представляет собой сейчас развалины среди пустыни, вы не даете мне никакого следа… Я не знаю даже, как выглядят эти камни, да и вы, видимо, знаете об этом не больше, чем я…
Ошибаетесь! Вот они, в натуральную величину, — сказал Гольберг, вытаскивая из кармана сюртука картонку, на которой акварелью, несомненно талантливым художником, было выполнено изображение того, что казалось Морозини до тех пор совершенно невероятным. Два абсолютно одинаковых изумруда, два правильных семигранника высотой в три сантиметра и шириной в один, два изумительных прозрачных камня глубокого зеленого цвета, каждый с миниатюрным вкраплением: одно из них напоминало солнце, другое — нарождающуюся луну… Никогда еще этот известный всей Европе, да что там Европе — прославленный везде, вплоть до Америки, эксперт по драгоценностям не видел камней, до такой степени идентичных и тем не менее совершенных каждый в своем роде. Внезапно в Альдо проснулась умолкнувшая было страсть.
— Невероятно! — воскликнул он. — Никогда бы не мог поверить, что на склонах Джебел-Сикаита, где примерно в 2000 году до Рождества Христова были открыты первые изумруды, могло таиться подобное чудо!
— Вы очень точно заметили: чудо! — откликнулся раввин. — И они вовсе не ведут своего происхождения с берегов Красного моря. Не стоит забывать: это «Урим» и «Туммим», «Свет» и «Совершенство», и они были переданы самим Ягве пророку Илии, к чьему роду я принадлежу…
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что Великий Раввин Палестины естественно наследует Великому Первосвященнику древних времен и что однажды меня призовут к этому высокому служению… Тогда «Свет» и «Совершенство» позволят мне услышать голос Всевышнего… Вот почему они мне необходимы!
— Я говорю вам: напрасные мечты! Подумайте лучше о том, что если эти камни не были погребены в незапамятные времена, то должны были пройти путь, который невозможно проследить, что их, вероятно, разделили, а может, и раздробили…
Он не решился добавить: «…если считать, что они вообще существовали не только в предании и изображение не является плодом фантазии романтически настроенного художника», — но и без того его сомнения натолкнулись на полное уверенности возражение:
— Нет! Ягве такого не допустил бы. Я знаю, что они существуют и сейчас, знаю, что их великолепию ничто не повредило. Ничего другого и вообразить невозможно!
Вот это и называется слепой верой! — не без иронии произнес Альдо, которому не слишком понравился фанатический огонек, блеснувший на мгновение в полуприкрытых тяжелыми веками глазах раввина. Он никогда бы не позволил себе подумать так, когда Аронов рассказывал ему о пекторали, впрочем, подобная мысль вообще не могла бы тогда прийти ему в голову. — Что бы там ни было, насколько я понимаю, вы отправляете меня на новые поиски Грааля — разве не говорили, что эта Чаша, между прочим, тоже священная, была сделана из цельного громадного изумруда? Но ведь я не Галахад, не Персеваль и не Ланселот! Я всего лишь коммерсант, к тому же молодожен, надеющийся стать отцом семейства и…
— Не болтайте глупостей! — вдруг взорвался Гольберг. — Вы человек, избранный Симоном Ароновым. А это означает, что только вы один способны найти «Свет» и «Совершенство». И вы должны это сделать! Это необходимо для Израиля.
— Послушайте, господин раввин, — сделал Морозини еще одну попытку, чувствуя, что тоже вот-вот вспылит, — единственное, что я могу пообещать вам, — если я волею судьбы набреду на след ваших изумрудов, то пойду по этому следу, но выбросьте из головы мысль о том, что я целиком отдамся этим поискам. А теперь, если вам угодно объяснить мне, как выйти отсюда, я хотел бы вернуться к себе в отель. Представьте себе, у меня замерзли ноги!
Он ожидал приступа гнева, ярости, возмущения, ожидал, что раввин будет настаивать, может быть, примется умолять его, но ничего такого не произошло. Гольберг всего лишь посмотрел на часы и улыбнулся.
— Вы можете еще передумать… Да, я забыл сказать об одной существенной детали. Поскольку для вас как для коммерсанта деньги имеют определенное значение…
— А для вас — нет?
— В большей или в меньшей степени… В день, когда вы доставите мне «Урим» и «Туммим», я заплачу вам полмиллиона долларов.
Хотя Морозини и удивило то, каким крупным оказалось предложенное ему вознаграждение, он не подал виду и лишь пожал плечами.
— Да хоть бы вы и целый миллион мне предложили, я не изменю своего решения! Если мне попадутся ваши камни, я верну их вам без всякого вознаграждения, мне хватит и возмещения расходов — на их покупку, например, — но ни на что другое не рассчитывайте!
— Значит, вы не станете утруждать себя поисками изумрудов?
— Вы на редкость понятливы! Знаете, за три года ваша пектораль просто перевернула всю мою жизнь, а я слишком дорожу тем, что сейчас имею, чтобы начать все сначала. Молите Бога, чтобы мне улыбнулась удача, а поскольку вы — верный Его слуга, — может быть, Он и смилостивится к вам. Итак, мы все прояснили, и мне пора в обратный путь.
— Еще минуточку, раз уж вы вспомнили о Всевышнем! Известно ли вам, что именно водой из Силоамской купели Христос исцелил слепого?
— Да, я знаю об этом.
— Я надеялся, что такое же чудо произойдет здесь и с вами, князь, потому что вы слепы, вам не дано предвидеть, какие тяжелые последствия может иметь ваш отказ и для будущего этой несчастной, раздираемой на части страны, так и для вашего собственного!
— Это угроза? — Морозини был явно удивлен.
— Лишь предупреждение. Хотите вы того или не хотите, но ваши недавние поиски привязали вас к священным камням, которые хранились в храме Соломона. Вы стали им служить, а такую связь не так-то просто разорвать!
— Поживем — увидим… Вот как щедро мне платят за мои труды!.. И напоминаю вам: у меня еще больше замерзли ноги!
— Подумайте еще и… извольте следовать за мной. Даже без долгого пути по подземельям, необходимость которого, несмотря ни на какие заверения раввина, по-прежнему казалась Морозини весьма и весьма сомнительной, возвращение в отель «Царь Давид» заняло довольно много времени. Какие там пять минут! Миновав развалины сооружений времен Давида, они благодаря открытому в результате осыпей подземному ходу благополучно прошли через крепостные стены и оказались в Старом городе, в древнем еврейском квартале, где в этот поздний час можно было заметить лишь редкие призрачные тени прохожих да кошек, которые в поисках ночных приключений бесшумно двигались по улицам. У ворот Яффы спутники, холодно простившись, расстались, и Альдо припустился бегом — и чтобы наконец согреться, и чтобы скорее очутиться рядом с Лизой, по которой уже успел соскучиться. Он знал, что она одобрит его решение отклонить просьбу Гольберга, потому что возвращение пекторали принесло ей такое же облегчение, как и ему самому. То, что камни-убийцы смогли занять свои места в золотых лунках, не смыло с них кровавых следов, и Лиза постоянно опасалась, что разразится еще какая-то катастрофа. «Свет» и «Совершенство», исчезнувшие так давно, что найти их представлялось нереальным, вполне могли оказаться ничуть не менее опасными…
Первым человеком, увиденным Морозини, когда он наконец добрался до окружавшего отель сада, стал Адальбер Видаль-Пеликорн, который мерил шагами расстояние между двумя кипарисами, росшими перед входом, и мусолил сигару такую толстую, что она вполне могла бы служить насестом для пары канареек. Заметив Альдо, археолог набросился на него, как ястреб на цыпленка:
— Что происходит, черт побери? Вот уже битый час, как я тебя дожидаюсь! И в каком ты виде! Ты что — свалился в болото?
— Нет. Всего лишь прошелся по туннелю царя Езекии. Мне нужно с тобой поговорить. Но почему ты здесь один? Где Лиза?
— Чудный вопрос! Я как раз собирался спросить тебя об этом! Похоже, господа Морозини ведут сегодня ночью бурную жизнь! Некий парнишка с пейсами явился за ней часа через два после того, как увел тебя самого…
После хорошей пробежки Альдо было очень жарко, но в этот момент он почувствовал, как холодный пот покрывает его тело.
— Что ты такое говоришь? — с трудом прошептал он, потому что в горле у него пересохло. — Лиза ушла с этим…
— Да, портье даже показалось, что он понял, в чем дело: с тобой что-то приключилось, во всяком случае, по его мнению, Лиза выглядела очень встревоженной. Зато он совершенно не понял, почему при этом для тебя оставили письмо.
— Письмо?
— Перестань повторять, как попугай, мои слова! На, держи письмо: портье передал его мне, и потребовалась вся почтительность по отношению к чужой переписке, воспитанная во мне моей бабушкой, чтобы я не вскрыл это послание.
Альдо, ничего не ответив, схватил конверт, дрожащими от нетерпения и внезапно нахлынувшего на него смутного страха пальцами разорвал его, вынул сложенный вдвое листок бумаги, развернул и… едва не лишился чувств.
На листке было написано:
«Вашу жену вернут вам, когда вы добудете для меня известные вам камни. Я знаю, что вы их найдете. И только от вас зависит, с легкостью ли госпожа Морозини перенесет заточение, или оно станет для нее мучительным, и закончится ли оно когда-нибудь. Ведите себя благоразумно, и к ней будут относиться как к принцессе. Известите о случившемся любые власти — гражданские или религиозные, — и ее закуют в цепи и бросят в темницу, к которой вы никогда не найдете дороги, тем более что она будет находиться за пределами страны. Следовательно, вам нужно немедленно приступить к поискам. Когда вы найдете камни, вам надо будет вернуться в Иерусалим и дать в местной прессе следующее объявление: „А.M. желает встретиться с А.Г., чтобы завершить известное обоим дело“. Но не рассчитывайте воспользоваться этим средством в надежде поймать меня в ловушку. Знайте: никакими пытками никому не удастся заставить меня признаться в том, где я прячу вашу жену, а если бы даже страдания и заставили меня выдать тайну, охранникам дан приказ убить княгиню, если я не приду за ней сам, один, и не произнесу пароля. Выбор за вами».
— Подлец! — пробормотал Морозини, комкая в кулаке письмо, которое Адальбер поспешил у него изъять.
— Может, дашь мне прочесть?
— Извини!.. Я… мне кажется, я схожу с ума!
— И есть от чего, — согласился археолог, дочитав письмо. — А теперь объясни мне, — добавил он, прикуривая сигарету и засовывая ее в рот друга, губы которого побледнели как мел, — объясни мне прежде всего вот какую штуку: что это за камни?
Альдо рассказал ему и о камнях, и обо всех тех приключениях, какие ему пришлось пережить с тех пор, как он, оставив Лизу за столиком на террасе, вышел из отеля. Адальбер умел слушать: он ни разу не перебил князя. Впрочем, Морозини рассказ помог овладеть собой: описывая случившиеся события, он анализировал происшедшее в последние часы. Тем не менее, когда он заканчивал свое повествование, на глазах его блестели слезы.
— Похоже, ты близок к отчаянию… Ради бога, держи себя в руках! — прошептал Адальбер, не глядя на друга.
— Со мной такое в первый раз… Но скажи, как ты думаешь, есть ли у меня хоть малейшая надежда найти эти проклятые изумруды, а значит — увидеть снова мою жену?
— Мне не нравится, что ты говоришь «есть ли у меня»! А обо мне ты случайно не забыл? Поиски камней для пекторали были нашим общим делом. Ее окончательное восстановление — тоже наше общее дело. И мы не успокоимся, пока не найдем Лизу, она-то, в отличие от этих пресловутых изумрудов, вполне реальна. Поэтому мы станем искать ее, а не их, мой мальчик, и будем соблюдать при этом все предложенные нам условия: не ставя в известность полицию и делая вид, что больше всего на свете озабочены тем, как бы нам найти «Свет» и «Совершенство». Мы же не впервые самостоятельно проводим расследование…
— Но прежде, чем вслепую броситься на поиски, может быть, лучше сделать кое-что еще. Я повидаюсь с Гольбергом, дам ему слово выполнить его просьбу, касающуюся изумрудов, и у него не останется никаких оснований для того, чтобы задерживать у себя Лизу…
— Дитя мое, сколько тебе лет?.. Я сказал бы: пятнадцать, в лучшем случае — шестнадцать! Что за глупая наивность! Ты полагаешь, он поверит твоему слову?
— До сих пор никому и в голову не приходило поставить его под сомнение!
— Никому не приходило, а ему пришло. Лучшее тому доказательство — то, что он приказал похитить Лизу еще .до того, как закончилась твоя с ним беседа. Ты ошибаешься, говоря: «У него нет никаких оснований»; напротив, у него есть все основания верить, что тебе уже слегка поднадоели древнееврейские сокровища и потому тебе вовсе не хочется становиться «сверхсрочником» в этом деле. Однако добавлю, что отнюдь не собираюсь отговаривать тебя от откровенного разговора с этим Гольбергом, хотя при этом, по-моему, камень за пазухой тоже не помешает!
Морозини прикурил новую сигарету, но на этот раз руки его уже не дрожали. Он понял, как ему следует действовать, а это всегда было для него лучшим средством обуздать тревогу. Тем временем Видаль-Пеликорн снова взял в руки письмо и принялся изучать его.
— Эй! Послушай, а тут, оказывается, есть постскриптум! Ты заметил?
— Нет… Ну, и что же там, в этом постскриптуме?
— Что сначала надо искать в Масаде, потому что…
— Потому что изумруды находились у изгнанного вождя ессеев в момент, когда его убили, так? — перебил друга князь. — Он надеется, что этот достойный человек успел где-то там закопать их, прежде чем отдать Богу душу, и рассчитывает, что я смогу перевернуть тонны скальной породы и каменных развалин в поисках его вожделенных камней!
— Ишь, какой важный! Он рассчитывает не на тебя одного, но и на меня тоже. Тут есть несколько весьма лестных слов по части моих археологических талантов…
Ну и прекрасно! Отправляйся туда, если тебе это улыбается. Что до меня, то я хочу только найти Лизу. И как можно быстрее!
— Каким образом? Пойдешь к губернатору? Устроишь допрос Великому Раввину? Возьми-ка перечитай письмо — и ты поймешь, что Лиза может погибнуть, если ты предпримешь что-то в этом роде!
— Понимаю, но прежде всего я хочу отыскать мальчишку. Ведь именно он приходил сюда за ней. Я хочу узнать, куда он ее отвел…
— А знаешь, сколько еврейских мальчишек живет в этом Святом городе? Мне кажется, что для Лизы было бы лучше всего, если бы мы и впрямь отправились в Масаду. Нужно сделать вид, что мы повинуемся и делаем все так, как нас заставляют делать.
— Возможно, это разумное решение, но я никуда не поеду, прежде чем не попытаюсь еще раз встретиться с Гольбергом. Он же не убьет мою жену только из-за того, что я сейчас отправлюсь в Большую синагогу и попрошу его поговорить со мной, а не брошусь немедленно к Масаде.
— Действительно, ты можешь так поступить, — согласился Видаль-Пеликорн. — Это не повлечет за собой тяжелых последствий. А еще можно расспросить портье. Если он дважды за один вечер видел мальчика, то наверняка запомнил его и, может быть, знает, откуда тот взялся?
Но портье, как выяснилось, никогда прежде не видел мальчика и ничего не мог о нем сказать.
— Такие люди, как он, воспринимают наш отель как место греха и погибели, — сказал портье с явным презрением, — и у парнишки должны были быть очень веские причины для того, чтобы два раза подряд явиться сюда. Но если его сиятельство пожелает, мы могли бы известить полицию…
Нет-нет, благодарю вас, — поспешил отказаться от предложенной помощи Морозини. — По-моему, нет никакого смысла впутывать полицию в подобное дело… в общем, не имеющее большого значения…
Похищение Лизы — дело, «не имеющее большого значения»! Произнеся эту святотатственную для него фразу, Альдо почувствовал стыд, но разве он мог из-за каких-то неосторожных слов позволить подвергнуть даже малейшим страданиям ту, которую он любил всей душой?..
Весь остаток ночи он просидел на кровати, прикуривая одну сигарету от другой и комкая в руках батистовую ночную сорочку в кружевах, которую горничная положила на одеяло, стеля постели на ночь. Никогда в жизни он так за нее не боялся, никогда еще у него не было так тяжело на сердце…
Однако никому бы не пришло в голову это заподозрить, когда на следующее утро Альдо, по обыкновению элегантно одетый, с беспечным видом направился к зданию главной синагоги и спросил там, нельзя ли ему повидаться с рабби Абнером Гольбергом. Нет, сказали ему там, это невозможно, господин Гольберг еще на рассвете отправился в Хайфу, сопровождая Великого Раввина, который отплывает сегодня в Геную, чтобы сесть там на пакетбот, идущий в Нью-Йорк. Святой человек вознамерился исполнить обещание, уже давно данное им евреям огромной диаспоры, обитающей в Соединенных Штатах Америки. Ничего другого князь и не надеялся услышать, но все-таки он уточнил:
— Господин Гольберг тоже отплывает в Америку? Левит, принимавший Морозини, видимо, решил, что незваный гость задает слишком много вопросов, потому что ответил уклончиво:
— Возможно… Но я в этом не уверен… Может быть, вам угодно встретиться с рабби Левенштейном, он остался сейчас главным в синагоге.
Поначалу князь отклонил предложение: нет, он хотел видеть только господина Гольберга лично и никого другого… Разве что юный Эзекиель находится где-то поблизости? Брови удивленного новым вопросом левита подскочили над очками.
— Эзекиель?! Какой еще Эзекиель?
— Только не говорите, что не знаете, о ком идет речь. Когда рабби Гольберг совсем недавно представлял мне его, то сказал, что он — дитя его души… За неимением, быть может, дитя его тела?
Левит, казалось, очень огорчился.
— Вполне возможно, но, поверьте, я ничего от вас не скрываю, сударь, я приехал из Наблуса… И я тут прожил совсем мало времени… И я ничего… или почти ничего не знаю о рабби Гольберге…
— Но вы думаете, что рабби Левенштейн знает больше?
— Может быть… Может быть… Надо спросить его самого.
Альдо только зря потерял время! Рабби Левенштейн, у которого был такой длинный нос и полностью отсутствовал подбородок, так что при виде его нельзя было не вспомнить зеленого дятла, от которого он отличался разве лишь цветом, вовсе не интересовался своим собратом, считал Гольберга высокомерным и чересчур резким и старался держаться от него подальше. Еще меньше, естественно, его занимало какое-то «дитя души» этого собрата, более того, князю показалось, что «дятел» явно рад, что хоть на время избавился от Гольберга.
— Вполне возможно, что его какое-то время вообще не будет в Иерусалиме! — ликующим тоном поведал он Морозини. — Я уверен, рабби Гольберг приложит все усилия к тому, чтобы получить возможность сопровождать Великого Раввина и в Америку…
Выложив все это, он внезапно покинул своего гостя и отправился возносить хвалу Господу, который милостиво снизошел до исполнения самых тайных помыслов своего верного слуги. Для очистки совести Альдо, выйдя из Старого города, отправился в квартал Меа-Шарим, слывший цитаделью иудаизма, где селились в основном выходцы и:; Польши и Литвы, и построенный примерно в 1874 году неким Конрадом Шиком. Князю удалось узнать, что Гольберг живет именно в этом квартале. Довольно долго Морозини простоял перед суровым на вид зданием из серого камня, созерцая забранные решетками окна, потом, сделав вид, что просто прогуливается, принялся бродить по узким улочкам, наводненным хасидами, казалось скроенными по единой модели и отличавшимися друг от друга лишь незначительными деталями одежды, напоминавшей о том, откуда они родом. Ему попадались на глаза дети и подростки, но ни у одного из них не было мрачного взгляда Эзекиеля взгляда, который, как был уверен Альдо, он узнает из тысячи. А может быть, он тоже уехал вместе с Великим Раввином?
Нет, это невозможно! Совершенно очевидно, что именно этот парнишка отвел Лизу туда, где ее держат заложницей, или передал тем людям, которые должны вывезти ее за пределы страны, как было обещано в послании. И так удивительно, что Гольберг отправился бороздить моря вместо того, чтобы следить за своей пленницей. Но, в конце концов, очень может быть, что он предпринял дальнее путешествие как раз для того, чтобы спасти свою драгоценную шкуру, чтобы избежать расправы со стороны выведенного из себя мужа, который вполне способен уничтожить его, невзирая ни на какие угрозы. Должно быть, он полностью доверяет тем, у кого прячет Лизу, среди этих людей может находиться и мальчик. Гольберг, несомненно, отлично подготовился, прежде чем совершить свое черное дело: он не оставил князю даже кончика нити, за которую можно было бы ухватиться в надежде выбраться из этого лабиринта… И тем не менее выбраться необходимо, но как? Как? Если нельзя обратиться за помощью к полиции, которая, наверное, могла бы все-таки выследить кого угодно даже в таком запутанном городе, как Иерусалим, если их всего лишь двое… В то время как они с Адальбером, похоже, имеют дело с реально существующей могущественной организацией…
Вернувшись в отель, Морозини попал на семейный совет, который оказался в самом разгаре. Госпожа де Соммьер и Мари-Анжелина дю План-Крепен только что прибыли в Иерусалим, решив, что настало наконец время присоединиться к бывшим хранителям пекторали. Не последнюю роль в их решении сыграло и еще одно обстоятельство: Луи Ротшильд был вынужден выехать в Вену — его вызвали туда по радио. С присущей ему любезностью он оставил свою яхту в распоряжении друзей, тем более что можно было воспользоваться куда более быстрым способом передвижения — поездом. А корабль просто-напросто встанет на рейд в самом большом местном порту — Хайфе и будет там дожидаться новых распоряжений. Друзья расстались на вокзале, где маркиза и ее компаньонка сели в поезд, следовавший по маршруту Хайфа — Лод — Иерусалим, а барон — в другой, до Триполи. Потом «Таурус-экспресс» отвезет его через Сирию и Анкару в Стамбул, а оттуда, Уже на Восточном экспрессе, он довольно скоро попадет Домой.
После того как путешественницы смыли с себя дорожную пыль, Адальбер рассказал им обо всем, что произошло За последнюю ночь, и теперь они, ожидая Альдо и часа обеда, обсуждали случившееся, попивая одна — коктейль, а другая шампанское. От приступа подагры не осталось и следа: видимо, помог чудодейственный пластырь, доставленный из лавки некоего аптекаря, проживавшего в Яффе. Морозини вошел в бар, и сразу же три пары глаз вопросительно уставились на него. Адальбер вскочил и устремился ему навстречу.
— Ну? Говори скорей! Что нового?
— Ничего… или почти ничего. Великий Раввин плывет в Нью-Йорк, а Гольберг сопровождает его. Может быть, правда, только до Генуи, но никакой уверенности в этом нет. Что же касается юного Эзекиеля, то, если бы он явился с планеты Марс, о нем, наверное, и то было бы известно больше, чем сейчас. Никто его не знает, никто его не видел…
Высказав таким образом в двух словах все, что ему удалось установить, Альдо поцеловал руки маркизы и Мари-Анжелины, опустился в кресло и позвал бармена, чтобы заказать виски с содовой. Потом с вежливой улыбкой обратился к путешественницам:
— Ну как? Все прошло нормально? Дорога не тяжелая? Тетушка Амелия, мне кажется, вам стало лучше?
— Я бы не сказала этого о тебе, мальчик мой! Ты выглядишь чудовищно.
— Какое это имеет значение! Адальбер рассказал вам?..
— Да. Тебе следовало послать эту чертову пектораль по почте и отправиться в свадебное путешествие в Индию или Египет!
Мари-Анжелина, чей острый нос уже описывал дуги, вынюхивая следы и делая ее похожей на охотничью собаку, вышедшую в поиск, повернулась к Морозини.
— Как княгиня была одета вчера вечером?
— В платье от Жанны Ланвен из белого муслина в желтых цветах…
— Были ли на ней какие-нибудь… стоящие драгоценности?
— Нет. Было бы слишком неосторожно брать с собой в дорогу слишком дорогие вещи. Впрочем, она и не любит «быть похожей на церковную раку», как она выражается. Вечером на ней было только несколько тонких золотых браслетов с мелкими топазами и бриллиантами, обручальное кольцо и изумруд, который я подарил ей к помолвке и с которым она никогда не расстается…
— Тридцать каратов! Ну, просто не на что покуситься! — не удержался от иронии Адальбер. — Но мы же знаем, что Лизу похитили не из-за этого. Куда вы клоните, Анджелина?
Произносимое на итальянский манер, это имя на самом деле не очень подходило его обладательнице, но зато приводило в восторг засидевшуюся в девушках компаньонку маркизы, которую та звала просто-напросто по фамилии: План-Крепен. Анджелиной ее вообще-то окрестил Адальбер, но Лиза и Альдо поддержали друга. Еще не совсем привыкшая к новому имени, Мари-Анжелина покраснела от удовольствия.
— А вот куда. Мне кажется, очень трудно предположить, что такую красивую и элегантную молодую женщину, как Лиза, да еще одетую в нарядное вечернее платье, могли умыкнуть так, чтобы никто из окружающих ничего не заметил. Тем более что, насколько я понимаю, она шла пешком…
— Да, действительно. Во всяком случае, портье мне сказал так. У входа в отель не было автомобиля…
— Машина могла стоять… А можете ли вы сказать Мне, как выглядел этот мальчик?
— Только не я, — проворчал Адальбер. — Я его вообще не видел.
— Ну, я-то имел возможность разглядеть его как следует, — сказал Альдо. — Но описать…
— В чем тут проблема? — удивилась госпожа де Соммьер. — Ты же отлично рисуешь! Вот и сделай его портрет, если трудно описать словами!
Альдо поморщился.
— Я еще могу кое-как справиться с пейзажем, изобразить какую-нибудь драгоценную безделушку, но вряд ли справлюсь с портретом…
— И все-таки давайте попробуем, — предложила Мари-Анжелина, извлекая из большой кожаной сумки, с которой никогда не расставалась, альбом для рисования и карандаши. — Вдвоем мы должны справиться…
И они справились. Морозини сделал набросок, План-Крепен в соответствии с его указаниями принялась с поразительным мастерством вырисовывать детали. Не прошло и получаса, как с листа бумаги на собравшихся уставился Эзекиель собственной персоной, точно такой, каким он сохранился в памяти Альдо.
— Просто фантастика! — воскликнул князь. — Вам удалось невозможное: вы смогли уловить его взгляд, который потряс меня: одновременно алчный и горделивый! Решительно, список ваших скрытых талантов день ото дня растет!
— Не буди в ней тщеславие, мой мальчик! — с притворной суровостью проворчала маркиза. — Ну а теперь, когда мы знаем, как он выглядит, что будем делать?
— Если я правильно поняла, — сказала Мари-Анжелина, к которой мало-помалу возвращался обычный цвет лица, — если я правильно поняла, эти господа должны обследовать… какое-то место, названия которого я не уловила…
— Масада! — буркнул Морозини. — Каменистое плато, формой напоминающее то ли гондолу, то ли веретено.
Словом, удлиненный ромб, примерно в семьсот метров длиной и с максимальной шириной где-то метров в триста пятьдесят. Чудное место для поиска двух камешков! Можно провозиться до конца жизни! Да и то, если согласиться с тем, что есть хоть один шанс их там найти, во что я совершенно не верю. Достаточно вспомнить, что драма, связанная с осадой и падением этой крепости, разразилась в 73 году христианской эры! Тогда иудеи — защитники крепости от римлян (их было около тысячи человек) — сожгли все, что представляло собой хоть какую-то ценность, а затем убили всех своих родных и покончили с собой! Даже если эти проклятые камни и были там в те времена, то все равно их там давным-давно нет и в помине!
— А вот это никому не известно, — вздохнул Видаль-Пеликорн. — Если твой раввин считает, что там можно найти какие-то следы, значит, надо попытаться это сделать…
— Но если он так уверен, почему не попробовал поискать сам?
— Потому что археология — серьезная наука, и без специальной подготовки этим делом не занимаются, старина! И рабби это знает… Кроме того, может быть, тут есть и другие причины…
Сегодня утром, пока ты ходил в синагогу, я снова навестил сэра Персиваля Кларка, у которого был в гостях вчера вечером. Он — представитель Британского музея. Ему уже немало лет, но от этого он не менее пылко относится к Палестине, где надеется окончить свои дни. Тебе, вероятно, известно, что сэр Персиваль — великий специалист по иродианской эпохе. Он отлично знает Масаду, где много работал на развалинах дворца царя Ирода I Великого, знаешь, этого дворца, выстроенного террасами на носу нашего неподвижного «корабля», стоящего на берегу Мертвого моря. Он говорит, что это одно из прекраснейших мест в мире и что…
— Давай-ка без подробностей из путеводителя для туристов! Мы здесь не для этого собрались.
— Увы, увы! Тем не менее сэр Персиваль дал мне настолько детальные, насколько только можно пожелать, сведения об осаде крепости, которая велась под руководством Флавия Сильвы, и — главное! — о тех местах, где жили ессеи. Это намного сокращает периметр наших изысканий…
— Но почему камни не могли быть спрятаны в каком-то другом месте?
— Господи, да мы же все время возвращаемся к отправной точке! Пойми, наконец: эти камни — священные предметы и потому они могли находиться только в святом месте! А вовсе не во дворце тирана или в каком-то там, бог знает каком, гражданском строении. Одно из двух: либо, если они еще оставались в руках предводителя ессеев в момент массового самоубийства, тот постарался как можно лучше припрятать их прямо у себя в доме или в синагоге. Если принять эту версию, появляется шанс найти изумруды. Но может быть и другой вариант: камни перенесли куда-то еще или попросту украли… В этом случае нам их никогда не обнаружить…
— Держу пари, что верным окажется именно другой вариант. Но ты прав: надо все же посмотреть. А теперь — скажи, как нам следует подготовиться к этой экспедиции: это будет настоящая осада, не так ли?
— Послушай, Альдо, — вмешалась маркиза, — мы отлично понимаем, что тебе очень тяжело, но нельзя же быть таким озлобленным и сварливым? Это ни к чему хорошему не приведет…
Простите меня… Я прихожу в бешенство от одной только мысли о том, что придется потерять на этой чертовой горе кучу времени, которое я мог бы целиком посвятить поискам Лизы!
— Подумай о том, что своими действиями ты по крайней мере обеспечишь ей более сносные условия в плену. Может быть, ей было бы куда хуже, если бы они видели, что ты рыщешь по всему Иерусалиму, стараясь узнать не где камни, а где твоя жена… Мы это сделаем сами, без тебя, и, будь уверен, отлично с этим справимся!
— «Мы»? Кого вы имеете в виду, тетушка Амелия?
— Конечно, главным образом План-Крепен! Вспомни о шестичасовых мессах в церкви Святого Августина и о той ценной информации, которую она оттуда приносила! Ее-то никто ни в чем не заподозрит… Ведь вы именно потому и хотели иметь портрет мальчика, Анжелина?
— Конечно. Мы абсолютно правы, — улыбаясь, сообщила старая дева, которая никогда не обращалась к своей хозяйке и родственнице прямо, а говорила о ней лишь в первом лице множественного числа.
— Что же касается всего необходимого для «осады», как ты выразился, — снова заговорил Адальбер, — то главное, о чем нам надо будет позаботиться, это надежный автомобиль и все то, что нужно для разбивки лагеря. Что до остального, сэр Перси посоветовал мне повидаться с неким Халедом, который руководил его собственной командой. Он живет в дивной романтической местности — в оазисе Эйн-Геди, где все изрыто пещерами и водопады стекают в чудные горные озера. Там, по преданию, Давид скрывался от царя Саула. А расположено это чудо в каких-нибудь двадцати километрах от Масады, и потому этот Халед знает плато как свои пять пальцев. У него мы сможем найти все, чего нам будет не хватать…
Что ж, все, о чем ты говоришь, совсем неплохо, но я не понимаю, каким образом ты представил цели нашей будущей экспедиции своему гостеприимному хозяину? Надеюсь, ты даже и не намекнул ему на то, что…
— На изумруды? Археологу, пусть даже и отставному? Ты что — за дурака меня держишь или за сумасшедшего? По официальной версии, мною владеет страстный интерес к народам, населявшим в незапамятные времена берега Мертвого моря, а особенно — к ессеям. Халед покажет нам, где они селились, куда перемещались, и мы выиграем время…
Впервые за долгие часы улыбка озарила напряженное лицо Морозини.
— Кем надо быть, — сказал он, — чтобы осмеливаться давать тебе советы в деле, в котором ты прекрасно разбираешься! Я просто неуч! — И, обратившись к женщинам, добавил: — Благодаря вам троим я, слава богу, почувствовал себя хоть немного лучше. Может быть, мне даже удастся более трезво мыслить…
— Если человек хочет ясно мыслить, он прежде всего должен хорошо питаться, — нравоучительным тоном произнесла Мари-Анжелина. — А я умираю с голоду. Может быть, отправимся обедать?
Они прошли на затененную террасу, где суданцы в белых перчатках уже начали свои ритуальные движения вокруг столиков. Мужчины помогли дамам усесться, Альдо уже успел занять свое место, когда перед ним внезапно появился молодой гигант с соломенными волосами и длинным, обожженным солнцем лицом. На исполине была военная форма цвета хаки. Он вытянулся, щелкнул каблуками, потом поклонился.
— Прошу прощения, если я проявляю нескромность… — сказал молодой человек по-английски.
— Пока не знаю, скромны вы или наоборот… Кто вы такой?
— Лейтенант Дуглас Макинтир из генерального штаба… Я… Я ужинал здесь вчера вечером с товарищами…
— Да, я вас заметил, — сухо ответил Морозини. — Насколько я помню, вас заинтересовала княгиня Морозини, моя супруга, и…
Обветренное лицо лейтенанта побагровело, но простодушные голубые глаза смотрели все так же прямо.
— Мы восхищаемся ею! Простите еще раз, пожалуйста, но мне хотелось бы узнавать… узнать, не случилось ли с ней что-нибудь неприязненное?
— Неприятное, — машинально поправил перешедшего на французский шотландца Альдо. — А почему вы так решили?
— Понимаете, я очень удивлен, поскольку не вижу ее рядом с вами. Я думал, она вчера встретилась с вами в том старом доме…
— В старом доме?! Ну-ка, пойдемте вон туда! Начинайте без меня! — бросил Альдо своим спутникам, взял офицера под руку и вывел в сад.
— А теперь — говорите. Что это еще за дом?
— Сейчас объясню…
И шотландец действительно рассказал удивительную историю. Оказывается, вчера, вопреки ожиданиям Альдо, когда он ушел, ни Макинтир, ни его друзья не осмелились подойти к Лизе.
— Мы же ей не были представлены, но она… она произвела на нас такое впечатление! Она довольно долго оставалась одна на террасе. Видимо, ждала вас. В конце концов она ушла. Я думаю, поднялась к себе. Мои товарищи ушли, а я остался. Сам даже не знаю почему, но мною овладело какое-то беспокойство… Понимаете — такая смутная тревога, необъяснимая… Я устроился у бара и стал ждать вашего возвращения. Но вместо вас пришел мальчик. У него еще было письмо для княгини, он ее подождал внизу, потом она спустилась, и они ушли вместе… Вот… И я пошел за ними…
— И куда они направились? К машине, стоявшей где-то поблизости?
— Нет, там не было никакой машины. А если бы и была, я бы все равно последовал за ними: у меня есть мотоцикл! — гордо добавил шотландец. — Но они пошли пешком, и, надо сказать, очень быстро…
— Моя жена переоделась? В чем она была?
— Нет, не переоделась. На ней было то же самое восхитительное платье, что и за ужином, и позолоченные туфельки…
— На высоких каблуках! Бежать в таком виде по иерусалимским улицам! И куда же они отправились?
— Это был дом в квартале Меа-Шарим… Хотите, я вам его покажу?
— Хочу ли я?!. Дайте мне только время сказать моим друзьям, чтобы они обедали без меня…
Минуту спустя Морозини, занявший место на багажнике тарахтящего мотоцикла, и Макинтир уже неслись по направлению к кварталу, где жили польские и литовские евреи. Какое-то время спустя Морозини тронул водителя за плечо:
— Лейтенант, ваша машина грохочет, как танк. Слишком много шума. Давайте пойдем дальше пешком.
Они попросили торговца фруктами, дремавшего среди своих фиников, винных ягод, миндаля и прочих щедрых даров природы, присмотреть за мотоциклом, и тот поклялся беречь его пуще глаза. Теперь можно было спокойно следовать дальше. Снова эти узкие запутанные улочки, часто перегороженные зигзагообразно расставленными препятствиями, чтобы предупредить внезапное нападение. К тому же на ночь эти улочки еще и перекрывались цепями… И вот он — дом! Альдо сразу же узнал его: это был дом Гольберга…
— Вы видели, как они вошли сюда, — спросил князь, — но видели ли вы, как кто-то оттуда выходит?
— Нет. Никто не вышел. Хотя я стоял тут долго… очень долго… столько, сколько смог… Уже начинало рассветать, когда мне пришлось уйти. Ведь я же солдат…
— …и вам нужно следовать предписаниям начальства, так? Спасибо за все, что вы сделали, — сказал Альдо, похлопав по плечу молодого человека, который еще недавно казался ему таким несимпатичным.
— Разве мы не войдем туда?
— Нет. Хозяин этого дома сегодня утром уехал в Хайфу, а может быть, и в Соединенные Штаты вместе с Великим Раввином Палестины.
— Не может этого быть! — заупрямился Макинтир. — Я же видел: никто оттуда не выходил! Ни раввин, ни кто еще! И даже этот мальчишка в локонах!
— Это означает одно: что у дома есть еще один выход. Евреи вообще обожают подземные ходы. Мания какая-то… Но надо признать, что подобная мания спасала им жизнь во многих обстоятельствах. Конечно, этому кварталу всего-то лет пятьдесят, но, думаю, и при его строительстве следовали все тем же обычаям… Ну что, возвращаемся?
— А вы не хотите объяснить мне, что произошло? Морозини внимательно вгляделся в лицо лейтенанта, простодушное выражение глаз… В конце концов Альдо решил, что ему можно доверить часть тайны: с одной стороны, он не имеет никакого отношения к властям, а с другой, — видимо, он влюблен в Лизу и, возможно, сможет хоть чем-то помочь.
— Понимаете, я не могу рассказать вам все, и мне придется апеллировать не только к вашей скромности, но и к вашей чести. Дело в том, что мою жену похитили… Если это станет известно какому бы то ни было представителю власти или полиции, она рискует жизнью…
— Вы не можете сказать мне, кто похититель, но ведь можете хотя бы намекнуть, чего он хочет? Выкупа? Мне кажется, вы богаты…
— Нет, ему не нужны деньги, ему нужен предмет, утерянный очень давно. И он думает, что мне удастся отыскать его.
— Вы тоже так считаете?
— Нет. Но поскольку это — единственный способ вернуть Лизу, — а меня заверили, что с ней будут хорошо обращаться только в том случае, если я не пущу собак по следу, — мне нужно попытаться…
— Я могу помочь вам? Я же не представитель власти, не официальное лицо! Но в генеральном штабе можно узнать очень много…
— Почему бы и нет? Тем более что мне необходимо на какое-то время уехать из Иерусалима… Вам и карты в руки… А теперь — вернемся в отель, я хочу представить вас своей семье.
Назавтра, в то самое время, когда Мари-Анжелина, надев на голову колониальный шлем, а на ноги — крепкие полотняные туфли, повесив на плечо этюдник и явно намереваясь заняться живописью в разных местах старинного города, первым делом направила свои стопы в сторону Большой синагоги и квартала Меа-Шарим, Морозини и Видаль-Пеликорн двинулись к Масаде…




Следующая страница

Читать онлайн любовный роман - Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Ваши комментарии
к роману Изумруды пророка - Бенцони Жюльетта



О-о-о-чень понравился роман.Сюжет интересен. Образы героев прекрасно, нестандартно выписаны.Прочитала на одном дыхании.
Изумруды пророка - Бенцони ЖюльеттаСветлана
19.06.2014, 20.54








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
123

Часть вторая

4567

Часть третья

8910

Часть четвертая

1112

Rambler's Top100