Читать онлайн Изгнанник, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава VIII СОМНЕНИЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изгнанник - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изгнанник - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изгнанник - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изгнанник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава VIII СОМНЕНИЯ

Высокий, как один из его нормандских шкафов, к которым он питал расположение, соответствующего телосложения и наделенный недюжинной силой, доктор Пьер Аннеброн производил солидное впечатление. Тот, кто не был с ним знаком и судил бы только по его внешнему виду, мог подумать, что перед ним каменщик, под руками которого вырастают кафедральные соборы, или один из тех знаменитых «мастеров топора», что во времена Короля-Солнце возводили для месье де Кольбера корабли-красавцы с высоким бортом или быстрые галеры. Кровь победоносных викингов играла в этом светловолосом гиганте, способном голыми руками завязать в узел подкову. В то же время пальцы его были легки, искусны и вполне сравнимы с тонкими пальцами кружевниц, так как умели выполнять весьма деликатную и тонкую работу: принять у женщины роды, обработать кровоточащую рану, а также – и это было любимым занятием доктора, которому он посвящал свой редкий досуг, – конструировать миниатюрные копии старинных лучших кораблей – они очаровали его с самых юных лет. Жизненный путь, что привел Пьера к сегодняшнему его состоянию, имел некоторую схожесть с Гийомом Тремэном, которого он был старше на три или четыре года. Сын одного доктора из Шербурга, женатого на шотландке, Пьер остался без отца в возрасте семи лет. Так же как и Матильда Тремэн, которая не смогла полюбить Канаду, его мать, Мэри Кейтленд, так и не смогла привыкнуть к Нормандии, поскольку Климах казался ей слишком теплым, и тайно вздыхала по волокнистым туманам своей родины. Овдовев, она поспешила вернуться в Дунбар, в свой отеческий дом, где в то время жила ее собственная мать в компании с престарелой тетушкой.
Эта исключительно женская атмосфера совершенно не годилась для воспитания маленького мальчика, который, находясь у подножия разрушенного замка, где Мария Стюарт и ее третий муж Босуэл боролись против восстания, поднявшегося из-за их женитьбы, скучал по своим горам Рауль, по своему саду, в котором старая смоковница раскинула свои мощные ветви, и по загадочным муаровым отблескам, появляющимся на волне, когда солнце спускается в море, чтобы там заснуть. К счастью, рыбачьи лодки Дунбара позволяли ему удовлетворить страстное желание попробовать себя в мореплавании. Это желание в душе его встречало сопротивление не менее страстного желания пойти по стопам своего отца и стать врачом…
Именно это последнее желание и осуществилось благодаря мольбам Мэри Аннеброн, которая очень боялась разлуки со своим единственным сыном. Но знаменитый факультет в Эдинбурге был не так уж и далеко, каких-нибудь двенадцать лье. Молодой Пьер блестяще сдал выпускные экзамены, получил диплом, никому не признавшись в том, что он и не собирается заниматься врачебной практикой в этой стране, в которой всегда чувствовал себя иностранцем. И потом, в душе его всегда горела жажда приключений, и время от времени охота к перемене мест овладевала им.
После смерти его матери, которая последовала три года спустя после смерти бабушки и пять лет спустя после смерти престарелой тетушки, он оказался совершенно один на всем свете, зато совершенно свободен в даже немного богат, после того как продал дом и несколько акров пустынной земли. окружавшей его. И тогда он вернулся во Францию.
Это было время, когда король Луи XVI послал графа де Рошамбо на помощь английским колонистам в Америке, так как там началось восстание против старой власти. Предполагая не без оснований, что предоставляется прекрасная возможность посмотреть страны и что его медицинские навыки могут оказаться полезными в таком путешествии, Аннеброну удалось поступить в команду корабля «Нептун», которым командовал шевалье Дестуш. 2 мая 1780 года в пять часов утра корабль покинул Брест в составе эскадры шевалье де Тернея. Направление было взято на Ньюпорт. Ему чуть-чуть не удалось пристроиться на корабль «Амазония» – быстрый фрегат месье де Ла Перуза. Хотя можно считать, что в этом судьба пошла ему навстречу: несомненно, он сопровождал бы великого мореплавателя в путешествии вокруг света и затонул бы с его кораблем невдалеке от берегов островов Тонга, но какое-то недоразумение развело этих двух людей, и доктор Аннеброн остался жив.
После Йорктауна он поселился в Америке, влюбился в молоденькую девушку из Балтимора, но избежал женитьбы, вовремя заметив, что она собирается убить сразу двух зайцев, умудрившись завысить себе цену. Чувствуя не только боль в сердце, но и облегчение от того, что ему удалось избежать наконец филе из жареной черепахи с пивом и шерри, которые три раза в неделю подавали ему в гостях у будущего тестя, он продал свой кабинет в порту и решил, что уже пришло время возвращаться в свою Нормандию.
Он добрался до Шербурга, но если гора Рауль еще стояла прежнем месте, то его детские воспоминания уже рассеялись, как дым. Старый дом с садом и смоковницей был разрушен во время высадки англичан в 1758 году… Между тем очарование этих мест, с детства знакомых ему, проникло вновь в его душу. Он решил, что будет мудро, если все решить раз и навсегда: сожаления о прошедших годах своего детства, желание больше не покидать Котантен, который он любил, поиски нового места, где можно поселиться, и работать. Он пришел в Сен-Васт на Огю и с первого взгляда влюбился в эти места, также как и Гийом Тремэн, который, будучи еще ребенком, увидел с холмов Кетеу прекрасный вид на обширные бухты, где волна переливалась перламутром.
Тут он познакомился со старым доктором Тостэном, человеком уже пожилым, усталым от прожитых лет и чересчур насыщенной жизни, и стал его ассистентом, а потом и преемником, Когда Бог призвал, наконец, его душу к себе на вполне заслуженный отдых. С тех пор доктор Аннеброн посвятил себя заботам о здоровье жителей Сен-Васта, Ревиля, Ридовиля, Ла Пернеля, Анневиля, Виселя, Васта и даже иногда Кетеу, хотя в городке был, и свой доктор. Разумеется, замок Варанвиль тоже нуждался в его таблетках, также как и солдаты из форта в Огю и в Татиу, поскольку среди них нередко бывали стычки и драки, заканчивавшиеся травмами, что естественным путем приводило их под магический скальпель доктора Аннеброна.
Жители округи ценили его. Еще больше его ценили девушки, многие из которых были не прочь очаровать этого сорокалетнего великана, немного угрюмого, но с доброй улыбкой и к тому же способного сделать хорошую карьеру. Адель Амель, всегда готовая на любую низость, лишь бы только перестать быть старой девой и поскорее надеть кольцо на палец, была, разумеется, среди них, но, как и все, в конце концов поняла, что ее усилия напрасны. Обладая иммунитетом – этот термин вошел в моду совсем недавно, – после своей американской авантюры, Пьер Аннеброн опасался их знаков внимания как огня и предпочитал до конца своих дней остаться холостяком, находя в этом положении много положительного. К тому же он питав к Агнес Тремэн безмолвное восхищение, полное уважения. Впрочем, эта романтическая любовь вполне могла перерасти в более страстное увлечение, если бы молодая женщина не вела себя так отчужденно и если бы доктор не испытывал к Гийому такого уважений, скорее даже дружеского расположения, которое очень просто зарождается между порядочными людьми.
Если не считать Агнес, то единственная женщина, которой по-настоящему увлекался доктор Аннеброн, была мадемуазель Леусуа. Он больше всего ценил в ней юмор и ее выдержанную яблочную водку, ну и, конечно, профессиональную компетентность. Кстати, ей он обязан был тем, что нашел Сидони Пуэншваль, сестру трактирщика из Сен-Васта, засидевшуюся в девушках старушку, добродетельную, набожную и очень строгих нравов – в полную противоположность профессии своего брата, – но искусную кухарку и превосходную экономку. Посчитав за честь быть взятой на службу в дом к ученому человеку, а для нее это было так же почетно, как если бы ее взяли прислуживать кюре, она внимательно следила с тех пор за тем, чтобы ее хозяин и она сама получали от туземного населения определенную дозу почтения, которого заслуживали.
Вдова доктора Тостэна осталась жить в своем доме. Пьер Аннеброн обустроился вместе с Сидони в большом каменном доме, окруженном липами и расположенном немного в стороне от нагромождения людских поселений под Ридовилем в Амо-Сен-Васт и совсем рядом с замком Дюресю. Замок этот представлял собой величественное строение, построенное в эпоху короля Людовика XIV. Дом, который приглянулся Аннеброну, также принадлежал к строениям этого замка. Но хозяева замка месье Франсуа-Клеман де Буае де Шуази, капитан королевского корпуса в Генуе, и его супруга Каролин-Мари де Соторсвиль, которые жили здесь небольшую часть года, не возражали против того, чтобы продать ему этот дом.
Когда карета из Варанвиля остановилась перед дверью его дома, Аннеброн был в отъезде. Феликса встретила Сидони. Как всегда себе на уме и по долгу службы являясь верным стражем профессиональной тайны, она сначала не хотела говорить ему, где доктор. Но когда супруг Розы, сверкнув свирепым взглядом, сказал ей, кого они привезли в карете, и вдобавок пригрозил свернуть ей шею, если она не поможет срочно вернуть доктора, Сидони тут же заявила, что ее хозяин находится в То, где один фермер страдает спазмами желудка, и побежала скорей открывать одну из комнат, которую всегда держала готовой «на всякий случай». Затем вернулась, чтобы помочь перенести больного, и, наконец, разрыдалась, когда увидела, в каком он состоянии. За это на нее слегка рассердился бальи де Сэн-Совер:
– О-ля-ля! Любезная! Еще рано служить панихиду! Он ведь пока еще дышит… Лучше помогите мне положить его на кровать…
В это время Феликс распряг одну из лошадей, сел на нее верхом и поскакал во весь опор в направлении фермы в То, что была расположена недалеко, примерно в четверти лье езды!.
Полчаса спустя доктор Аннеброн уже был у постели больного. Отбросив в сторону стыдливость, с чисто романским самоотречением мадемуазель Пуэншеваль помогала бальи раздевать Тремэна, одежды которого теперь годились разве что для камина, и надевала на него рубашку своего хозяина. Сперва они вдвоем хотели помыть несчастного, но бальи велел отказаться от этой процедуры, когда Гийом в плену усилившейся лихорадки начал бредить, к тому же приступы кашля все еще мучили его.
Время, затраченное доктором на обследование Гийома, показалось Феликсу де Варанвилю вечностью. С тех пор как Аннеброн вошел в комнату, он не произнес ни слова, ограничившись приветственным кивком в сторону бальи.
– Ну как? – спросил Феликс, когда тот поднял на него озабоченный взгляд.
Доктор пожал плечами и тяжело вздохнул:
– Пока я могу вам сказать одно: слишком много времени упущено! Но мне хочется думать, что надежда пока есть…
– Вы ведь спасете его, не правда ли?
– Откровенно говоря, я ничего не знаю. Единственное, на что я надеюсь, так это на то, что у него остались еще силы Для борьбы…
– Против чего? – спросил Сэн-Совер. – Что у него?– У него тяжелое воспаление легких, осложненное малярией, которую он подхватил, вдыхая воздух этих гнилых болот. Не говорю уж о его ногах! На левом колене образовалась опухоль, которая мне не нравятся, и ее нужно обследовать повнимательнее. А еще… Впрочем, ладно, там дальше будет видно, если…
Он не закончил фразу, которую ни один из присутствующих и не хотел услышать до конца, в страхе перед зловещими словами. Сейчас же бальи, желая прервать наступившую тишину, предложил свои услуги, чтобы дежурить у постели больного. Но доктор, поблагодарив его с грустной улыбкой, отказал:
– Вы уж извините меня, но я предпочитаю того, кто хорошо знает это дело. Если месье Варанвиль не откажет в любезности в привезет сюда мадемуазель Леусуа, я буду ему очень признателен. А вам, месье, предстоит трудная миссия в Тринадцати Ветрах. Мадам Тремэн должна быть предупреждена обо всем, но я бы предпочел, чтобы ничего не говорили малышке Элизабет…
– Она сейчас у нас и там останется! – резко сказал Феликс. – Ведь это именно из-за нее Тремэн, ненадолго придя в себя по дороге, захотел ехать к вам. Он не захотев, чтобы она видела его… под этим предлогом.
Доктор кивнул в знак согласия. Затем, чтобы показать, что намерен немедленно взяться за работу, разделся, засучил рукава у рубашки и крикнул своей помощнице, чтобы она принесла большую кювету с водой и подготовила соседнюю комнату для доброй старушки, которая приедет выхаживать больного, устроившись у его изголовья, – в этом он ни секунды не сомневался.
Другие двое поняли, что пора и им приниматься за дело и отправились выполнять то, что было им поручено. Чтобы дать себе время все обдумать, бальи предпочел дойти до Ла Пернеля пешком, в то время как Варанвиль в карете поехал за мадемуазель Леусуа, но в тот момент, когда они прощались перед дорогой, открылось окно на первом этаже и доктор Аннеброн, наполовину высунувшись оттуда, крикнул:
– Передайте мадам Тремэн, что я не хочу ее здесь видеть до тех пор, пока сам не попрошу ее об этом. Женские слезы пока еще никого не возвращали с того света. Скорее наоборот…
Он не стал добавлять, что чаще всего, когда он видит женщину, плачущую от своих тайных мыслей, он сам делается больным… В ответ на его просьбу бальи только скривился:
– То, что я собираюсь ей сказать, достаточно сложно. Может так случиться, что она… неправильно поймет…
– Мне это безразлично! Но тут она не нужна!
Окно захлопнулось с такой силой, что задрожали стекла.
– Во всяком случае, – вздохнул старый моряк, – вполне возможно, что она и сама этого не захочет.
– Какая жуткая история! – вздохнул Феликс. – Когда я вернулся и жена рассказала мне, что Агнес выгнала своего мужа из дома, я не поверил своим ушам! Она не имела никакого права так поступать…
– Я знаю, и тем не менее примите во внимание то, что ее гордость была ущемлена в большей степени, чем сердце…
– Можете быть уверены, что я принимаю это во внимание и не стремлюсь оправдать Гийома. Он не должен был жениться, раз уж был так верен своей юношеской любви!
– Но мог ли он представить, что она так внезапно вернется? Судьба – это старая ведьма, от которой никогда не знаешь, чего ожидать в следующую минуту. Будем надеяться, однако, что нашему другу не придется за это расплачиваться слишком дорогой ценой…
Окно распахнулось опять, прервав его на полуслове.
– Не могли бы вы немного поторопиться? – проворчал доктор. – Сейчас не время и не место, чтобы вести долгие разговоры!
Не осмеливаясь сказать больше ни слова друг другу, мужчины поспешили расстаться…
Предполагая, что Агнес не ослушается доктора, даже если запрет будет высказан им в самой дипломатической форме, Сэн-Совер не ошибся. Молодая женщина бесстрастно выслушала его рассказ. Но бальи был прекрасным знатоком человеческой души я умел читать по глазам – зеркалу душевных переживаний у мужчин и особенно у женщин. И потому он понял, до какой степени она была потрясена, увидев, как Агнес задрожала и как померкли ее прекрасные серые глаза. Однако для него все это явилось признаком того что тучи на грозовом небосклоне рассеиваются.
– Имеет ли доктор Аннеброн достаточно веские основания запрещать мне подойти к изголовью мужа?
– Борьба, которую он ведет за спасение его жизни, очень трудна. Мне кажется, он боится увидеть вас в слезах…
– Если Гийом жив, у меня нет повода плакать. Я не хнычу по пустякам.
– Ах! Вы его не видели… Он очень… изменился, болезнь разрушила его. И чувства, которые овладеют вами…
– Об этом я буду судить сама. Так он все еще там?
– Что вы хотите этим сказать?
– Что я собираюсь приказать Потантену оседлать лошадь. Я еду в Амо-Сен-Васт…
Быстрым шагом она тут же направилась к двери гостиной. Бальи остался на месте как пригвожденный, но заметил при этом:
– Мне кажется, что вы допускаете ошибку… Если только вы не вознамерились увидеть своими глазами, до какой степени вы отомщены.
– Вы так мало уважаете меня? На этот раз ее взгляд был похож на взгляд раненого зверя.
Бальи смутился и отвел глаза.
– Постарайтесь меня простить!.. Я только хотел пощадить вас. Эти долгие месяцы сомнений и неуверенности не смогли убить вашу душу вопреки той холодности, которую вы напускаете на себя.
Обернувшись на его слова и почти бегом вернувшись туда, где он стоял, она запечатлела легкий поцелуй на его щеке, которую давно надо было как следует побрить:
– Благодарю вас за то, что вы понимаете это… тем не менее это не изменит моего решения: я еду!
– Хотите, чтобы я поехал с вами?
– Конечно, нет! Вы промокли и устали. Совершенно очевидно, что вам необходимо сейчас переодеться и подкрепиться. Клеманс приготовит вам все необходимое…
В самом деле, внезапный дождь настиг бальи, когда он шел от доктора Аннеброна. Этот дождь превратил в грязное месиво дорогу, которая вела через поля в Ла Пернель. Он пришел в поместье таким усталым, что мечтал только добраться до кресла, стоявшего где-нибудь рядом с камином. Поэтому его предложение сопровождать мадам Тремэн было отчасти проявлением героизма, но он на нем не настаивал. Да к тому же этот доктор, показавшийся ему похожим на медведя, смог бы справиться и сам в случае чего…
Поднимаясь к себе в комнату тяжелыми, усталыми шагами, он подумал, что годы его уже не те, что, по всей вероятности, близок час, когда ему придется отказаться от поиска приключений. В другие времена он попросил бы отставку в одном из отделений Ордена, призванном служить Богу и заботиться о благе организации, и провел бы остаток дней в своем старом поместье. Но сейчас это было совершенно исключено. Больше не существовали богатства церкви и тем более те, что принадлежали Мальтийскому ордену. По крайней мере речь шла о тех, которые располагались на территории Франции. Оставалось принести себя в жертву королю, который в настоящее время очень нуждался в верных людях. И отныне он решил полностью посвятить себя служению его величеству. А здесь в его присутствии больше не было необходимости: Тремэн отыскался. Суждено ему выжить или умереть? Однако Агнес должна возложить на свои плечи всю ответственность за дом и хозяйство. Ну а ему предстоит уехать. Конечно, он был немного огорчен тем, что ему не удалось выполнить свои обязательства перед Друзьями во Французском Салоне – дворянами, которые уже давно, еще до того как трон оказался в опасности, объединились в кулак, чтобы посвятить себя монархической идее, перед лицом нарождающихся новых идей, ветров, принесенных из Америки.
Еще год назад эти люди рассчитывали вывезти Луи XVI-го и его семью в лагерь Жалес в Виварэ, где они собирали войска. Но этот замысел не удался из-за королевы, которая рассчитывала найти прибежище за границей. Предупрежденные – теперь их следовало называть именно так – поняли, что ей нельзя доверять: ни ей, ни ее связям во дворце Тюильри, осуществлявшимся через сестру короля, мадам Элизабет по прозвищу Ангел.
Этот новый проект касался Нормандии, откуда было легко в случае приближающейся опасности убежать в Англию, в Ирландию, в Голландию или даже в Америку. К несчастью, им недоставало денет, которых нужно было много и срочно… Мадам Элизабет была в курсе того, что ее свояченица не без интереса относится к проекту плана, разработанного графом де Ферзеном, своим самым близким другом, и предусматривающего переправку королевской семьи к восточным границам в направлении Австрии. Если король предпочтет этот план, одному Богу известно, что может случиться во время этого долготе перехода по территориям, к тому же не очень надежным! А Нормандия достаточно независима и долго еще может быть не втянута в революционный водоворот… В любом случае пора возвращаться в Париж, и чем быстрее, тем лучше. Должно быть, там думают что он уже мертв!
Лежа в своей кровати, бальи старался отогнать от себя эти грустные мысли и принялся читать про себя молитвы. Справедливости ради надо признать, что это помогло ему крепко заснуть…
Тем временем Агнес, управляя лошадью, впряженной в легкий кабриолет (она давно уже привыкла путешествовать так одна), приближалась к жилищу доктора Аннеброна под проливным дождем. В пути ее настигла ночь. Ночь была совершенно черной, с трудом можно было различить по сторонам редко мелькающий свет от свечей через щели прикрытых ставень или желтый огонь маяка в Гатвиле, видимый издалека с левой стороны. Несмотря на то, что время было еще не позднее, в деревушке, казалось, все давно спали. По сравнению с ней дом доктора выглядел ослепительно сияющим. Наверное, из-за того, что Сидони забыла поставить ставни.
Шум въезжающего во двор кабриолета привлек ее внимание, и она вышла на крыльцо, держа над головой фонарь. Ей достаточно было одного быстрого взгляда, чтобы узнать вновь прибывшую, и, даже не доставив себе труда пригласить ее в дом, Сидони развернулась и почти бегом засеменила в дом, впрочем, оставив открытой входную дверь. Агнес, взбежав вслед за ней по ступенькам небольшого крыльца и войдя в вестибюль, выложенный мраморной плиткой, услышала, как та раздраженно объявила:
– Доктор!.. Это мадам Тремэн! Что делать? Ответа не последовало, но минуту спустя массивная фигура Пьера Аннеброна появилась под арочным сводом и закрыла собой вход на вторую половину дома, такую же по размерам, куда вела лестница, видневшаяся за его спиной. Вид у него был, пожалуй, не менее дружелюбный, чем у волкодава, которого потревожили в тот момент, когда он наслаждался своей костью.
– Я же предупреждал, что я не хотел бы вас тут видеть! – прорычал он.
– Но никто вас к этому и не принуждает! Только скажите мне, где он, а потом можете возвращаться к своим обязанностям!
– Мои обязанности? В данный момент они заключаются в том, чтобы вырвать вашего супруга из рук смерти, мадам Тремэн, и вы будете мне мешать. Я же сказал, что сам приеду завтра в Тринадцать Ветров, чтобы сообщить вам новости…
– Неужели вы в самом деле могли подумать, что я спокойно останусь сидеть в своем кресле, узнав, что он здесь?
– Да, потому что об этом я как раз и просил.
– Этого недостаточно! Я имею право сама судить о его состоянии… – Оно плачевно, его состояние. Сегодня утром, ненадолго придя в себя, прежде чем опять погрузиться в пучину бреда из-за болотной лихорадки, которая мучает его, он просил, чтобы его привезли именно сюда. Он не хотел, чтобы дочь его видела. И вы тоже. Позвольте мне вернуться к работе и возвращайтесь домой!
– Нет! Я не уеду, пока не взгляну на него! На каком основании вы запрещаете подойти к больному мужу его жене? Она была в длинном черном плаще с капюшоном, делавшим ее похожей на простую женщину из округи, но окружавший ее ореол благородного достоинства поразил доктора. Его голос сразу смягчился, ему даже захотелось утешить ее:
– Оснований нет, но так нужно. Я хотел пощадить вас…
– Кто вас об этом просит?.. И кто сказал вам, что меня нужно щадить? В нашей семье, месье, женщины привыкли смотреть в лицо самой страшной реальности! Я прекрасно понимаю, что я у вас в доме, и тем не менее я настаиваю, чтобы вы отвели меня к мужу.
С замиранием сердца Пьер отступил, пропуская ее к лестнице, ведущей наверх. Никогда он не видел ее столь величественной и столь прекрасной, как в этот момент, когда она шла навстречу своей судьбе, и он был готов все отдать, лишь бы избежать этого.
– Его комната – справа от лестницы, – пробормотал он сквозь зубы. – И я даю вам только пять минут!
Проходя мимо него, она на мгновение задержалась, стоя так близко, что почти касалась его. Он вдохнул нежный запах лаванды, высушенной на солнце, запах сосны и свежего сена, исходящий от ее одежды.
– Он в самом деле так плох?
– Увидите сами, он бредит…
Внезапное желание взять ее на руки, задержать ее, не дать ей услышать то, что шепчут в бреду его губы, потрескавшиеся от мучающей его лихорадки! Ему не хватило мужества присутствовать при сцене, которая не могла бы вызвать иных чувств, кроме умиления. Вместо этого он пошел в столовую, открыл буфет и достал оттуда бутылку рома. Налив себе доверху большой стакан, он выпил его одним глотком. Это привело его в хорошее расположение духа. Он не стал убирать бутылку, но достал и поставил на стол еще один стакан, в расчете на то, что, может быть, и жена Гийома Тремэна будет нуждаться в таком лекарстве после свидания с мужем. После этих приготовлений он вернулся в вестибюль и занял пост у лестницы в ожидании ее возвращения. Она не оставалась там отпущенные ей пять минут… Может быть, три, или чуть больше.
Выйдя из комнаты Гийома, Агнес замерла на пороге. Доктор снизу увидел, как она, осторожно прикрыв за собою дверь, на несколько мгновений прислонилась к ней спиной, как бы приходя в себя, но черный капюшон, который она накинула вновь, скрывал ее лицо. Неслышно он отодвинулся так, чтобы оказаться с ней лицом к лицу, когда она будет спускаться.
Он ждал недолго. Паркет скрипнул под ногами Агнес, потом заскрипели ступени под ее высокими каблуками. Их взгляды скрестились, и молодая женщина, не ожидавшая увидеть его здесь, вздрогнула и остановилась. Она была бледнее прежнего, но глаза ее были сухими. Он предложил ей руку, чтобы помочь сойти с лестницы, и проводил ее до вестибюля. Ее рука была ледяной, он ощутил это, но не позволил себе никаких комментариев, кроме одного:
– Вы же замерзли! Даже если поднять верх в коляске, все равно не чувствуешь себя защищенным от этих проливных весенних дождей. Идемте, я вам кое-что предложу!
Она покорно позволила отвести себя в столовую и выпила, даже с какой-то жадностью, сверкающий напиток, который доктор поспешил ей предложить. Он с удовольствием отметил, что цвет ее щек стал немного живее. Он даже заметил слабую улыбку на ее губах:
– Благодарю! Так лучше… Правду сказать, вы были правы, я думаю, мне не нужно было приходить…
– Я так хотел предостеречь вас от этой тягостной сцены. Он больше не тот… – В физическом состоянии – определенно» Но я уверена в вас, вам удастся его воскресить. Но в моральном плане – он точно такой… совершенно такой же, каким он был, когда я видела его в последний раз. Ну а сейчас я оставлю вас. Скажите вашему слуге, чтобы он подкатил к подъезду мою коляску!
– Но как вы поедете одна» и в такое время?
На этот раз она чистосердечно улыбнулась ему и на минуту накрыла его руку своей ладонью:
– Я приехала одна… и в такое время! И возвращение будет не сложнее. Скорее, наоборот… потому что я удостоверилась в том, что могу положиться на вас как на настоящего друга. Благодарю за ваши старания пощадить меня!
Оставив доктора и глубоко опечаленным, и до глубины души потрясенным и восхищенным тем, что ему довелось только что услышать, Агнес тщательно завернулась в свой теплый плащ, накинула капюшон и выскользнула за дверь, оставив ее открытой. В темноте ее очертания растворились как привидение. Выбежав вслед за ней на крыльцо, Аннеброн успел задержать ее в тот момент, когда она уже садилась в коляску.
– Вы вернетесь? – крикнул он ей, не обращая внимания на струи дождя, которые хлестали его по лицу.
– Нет. Только если он сам будет просить об этом. Но я буду ждать от вас новостей, и если он поправится…
– Я не готов к ответу. Об этом рано пока говорить…
– Совершенно справедливо! Спокойной ночи, доктор Аннеброн!
– Спокойной ночи и вам, мадам…
Миновав деревушку и выехав на дорогу, ведущую в Ридовиль, она отпустила поводья, предоставив лошади самой возвращаться домой. Агнес знала, что она без труда найдет дорогу, тогда как сама чувствовала, что ее покидают и силы, и мужество, и надежда» такая слабая, такая хрупкая надежда, которая таилась еще на самом дне ее души, несмотря ни на что, вопреки гневу и мукам оскорбленной гордости; надежда на то, что наступит день и Гийом вернется к ней и их любовь сможет возродиться. Но сегодня вечером она получила доказательства того, что другая женщина остается сильнее ее.
Беспамятство Тремэна привело к тому, что в его затуманенном сознании ожили чувства, которые наяву он глубоко скрывал. Этим и объясняются странный запрет, который доктор просил передать Агнес через бальи, а также потрясение Анн-Мари Леусуа, бодрствовавшей у изголовья больного, как всегда перебирая свои четки, в тот момент, когда его посетила Агнес.
Это правда, что с отросшей рыжей бородой, скрывавшей воловину его исхудавшего и изможденного смертельным недугом лица, Гийом был почти неузнаваем. Добрая старушка, как могла, старалась проявить свое милосердие, и поэтому, взяв ножницы, она нежнейшим прикосновением подрезала покороче отросшие и спутанные волосы Гийома. Лицо его было землистого цвета, кожа так сильно натянулась на кости, обрисовав скулы и впалые орбиты закрытых глаз, что казалась старой и очень тонкой. Но голос его, который звал, стонал, иногда умолял, всегда шептал одно и то же имя, как неотвязную молитву: «Мари… Мари-Дус… Мари… Мари…». Это было равносильно тому, чтобы сказать ей: «Я люблю тебя». А Агнес не слышала этих слов уже так давно…
Жестом она попросила не произносить ни слова мадемуазель Леусуа, которая, встревожившись, пыталась объявить ей, что в бреду Гийом переживает свои молодые годы. А зачем? Возможно, в этом наивном оправдании, которое пыталась найти добрая старушка, и была доля правды, но Агнес хорошо знала, что любовь Гийома к этой Мари всего лишь на время заснула в момент их женитьбы и что у нее теперь нет никаких шансов.
Когда кабриолет подкатил к решетчатой ограде усадьбы Тринадцати Ветров, Агнес подхватила вожжи и остановила лошадь. Сквозь слезы, которые затуманили ее жизнь, она неподвижным взглядом обозревала свой прекрасный дом, погруженный в тишину и в темноту, лишь нежным и теплым огнем горели окна на кухне и в вестибюле. Никто, никто не мог по-настоящему понять, насколько он ей дорог! Никто не мог понять, что, заставляя Гийома покинуть его, она всего лишь хотела сохранить, сберечь воспоминания от своего гнева и отчаяния. Воспоминания о тех далеких уже днях, когда, одни на всем белом свете, они были тут счастливы в своей новой любви, которую хотели построить так же крепко, светло и надежно, как стены этого добротного дома.
Еще раз Агнес с восхищением взглянула на него, прочно стоявшего под натиском ветра и потоков дождя, которые гнули и прижимали почти к земле верхушки старых деревьев, окружавших его, и заставляли скрипеть флюгера. Он был построен так, чтобы, бросив вызов годам, обнять своими надежными и нежными руками множество будущих поколений, чтобы дать приют заблудившимся, собрать и примирить потерянных друзей, смягчить разочарования. За исключением только этой одинокой женщины, которая в этот момент из темноты ночи наблюдала за ним вся в слезах, повторяя, как заклинание, только одно: никогда она не согласится с тем, чтобы потерять его, скорее она разрушит его, не оставив камня на камне, и бросит их в море, как уже было когда-то с замком де Нервиль, уж лучше так, чем оставить его для другой. Хватит с нее того, что она забрала ее мужа, но дом ей забрать не удастся!
Посчитав, что ее слишком долго держат под проливным дождем, лошадь взбрыкнула, долго ржала и, не дожидаясь понукания, сама направилась к конюшне, откуда тут же выбежал Проспер Дагэ с фонарем в руках. Едва взглянув внутрь коляски, он сразу понял, что мадам Тремэн чем-то подавлена. Он подвел упряжку к дому и позвал Клеманс. Та быстро прибежала, и они вдвоем почти вытащили из кабриолета молодую женщину, которая, уставившись в одну точку, была не в состоянии что-либо делать и даже, как оказалось, не слышала, о чем ей говорят. Лицо ее, мокрое от слез, носило отпечаток потрясения.
– Месье Тремэн, должно быть, умер? – пробормотал конюх…
– О, Пресвятой Михаил Архангел! – всхлипнула кухарка, поспешив перекреститься. – Я надеюсь, что нет! Мадам, я вас умоляю, скажите, что случилось? – спросила она и при этом трясла Агнес за плечи с несколько большей силой, чем того требовало сочувствие. Тем не менее это произвело нужный эффект: Агнес посмотрела на нее устало, но ясно.
– Нет… он жив! Отведите меня в мою комнату, я вас прошу!
– Да-да, конечно! И я приготовлю вам чашечку крепкого чая, – добавила Клеманс; еще давно Гийом объяснил ей достоинства этого напитка, от которого англичане были без ума.
Опершись на руку Клеманс, Агнес тяжело поднималась по лестнице, как вдруг сверху, рискуя сломать себе шею, прямо на них обрушилась Адель, переполненная рвением выразить свое сочувствие бедной женщине:
– Моя дорогая кузина! Боже, в каком вы состоянии!.. Простите, что опоздала, но я молилась и поэтому не услышала шум коляски… Мадам Белек, дайте я сама помогу бедняжке! Идите, я ею займусь…
Слова слетали с ее губ, она вилась вокруг, как угорь на траве. Раздраженная ее появлением, Клеманс открыла было рот, чтобы отослать ее подальше, но вдруг Агнес произнесла:
– Не оставляйте меня, Клеманс! Мне нужна именно ваша помощь. Что же касается вас, Адель, то вы можете идти собирать свой багаж!..
– Кузина! – воскликнула та. – Не хотите ли вы сказать…
– Не прерывайте меня!.. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что говорю, и надеюсь, что завтра, как только настанет день, вы покинете этот дом, где, кроме зла, вы не сделали ничего. Можете возвращаться к себе! Потантен отвезет вас на тележке!
– Агнес!.. Умоляю вас! Вы не можете меня вот так вышвырнуть!.. Вы забываете, что я вас люблю, что я всегда была рядом с вами и что…– Рядом со мною раньше был мой супруг, но вы сделали все, чтобы его рядом со мной не стало. Ни его, ни кого-нибудь другого!.. Моя дочь, хотя она еще совсем маленькая, она вас ненавидит. Да я совершенно уверена, что в этом доме нет никого, кто бы вас любил. Мне бы давно нужно было догадаться, что в этом есть умысел… Как я могла столько времени быть слепой?.. Итак, убирайтесь… Я больше видеть вас не хочу!
– Вам будет плохо, мадам! Пойдемте отсюда! – озабочено сказала Клеманс, в сердце которой ангелы в эту минуту пели «Аллилуйя». Они прошли мимо мадемуазель Адель, неподвижно застывшей на ступеньке лестницы, которая, понимая, что ее восхождение закончилось, была готова взорваться омерзительным выражением ненависти. По крайней мере она твердо намеревалась оставить за собой последнее слово и дрожащим от злобы голосом проскрипела:
– Я уйду, но настанет день, когда я вернусь! И в этот день, Агнес, ты будешь плакать кровавыми слезами. С огромным удовольствием я буду их считать…
Снизу раздался невозмутимый голос Потантена:
– Ладно, мы будем вдвоем их считать… А теперь я могу посоветовать вам поторопиться! Коляска будет готова через двадцать минут, и я почту за счастье проводить вас сам…
– Она же сказала: завтра! – завопила Адель в приступе ярости.
– Я не вижу никакого повода задерживать вас так долго, – по-прежнему спокойно настаивал мажордом. – Бог знает, чего вы еще надумаете!
– Я не поеду! Я запрусь у себя!
– Мне всегда очень неприятно, если приходится что-нибудь портить. Тем не менее я полагаю, что мадам Тремэн не будет возражать, если мы, Огюст, Виктор и я, взломаем вашу дверь… Хочу вам напомнить, что я дал вам на сборы двадцать минут, а вы попусту тратите время, – добавил он, доставая свои часы.
Адель поняла, что проиграла. По крайней мере эту партию. Впрочем, решила она, в доме Ридовиль, который сейчас, видимо, пребывает в бестолковых сопереживаниях Тремэну, у нее будут развязаны руки, чтобы плести новые интриги. Да к тому же в Тринадцати Ветрах все подчинено воле оскорбленной и покинутой женщины, и поэтому в ближайшие времена здесь, вероятнее всего, воцарится скука. Да и ей самой пора сбросить маску сердечной и ласковой кузины, под которой она начала уже задыхаться…
В ее дорожной сумке нашлось место и для многих предметов, составлявших часть интерьера комнаты, где она гостила, и среди них маленький подсвечник и две севрские статуэтки. Адель подумала, что было бы неплохо повидаться со своим братом-близнецом в Валони и возобновить отношения со старым приятелем Бюто, человеком весьма энергичным и деловым, особенно если речь шла о делах дурных. Именно поэтому она весело и с легким сердцем вышла из комнаты, но перед этим, не удержавшись и в счет возмещения морального ущерба, Адель продырявила острыми ножницами подушки, матрас, сиденье стульев и разбила стоявшие на камине изящные хрупкие вещицы, не поместившиеся в ее сумке. Чтобы никто не мог ими любоваться после нее!
Выйдя на крыльцо, она еще раз испытала удовлетворение, увидев кабриолет вместо обещанной тележки, ни на секунду не усомнившись в своих достоинствах, тогда как просто-напросто кабриолет в отличие от тележки имел козырек, благодаря которому Потантен берег от дождя свой ревматизм. Залезая в коляску, Адель старалась надменно держать голову, к единственной радости тех, кто вышел на крыльцо посмотреть спектакль: конюх, Виктор и Лизетта. Она укатила, как оскорбленная королева.
Но никто не был виден за занавесками в комнате Агнес. Клеманс Белек привела и уложила ее, почти бездыханную, на кровать. Она окружила молодую женщину заботой, много хлопотала вокруг и прилагала чрезмерное усердие, так как чувствовала необыкновенный прилив сил, воодушевленная отъездом Адель. Уложив Агнес в ее большую кровать, рядом с которой на столике стоял огромный глиняный кувшин с горячей водой, она сказала, что пойдет готовить ей чай. Молодая женщина спокойно и безучастно кивнула ей в знак согласия, но только Клеманс собралась выйти из комнаты, как Агнес вдруг окликнула ее:
– Клеманс!.. Вместе с чаем принесите мне, пожалуйста, немного рома. Доктор Аннеброн угостил меня им недавно, и после этого я почувствовала себя значительно лучше…
– Он правильно сделал, – рассмеялась кухарка. – Я не осмеливалась предложить его такой даме, но, определенно, это прекрасное средство для того, кто замерз и рискует простудиться!
На следующий день, когда Лизетта пришла на кухню, она обнаружила, что бутылка пуста и что Агнес спит сном младенца. Так она проспала до самого вечера. Этот долгий сон оказал свое исцеляющее действие, поэтому, когда она после холодного душа перед ужином присоединилась к бальи, то уже хорошо держала себя в руках и спокойно восприняла его заявление о том, что он собрался уезжать.
– Может быть, мне удастся все-таки задержать вас еще на время? – спросила она с искренним сожалением – Ведь ваше присутствие так мне приятно…
– Мне тоже хорошо с вами. И тем не менее, задерживаясь у вас, я манкирую своими обязанностями и долгом дворянина, когда королю так не хватает преданных ему людей. Мои друзья, должно быть, беспокоятся обо мне.
– Мне бы хотелось надеяться, что по крайней мере вы поживете у нас до тех пор, пока мы не будем уверены в судьбе Гийома.
– Скорее всего, это произойдет нескоро. В Париже дела не терпят отлагательств. Но в случае, если вам понадобится моя помощь, вам достаточно будет позвать меня. Я буду жить на улице Кордери, номер десять, недалеко от Тампля, это небольшой домик, принадлежащий мадам Кормье. Я все написал здесь, – и он достал из кармана небольшой клочок сложенной пополам бумаги…
– Я запомню и так… Но и вы тоже не забывайте, что в Тринадцати Ветрах вам всегда будут рады и что здесь, если понадобится, вы всегда найдете приют. Как для себя… так и для тех, кого вы берете под свою защиту! – Как я должен это понимать?
– Очень просто! Море бьется у наших ног, а на другом берегу – Англия. Кроме того, мой супруг обладает кораблями на побережье, всеми или частью… Наконец, за исключением нескольких горячих голов, я считаю наш Котантен надежным и население верным и преданным… как и мы сами, и этот дом, и если вдруг при случае ему придется стать убежищем для…
Бальи накрыл своей ладонью лежащую на белой скатерти стола руку молодой женщины, которую он не имел права называть своей дочерью, но которой в этот момент он мог гордиться:
– Не говорите больше ничего!.. Я понимаю вас… и благодарю. Можете быть уверены, я никогда этого не забуду.
В седом тумане раннего утра, перед тем как вскочить на свою лошадь, которую накануне конюх привел из Варанвиля, бальи прощался с Агнес. В последний раз обняв своего отца, она сунула ему в карман какую-то вещь, вес которой он почувствовал сразу. Бальи хотел достать ее, но она ему помешала:
– Это всего лишь несколько жемчужин, совершенно мне не нужных. Пока не вернется Гийом – если Бог того захочет, – они смогут вам пригодиться для службы королю… – Ваш муж, возможно, будет недоволен? – Он не мелочен! К тому же они мои… Берегите себя! – И вы тоже, Агнес! Вы… бесконечно дороги мне…
Тем временем в Амо-Сен-Васте Пьер Аннеброн и Анн-Мари Леусуа вели ожесточенную битву за спасение Тремэна, используя для этого все запасы своих знаний. Он уже меньше кашлял, но лихорадка не отпускала его, он находился в состоянии беспамятства и постоянного бреда, настолько яростного, что старая мудрая женщина, видевшая за долгие свои годы много разрушенных и страдающих человеческих душ, не выдерживала и уходила из комнаты, чтобы присоединиться на кухне к Сидони, или перебирала свои четки в соседней комнате. Доктор же поначалу не обращал на это внимания, но как-то вечером взорвался с негодованием:
– Но сколько можно!.. Кто же эта Мари, которую он зовет без конца?
– Друг детства, – пробормотала себе под нос мадемуазель Леусуа, не отрывая глаз от вязанья.
– Друг детства, которому он признается в любви все дни напролет, в то время как у него есть такая обворожительная жена? А вы случайно не в курсе того, о чем говорят?
– Это старая история, доктор, но, как и все подобные истории, она имеет сложную судьбу. Злому провидению было угодно, чтобы Гийом вновь встретил эту Мари лет тридцать спустя, когда он и думать об этом забыл.
– Лет тридцать? Так она уже не так молода, выходит?
– Она лет на пятнадцать старше мадам Тремэн, но глядя на нее, этого не скажешь. Я никогда не видела более милой женщины…
Доктор с размаху плюхнулся на стул и посмотрел на своего пациента с некоторой злобой.
. – Есть же на свете люди, которым всегда везет. Может быть, лучше дать ему умереть… Она бы меньше страдала!
– Ваш долг не судить, а лечить. Что касается Агнес, то я подумала, что она и Гийом могли бы быть счастливы, если бы более спокойно к этому отнеслись, но Агнес слишком требовательна, слишком беспощадна, слишком близко к сердцу принимает случайности бытия.
– Любовница мужа – вы называете это случайностью бытия?
– В этом случае – да… Я не слишком хорошо вас знаю, но вы тоже мужчина, как и все, поэтому подумайте, представьте себе на минуту: мало того, что он вновь встречает ее спустя более четверти века, еще более прекрасную, чем раньше, но к тому же она становится его родственницей, так как за это время вышла замуж за его двоюродного брата, и более того, она – англичанка. Англичанка! А он так любит Англию! Как же тут не отдаться всем сердцем этому глубокому чувству, которое и в воспоминаниях его не угасло, а тут вспыхнуло с новой силой…
– Я нахожу, что вы слишком снисходительны! Если бы у меня была такая жена, как у него, мне бы и в голову не пришло…
– Ах! Постойте. Совершенно очевидно, что вы не знаете мадам Тремэн! Сама Богиня Любви! И она обожает его!
– Будет ли она по-прежнему обожать его, когда он вернется к ней искалеченный? Его ноги в плачевном состоянии, но я не могу ничего сделать, пока он находится в бреду, во власти лихорадки.
– Что вы хотите этим сказать?
– Если он выживет, то, скорее всего, будет привязан к инвалидному креслу или, в лучшем случае, не сможет обходиться без костылей.
Мадемуазель Леусуа достала свои четки и поцеловала на них крестик:
– Пусть простит меня Бог! Это ужасно! Страшно подумать, что будет, если он выживет, а не умрет! Если может случиться так, как вы говорите, то дайте ему умереть. Лучше, пока не поздно, завернуть его в саван!
Всю долгую ночь потом она повторяла эти слова. Небольшое облегчение, которое наступило в его состоянии благодаря самоотверженной заботе и лечению, было поколеблено резким скачком температуры, против которого все они чувствовали себя бессильными что-либо сделать. Позабыв свое негодование, отчаявшийся Пьер Аннеброн только и думал теперь о том, как бы удержать эту жизнь, висевшую на волоске от смерти.
– Я ничего не понимаю! Ему должно становиться лучше… Или же он подхватил еще какую-нибудь заразу, пока торчал в этой клоаке, откуда его привезли…
Не думая больше об этом, он решил пустить кровь больному. Такой же красный, как и его волосы, накрытый простынями, которые он безуспешно старался сжать пальцами, Гийом был похож на рака, только что вынутого из кипящей воды. Он издавал теперь лишь нечленораздельные звуки, напоминающие душераздирающие хрипы во время агонии. В ужасе бедная старушка бросилась на колени рядом с его кроватью, зажав руками уши, чтобы не слышать этих стонов, разрывавших ей сердце. И вдруг наступила тишина, и больной начал покрываться бледностью прямо на глазах, оставаясь неподвижным.
– Это конец… – прошептал доктор, унося кювету, наполовину полную крови.
Тем не менее, когда утром запел петух, Гийом открыл глаза…
В поле своего зрения он увидел покрашенные серым цветом балки незнакомого потолка, на который пламя свечи, горевшей на столике сиделки, отбрасывало желтые тени. Гийом чувствовал опустошенность и ужасную слабость в своем теле. При этом ему казалось, будто он плавает в ванне с холодной водой, так сильно испарения и пот увлажнили его кожу. Но зато огонь уже не жег его грудь, ноющую от кашля. Он попытался повернуть голову, но это ему не удалось. Тогда, собрав все последние силы, Гийом простонал:
– Пить!.. Хочу пить!..
И тут же над ним склонилось лицо. И несмотря на то, что оно было залито слезами, он узнал старую Анн-Мари…
– Мой Гийом!.. Ты возвращаешься к нам?.. О, мой Бог, слава тебе!..
– Пить!.. – повторил больной, но она была так счастлива, что не услышала его, а выбежала из комнаты, громко призывая Аннеброна и рассказывая ему о происшедшем чуде. Но первой появилась Сидони в ночном чепце и рубашке, она-то и дала Гийому попить почти холодной уже настойки целебных трав из кувшинчика, который стоял рядом на столике у изголовья кровати. Минуту спустя весь дом буквально бурлил от деятельностной активности.
На кухне мадемуазель Пуэншеваль изо всех сил пыталась раздуть огонь в камине, где поленья и головешки были присыпаны пеплом. В то время как на втором этаже заменяют белье, рубашки, простыни, подушки и даже одеяла, промокшие насквозь от пота. В ноги ему положили грелку, его заставили проглотить хоть немного горячего куриного бульона, вокруг него суетились все, ища любую возможность вновь поставить его на ноги и помочь закрепиться на этом свете. Он, разумеется, позволял делать с собой что угодно, однако только гораздо позже понял, почему, ухаживая за ним, обе старые женщины не переставали лить слезы, словно из фонтана, в то время как доктор смеялся и бранился!
Когда Потантен пришел за новостями, ему показалось, что весь дом сошел с ума. Усевшись за большим столом на кухне, все, кто был в доме, пировали, причем все говорили одновременно. Ему пришлось громко крикнуть, чтобы привлечь к себе внимание и продемонстрировать возмущенное удивление:
– Что вы здесь делаете все вместе? Разве месье Гийом больше не нуждается в ваших заботах? – Ваш месье Гийом сейчас спит, как пень, – бросил через плечо доктор. – И мы все заслужили, чтобы немного отдохнуть и повеселиться! Садитесь-ка вместе с нами, пейте и ешьте! В эту ночь мы все выиграли!.. – Он… выздоровел?
– Ну, пока не совсем. Еще много есть над чем поработать! Но он будет жить – и я отвечаю за это! Теперь настала очередь Потантена плакать и радоваться. И он с удовольствием не отказался от ветчины, кофе и пары предложенных ему галет. Но дольше он не стал задерживаться и поспешил в Тринадцать Ветров с хорошими новостями. Так заканчивались печальные дни и мрачные ночи, которые пришлось им всем пережить! Хорошо бы, чтобы этими событиями был уплачен ущерб, нанесенный чести мадам Тремэн, и чтобы она вновь приняла с радостью своего супруга, который, можно сказать, возвращается к ней того света! А потом тут же, не теряя ни минуты, он сам, Потантен, поедет в Варанвиль, откуда, может быть, сразу заберет малышку Элизабет. Без ее отца, как и без нее, дом остался как бы без души, так и он, и Клеманс оплакивали его долгими зимними вечерами, греясь у очага в большой пустой кухне, слушая завывания ветра, бушующего вокруг… О! Как прекрасна будет новая жизнь вопреки всем мерзким завистникам и коварным недоброжелателям!.. Так думал бравый Потантен, потирая от удовольствия руки и без конца пришпоривая лошадь по дороге в усадьбу.
Эту новость он сразу же громогласно провозгласил на конюшне всем, кого встретил: молодому слуге Виктору и Лизетте, которая прибежала, привлеченная топотом копыт прискакавшей галопом лошади, попросив, чтобы они рассказали об этом и на ферме. Потом на кухне он сказал об этом Клеманс Белек, при этом из ее чрева раздалось радостное клокотание. Только Агнес не появлялась. Поэтому Потантен, полагая, что она выбежит на крыльцо в ожидании его возвращения, был неимоверно удивлен:
– Мадам Агнес куда-нибудь уехала?
– О, нет! – ответила Клеманс. – Она занимается своим туалетом. Думаю, мадам намеревается отправиться к мадам баронессе в Варанвиль…
– Ну вот! А я сам собирался туда ехать! Мне хотелось первым сообщить им эту замечательную новость! Пойди скажи мадам, что я хотел к ней зайти, Лизетта. Но ничего больше не говори, хорошо?
– Не бойтесь, месье Потантен! Я не собираюсь лишать вас удовольствия!
Если Потантен ожидал, что Агнес бросится к нему в объятия, смешав свои слезы радости с его собственными, то он заблуждался. Он был разочарован. Молодая женщина выслушала его с серьезным видом, ему даже не удалось распознать ни малейшей искры радости в ее угрюмом взгляде. Когда Потантен заявил, что доктор Аннеброн отныне спокоен за своего больного, она быстро перекрестилась, а потом встала на колени на специальную скамеечку для молитв, обитую темно-зеленым бархатом и стоявшую рядом с угловым диваном, перед картиной Пресвятой девы с младенцем, висевшей на стене комнаты. Это произведение принадлежали кисти итальянского мастера эпохи Возрождения и было приобретено Гийомом по случаю на ярмарке в Бэйо. Пока Агнес произносила молитвы, Потантен боялся шелохнуться. Он только ждал…
Однако, закончив молитву и встав с колен, мадам Тремэн была удивлена, увидев, что он не ушел: – Что-нибудь еще?
– Да, мадам, извините меня! Я бы хотел вам сказать, что собираюсь отправиться в Варанвиль, чтобы поделиться этой радостью. Лизетта сказала, что вы тоже намеревались туда поехать…
– Несомненно, но у меня изменились планы. Раз уж вы собрались туда, так и поезжайте. Разумеется, передайте барону и баронессе самые нежные поздравления от моего имени. И поцелуйте от меня мою дочь.
Это было сказано таким безмятежным тоном, что старый мажордом почувствовал себя совершенно сбитым с толку. Тем не менее он решился спросить:
– Могу ли я сказать Белине, чтобы она готовилась к возвращению вместе с нашей маленькой Элизабет? Без нее в доме так пусто!..
– Я помню об этом, Потантен, но, мне кажется, будет лучше, если она еще на какое-то время задержится там рядом со своим «братишкой». Она ведь изведет нас и все время будет проситься в Амо-Сен-Васт, а это стеснит доктора. Пока ее отец не поправился окончательно, она будет более счастлива там…
– А вы, мадам Агнес, будете ли вы более счастливы без нее?
Приход Жанны Куломб, кормилицы, которая принесла малютку Адама (ему вот-вот должен был исполниться годик), избавил молодую женщину от ответа. Агнес вдруг широко улыбнулась и протянула руки навстречу своему сынишке.– Любовь моя! Ну, как мы себя чувствуем сегодня?
– Не слишком хорошо, мадам. Его беспокоят зубки, он плачет, почти не переставая.
В самом деле, малыш, всегда готовый доказать свое природное добродушие и обычно сговорчивый, на этот раз остался сидеть на руках у Жанны, обхватив ее одной рукой и засунув большой палец другой руки в свой маленький ротик. По его пухлым щечкам катились огромные слезы. Его матери всегда доставляло радость смахнуть эти слезки и приласкать его, но на этот раз ей даже не удалось взять его на руки. Как только она захотела его обнять, он отвернулся, уцепился покрепче за шею своей кормилицы и заголосил. Но Агнес настаивала:
– Иди же к своей мамочке, мой дорогой!..
Те же усилия и тот же результат. Тонкие брови мадам Тремэн высоко взлетели.
– Что с ним такое? – спросила она сквозь зубы. – В первый раз он отказывается пойти ко мне. Раньше он всегда успокаивался у меня на руках. А сегодня…
– Это просто каприз, мадам! Он с утра сегодня все хнычет! Наверное, у него болят зубки, бедный котеночек…
– Почему вы не даете ему корень алтея?
– Дело в том, что он у нас кончился. Я почему-то думала, что оставался кусочек, но в горшочке пусто…
– Могли бы и раньше это заметить! Немыслимо!.. Вы же знаете, что Потантен каждое утро ездит в Сен-Васт, он бы привез вам…
Нервными шагами она мерила комнату, скрестив руки на груди, сильно раздосадованная тем, что маленький сын отверг ее на глазах старого слуги, который только что был готов обвинить ее в том, что она недостаточно внимательна к своей дочери… Кормилица пыталась защищаться:
– Я не знала! Месье Потантен всегда уезжает так рано… И потом, я никогда не позволю себе приказывать ему…
Она и сама едва не расплакалась, а младенец в это время кричал все громче и громче. Это окончательно вывело Агнес из равновесия.
– Сколько разговоров из-за кусочка корня! Он сейчас же его привезет! Вот и все!
Она сказала это таким пренебрежительным тоном, что Потантен покраснел.
– С вашего позволения, мадам, я все-таки поеду в Варанвиль, – сказал он с достоинством, но без тени раздражения. – Что же касается корня алтея, то Виктор или любой другой из слуг вполне справятся с этим делом!
Сказав это, он величественно поклонился и вышел из комнаты, высоко подняв голову. Потантен был очень огорчен, даже расстроен; происшедшее приглушило в нем почтительное уважение и трогательную жалость, которые он раньше питал к супруге Гийома/Даже когда она выгнала на улицу своего супруга, он не осуждал ее, потому что видел, как она несчастна, смертельно ранена его поступком. Но теперь, после таких испытаний, которым были подвергнуты все, он не мог объяснить себе, почему она так злопамятна и почему продолжает хранить в сердце обиду. Может быть, она надеялась, что после всех перенесенных страданий он все-таки умрет? По тому, как она восприняла замечательную новость, светлую и чистую, как первый подснежник, показавшийся навстречу солнцу после зимних холодных дней, можно было подумать, что это так и есть! Может быть, она его ненавидит? В таком случае этой весной в Тринадцати Ветрах будет расти одна только горькая трава. В самом деле, пусть лучше дочь Гийома поживет пока среди забав; своего любимого Александра, теплых улыбок мадам Розы и вкусных пирожных Мари Коэль.
Одним рывком взгромоздившись на лошадь, Потантен ускакал так быстро, как будто за ним гнались. Он торопился поскорее увидеть счастливые лица, услышать возгласы радости, торопился, наконец, поделиться своей новостью с людьми, умеющими любить по-настоящему…
После его отъезда Агнес заперлась в своей комнате и приказала, чтобы ее не беспокоили ни под каким предлогом… Она знала, что Пьер Аннеброн не позовет ее, но даже и в этом случае Агнес не собиралась ехать к Гийому. Единственное, в чем она испытывала потребность, это в долгом раздумье о будущем, и только тишина наедине с самой собой могла подсказать ей совет.
В течение долгих часов – целый день и целую ночь – она оставалась неподвижной, сидя в кресле и укутавшись в плед. По необходимости Агнес сама подкладывала дрова в камин, никому не позволяя войти. Наступали времена – и все потому, что Гийом выжил! – которые будут полны сомнений и подозрительности. Где-то на берегу Олонды, уцепившись за свой клочок земли, сопротивляясь всем ветрам, проносящимся над ее головой, живет эта женщина, эта Мари, которую Гийом так любит, и кажется, она и не думает трогаться с места! И до тех пор, пока Мари будет оставаться там, над Тринадцатью Ветрами будет висеть самая страшная из угроз: увидеть, что как-то раз она придет и проникнет в этот дом как победительница, выгонит всех и воцарится в нем одна со своим отпрыском! Что угодно, но только не это!
Решение пришло само собой: надо заставить эту Тримэйн уехать навсегда, но если она будет упорствовать, следует ее уничтожить. Не важно, каким способом!.. Избавиться в любом случае и навсегда, даже если за это избавление придется заплатить вечным проклятием. Видимо, на этом свете стало слишком тесно для супруги и для всемогущей любовницы Гийома!
Ранним утром в комнате было холодно, огонь в камине потух, запас дров был исчерпан, зато Агнес выработала линию поведения.
Когда на звон колокольчика прибежала Лизетта, хозяйка приказала ей прежде всего вызвать Виктора. Затем заняться камином, принести что-нибудь на завтрак и согреть воды для ванны. Молодому слуге она поручила бросить, все дела, отправиться в Нервиль и привезти оттуда Габриэля. Но слуга запротестовал:
– Я не слишком-то хорошо езжу верхом. Кто-нибудь из конюхов, Симон, например, сделает это быстрее.
– Если я выбрала тебя, значит, так нужно. Габриэль тебя знает, и потом он не очень любит людей с конюшни. Ты продержишься в седле хотя бы лье? А на обратном пути ты будешь уже не один. Если вернешься быстро, я тебя отблагодарю.
– Это срочно?
– Ну, не настолько, чтобы ты рисковал сломать себе шею. Иначе твоя тетушка Клеманс никогда мне этого не простит. Поезжай шагом, если хочешь, но возвращайся! Это самое главное!
– Спасибо, мадам Агнес!
Когда он ушел, Агнес привела себя в порядок, выпила несколько чашек кофе с бутербродами, а затем устроилась за своим бюро, чтобы написать письмо. Она приложила много стараний, чтобы подделать почерк Анн-Мари Леусуа, чему ее когда-то научила Адель. Письмо было адресовано ее сопернице. Составить его было не так-то просто, но по окончании всей работы обманщица почувствовала удовлетворение – тон письма и стиль речи были характерны для этой старушки: в соболезнующих выражениях она уведомляла леди Тримэйн о смерти Гийома, тело которого было найдено недалеко от монастыря Ля Лютюмьер и похоронено в Тринадцати Ветрах рядом с могилой его матери. Она осторожно предупреждала: «Могу себе представить, как Вам бы хотелось приехать и помолиться на его могиле, но я настоятельно прошу Вас этого не делать. Здесь стало известно, что он к Вам вернулся, и потому многие настроены против Вас Пусть милосердное время успокоит Ваше сердце, и постарайтесь забыть…» Подпись тоже вполне удалась!
Таково было послание, которое Агнес вручила Габриэлю и во время долгой и тихой беседы с ним сопроводила его точными инструкциями о том, как ему следует себя вести: он должен был представиться крестником мадемуазель Леусуа, внимательно наблюдать за тем, как отнесется англичанка к известию, и попытаться разузнать о ее намерениях.
– Если она решит уехать, все будет хорошо. Если нет… мы потом вместе обсудим новый план.
– На что бы вы ни решились, знайте, что я буду с вами, – твердо сказал Габриэль. – Но меня бы больше устроило, если бы вы позволили мне сделать вас вдовой! Тогда мы не были счастливы там, в Нервиле, но зато мы были у себя, а не у этого мужлана, который недостоин вас…
С улыбкой она протянула ему руку. Встав на колено, он склонился над ней, как будто это была рука королевы.
– Поскольку ты остаешься мне верен, – сказала она с такой глубокой нежностью в голосе, что озноб пробежал по спине юноши, – значит, еще не все потеряно и у нас еще многое впереди…
Он ушел с ликующим сердцем, и Агнес, отныне совершенно уверенная в его слепой преданности, позволила себе полную ночь полноценного отдыха, так необходимого ей. Поэтому на следующий день, когда к ней с визитом приехала Роза де Варанвиль, она встретила ее безмятежным и открытым взглядом. Роза находилась под впечатлением искреннего и точного рассказа Потантена, который накануне прискакал к ним с новостями о здоровье их друга и о том, как эта новость была встречена в Тринадцати Ветрах.
– Можно подумать, что ты не была даже обрадована известием о том, что Гийом спасен?
– Нет, конечно, я рада, но, видишь ли, Роза, нужно, чтобы прошло время. Ведь мы так больно ранили друг друга, и он, и я. Было бы лучше нам не встречаться сразу. Кстати, и доктор Аннеброн говорил об этом, и Феликс должен был это слышать: он не хочет, чтобы я или Элизабет приезжали сейчас к нему…
– Да, я в курсе… Но ты не можешь себе представить, как я счастлива, что ты опять начинаешь так разумно и здраво обо всем рассуждать! Придет день, и вы забудете все эти переживания и вновь обретете счастье, я в этом уверена! – воскликнула эта великодушная женщина, обнимая крепко-крепко свою подругу.
– Может быть, ты и права, – улыбнулась Агнес. – Никто не желает так страстно, как я, чтобы скорее рассеялись тучи.
Тем не менее, когда Габриэль вернулся, он передал ей нераспечатанным письмо к леди Тримэйн: в Овеньере он нашел наглухо закрытыми и двери, и окна. Там не осталось больше ни одной живой души…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Изгнанник - Бенцони Жюльетта



Романы Бенцони дотягивают только до семерки, всегда чего-то не хватает.
Изгнанник - Бенцони ЖюльеттаМилена
27.08.2014, 14.25








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100