Читать онлайн Изгнанник, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава III МАРИ-ДУС в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изгнанник - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изгнанник - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изгнанник - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изгнанник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава III МАРИ-ДУС

В то время как Адель Амель, подталкиваемая ревностью, тем более лютой, что она вынуждена была ее скрывать, бросилась по следу тайных любовных похождений Тремэна с терпением и упрямством грифа, Гийом, возвратившись домой, проявлял нетерпение в ожидании новостей от Мари-Дус, не осмеливаясь, однако, поехать к мадемуазель Леусуа, настолько ее пренебрежительное осуждение еще жгло его. Он надеялся только встретить их «случайно» – мадемуазель, саму ее повозку и осла – по дороге на какую-нибудь ферму или к какому-нибудь дому, где бы нуждались в ее услугах.
Его надежды сменялись тревогой, хотя по мере того как шло время, первые все же брали верх. Если бы было что-то серьезное, акушерка, обладая профессиональной добросовестностью и подлинным милосердием, предупредила бы его… В конце концов по истечении десяти дней он не выдержал, оседлал лошадь и поехал в Сен-Васт под предлогом встретиться там с новым мэром по поводу большого праздника, которым, как и по всей Франции, должна была быть отмечена годовщина взятия Бастилии. Действительно, чиновник муниципалитета, зная хозяина Тринадцати Ветров как человека, от природы открытого новым идеям и всегда стремящегося улучшить судьбу ближнего, хотел встретиться с ним в надежде получить от него финансовую помощь. Решив предоставить ее – при условии, однако, что его щедрость не дойдет до ушей его жены, – Гийом не рассчитывал долго задерживаться в городской ратуше, весьма близкой соседки старой мадемуазель. Так как это был рыночный день и проходил он перед окнами муниципалитета, Гийом был почти уверен, что в тот или иной момент заметит большой чепец из накрахмаленного муслина, неизменно украшенный фиолетовым бантом, который всегда отличал Анн-Мари от ее современниц. Случаю было угодно, чтобы Гийом очутился нос к носу с ней в тот момент, когда он слезал с лошади возле клеток торговки домашней птицы и отдавал повод мальчишке вышеназванной торговки.
Не желая придавать значение ее нахмуренным бровям, в которых не было заметно поощрения, Тремэн поздоровался с ней как всегда, потом взял ее за руку не допускающим возражений жестом, которому она не могла противиться, не вызвав урагана пересудов, и отвел ее в сторону:
– Как так получается, что мы не видели вас в доме со дня крестин Адама? Агнес волнуется и…
– И ты хотел бы узнать новости? Но надо было приехать за ними, мой мальчик.
– Чтобы вы выставили меня вон, как вы чуть было не сделали в тот раз?
– Уж не боишься ли ты меня?
Поверх очков она внимательно посмотрела прищуренными глазами на узкое, загорелое лицо Тремэна и залилась негромким смехом:
– Честное слово, именно так! Ты меня боишься!.. Вот и хорошо! Жаль, что этот страх не пришел к тебе пораньше! Пройдемся немного! У меня есть дело недалеко, а у тебя редкий талант – как только где-нибудь показывается твой длинный нос, уши всех кумушек поворачиваются в твою сторону!
Они сделали несколько шагов в указанном направлении мирной походкой гуляющих людей: он – размахивая шляпой, которую держал в руке, она – не сводя глаз с хорошо начищенных носков его ботинок.
– Я предполагаю,– начал Гийом, – что у вас не слишком плохие новости? В противном случае вы бы меня предупредили?
– Ты правильно предполагаешь. Она совершенно здорова, твоя прекрасная англичанка, и нет ни малейшей причины опасаться чего бы то ни было…
– Во-первых, она не англичанка, а во-вторых, я хотел бы знать, почему тогда мамаша Перье казалась такой взволнованной?
– Каким же ты можешь быть простаком! Ты не понял, что эта женщина, которая в другом отношении кажется мне заслуживающей доверия, не имеет ни малейшего желания брать ответственность на себя одну? Кроме того, даже если ты это отрицаешь, она боится, как бы постоянное присутствие «леди» не принесло ей вреда в районе, где и так много невзгод, где умы начинают бродить. И потом… она слишком красива, эта Мари, и несмотря на то, что дом ее на отшибе, ты можешь не сомневаться, что очень много людей интересуются «дамой из Овеньер», как все говорят!
– Почему же вместо того, чтобы волновать меня по поводу ее здоровья, Мари-Жанна не сказала мне обо всем этом?
– Потому что женщины лучше понимают женщин. Но я искренне думаю, что, как только ребенок родится, лучше будет их удалить, – его мать, его самого и субретку, которая приехала в то время, как я была там. Настоящая англичанка, эта Китти, и притягивает взгляд почти так же, как ее хозяйка! Госпоже Перье не понравился мужчина, который проводил ее до дома, а также его манера задавать вопросы, шныряя повсюду глазами… Если ты хочешь, чтобы я продолжала тебе помогать, тебе надо встряхнуться, Гийом, и дать почувствовать свою власть… Удали твою подругу, или, боюсь, вам не избежать катастрофы!
Она казалась сильно взволнованной, но из всего, что она сказала, Тремэн понял только одно: она согласилась драться на его стороне.
– Вы действительно хотите нам помочь? Это правда?
– При условии, что ты мне пообещаешь сделать все возможное, чтобы отвести опасность, которую представляет ее присутствие…
– Я вам это обещаю. Однако я не могу ее ранить. Вы не представляете, что она для меня значит…
– Почему же! Теперь, когда я с ней познакомилась, то очень хорошо представляю!.. – вздохнула старая женщина.
– Вы вернетесь туда к началу родов?
– Нет, но я найду тебе кого-нибудь, кто сделает это не хуже меня и сумеет держать язык за зубами. У меня есть старая подруга в Брикебеке. Она почти больше не практикует, но согласится остаться там столько, сколько надо. Я дам тебе письмо для нее, которое ты ей отвезешь, а потом сам и проводишь ее куда надо. Надеюсь, ты не поскупишься, ведь она небогата…
Мадемуазель Леусуа со своей огромной корзиной в руках неторопливо продолжала свой путь под любопытными взглядами соседей, Гийом степенно шел с ней рядом, чувствуя, что огромная тяжесть свалилась с его души. Все знали его в Сен-Васте, и за редким исключением жители уважали и даже любили его, так как несмотря на удачу, сопутствующую ему в жизни, он никогда не забывал своего деда – старого Амеля, который работал когда-то на соляных копях, и никогда не стеснялся своего происхождения. То, что он почтительно ухаживал за старой дамой, единодушно уважаемой во всей округе, также не могло не вызвать к нему симпатии простых людей. Тем более что Потантен и мадам Белек уже давно работали в Тринадцати Ветрах Прогуливаясь неторопливо в компании пожилой дамы, Гийом снисходительно сносил шуточки в свой адрес со стороны молодых женщин и даже девушек, сердца которых начинали трепетать, а щеки заливал румянец, если он отвечал им улыбкой.
Вернувшись домой, мадемуазель Леусуа тут же принялась за обещанное письмо, с которым ознакомила и Гийома, сопроводив некоторыми комментариями. Он молча слушал ее, но когда она посыпала песком и складывала вчетверо исписанный листок, он вдруг спросил:
– Раз уж вы решились мне помогать, почему вы заставили меня так долго томиться в неизвестности? Если бы я сам не приехал сегодня утром…
Впервые за время их долгой беседы она улыбнулась ему своей лукавой улыбкой, которая так нравилась Гийому:
– Я и сама собиралась зайти к тебе сегодня! Мне стало уже казаться, что ты слишком медлишь, а у нас не так много времени, чтобы растрачивать его впустую.
– А не могли бы вы прийти пораньше?
– Разумеется, нет! Ты заслуживаешь того, чтобы хорошенько тебя проучить. Вот, возьми это письмо, – сказала она, протягивая ему листок бумаги, но не сразу выпуская его из рук. – Не забывай, я помогу тебе при одном условии. Я не стану скрывать, что, соглашаясь помочь тебе, я думаю прежде всего о твоей жене и твоих детях! Нужно – ты слышишь? – просто необходимо, чтобы леди Тримэйн уехала сразу же, как только она разрешится от бремени. И как можно дальше от Тринадцати Ветров!
– Мне будет очень трудно выполнить это условие. Она – у себя дома в Овеньере. А о том, чтобы она вернулась к своей матери, не может быть и речи.
– Я знаю! Но разве на земле нет другого места, кроме Англии и Котантена? А Франция, Швейцария, Италия, Голландия? К тому же ты достаточно богат, чтобы обеспечить им достойное содержание, где бы они не находились, там, где им захочется жить, – ей и ее ребенку…
Она сняла очки, положила их на столик перед собой и осторожно протерла усталые глаза:
– А теперь, тебе пора уходить! Надеюсь, тебе не составить труда нанять коляску на почтовой станции в Брикебеке…
Гийом склонился над ней, чтобы поцеловать на прощание. На этот раз оба не оттолкнула его и даже прижалась на мгновение к его плечу, прежде чем вернуть ему поцелуй:
– Просто представить себе не могу, что же такое тебе надо совершить, чтобы я смогла по-настоящему на тебя рассердиться! Твое несчастье заключается в том, что женщины просто не в силах противостоять тебе… Ах! Чуть не забыла: ты не должен ездить туда постоянно. Проводишь мадемуазель Лёду, а потом тебе сообщат, когда можно будет еще приехать!.. Обещай мне это!
Разве можно поступить иначе, когда ты испытываешь признательность к кому-либо! Конечно, Гийом дал обещание, а затем поспешил вернуться к себе, не забыв перед этим заскочить в мэрию и исполнить кое-какие обязанности в качестве муниципального служащего… В тот же день после обеда он поспешил в Брикебек, заявив, что его срочно вызывают в Гранвиль: как раз накануне он получил письмо от своего друга Вомартена. Оно было как нельзя кстати, так как его можно было использовать как предлог, хотя в письме и не содержалось ничего подобного – только рассказ о каких-то семейных делах и кое-какие счета. Благодаря ему Гийом мог надеяться провести целых два дня с Мари-Дус. Забыв всякую предосторожность, он грезил только теми несколькими мгновениями счастья, которые он намеревался украсть у судьбы…
14 июля этого восхитительного 1790 года, напоенного надеждой, вся Франция пышно праздновала день Коммуны. В Париже помпезное празднество по этому случаю было организовано на античный манер: нескончаемые вереницы молодых девушек, одетых в белые одежды и увенчанных цветами, пели гимны во славу Отечества во время торжественного богослужения, которое проводил знаменитый Талейран-Перигор, известный в то время как епископ Отенский. Пока тысячи зрителей под лучами палящего солнца проливали по этому поводу нескончаемые слезы умиления, в Валони новая Национальная гвардия принимала присягу при пронизывающем насквозь северном ветре, который был готов разорвать на части развевающиеся флаги. В Шербурге было еще хуже: приходский священник церкви Пресвятой троицы отважился при шквалистом ветре служить мессу перед алтарем, укрепленным на земле на четырех опорах, словно мачта корабля, установленного посередине верфи в Шантрейде. Автор этого блестящего проекта заботливо предусмотрел четыре перильца, ведущие к вышеописанному алтарю, которые были украшены цветами, но оказались совершенно бесполезными. Подобное сооружение являло собой пример героизма и должно было надолго запечатлеться в памяти обитателей хижин, но Жозеф Энгуль при виде всего этого чуть не умер со смеху. Ко всему прочему примешался дождь, и иллюминации, которая, как предполагалось, должна была вспыхнуть и осветить город при первых звуках канона, хватило ненадолго.
Похожие трудности обнаружились и в Сен-Васте. Хотя намерения были более скромными, и алтарь во славу Отечества, установленный в Потери, в самом сердце городка, представлял гораздо меньшую опасность для жизни зрителей и участников праздничной церемонии, было очень сыро, так как ливень не прекращался ни на минуту. Мужественный хозяин имения Тринадцать Ветров и близлежащих строений Тремэн, отсутствие которого могло бы быть плохо расценено, согласился, правда не без колебаний, мокнуть под проливным дождем в своем прекрасном камзоле из тонкого зеленого драпа с золочеными пуговицами, слушая пение местных девственниц, одетых во все белое. Все было довольно мило, но Гийому показалось, что было бы лучше, если бы девушки во время пения своих гимнов не разбрасывали бы пригоршни мокрых лепестков, так как большая часть их, вместо того чтобы ссыпаться на алтарь, разносилась во все стороны ветром. Это зрелище было причудливо, но несколько утомительно. Что же до дерева Свободы, которое было посажено утром того же дня, то ко времени праздника его ветви опасно поникли. Впрочем, все были счастливы и веселились, что радовало Гийома…
Новые времена, отменяя старые привилегии, привнося в жизнь больше справедливости и стараясь тем самым устранить неравенство, могли бы стать прологом к лучшему будущему для молодежи, перед которой открывались прекрасные перспективы. Если бы революция смогла уберечь себя от злоупотреблений, она была бы полезна обществу, но сможет ли она сделать это? Глядя на Адриана Амеля, щеголявшего на площади перед муниципалитетом, нацепив трехцветные повязки, Тремэн испытывал в этом некоторые сомнения: этот пижон источал лишь язвительность и обозленность, поэтому Гийом начал уже сожалеть о том, что в свое время способствовал тому, чтобы он и его сестра поселились в Ридовиле – слишком уж это близко от Тринадцати Ветров. Адель внушала ему сострадание, жалуясь на то, что ее мать издевалась над ней. Но в настоящее время старая Симона Амель, совершенно разбитая параличом после того, как однажды в январе случайно упала в море, жила, всеми покинутая, на краю соляных копей в заброшенном доме, который когда-то принадлежал деду Гийома. Только ее ближайшая соседка иногда заходила к ней помочь по хозяйству, но поговаривали, что ее собственные дети больше никогда не переступали порога ее обветшавшего дома.
Если бы она не причинила так много зла матери Гийома, Матильде, он скорее всего постарался бы ей помочь, но, несмотря на свое врожденное благородство, Гийом тем не менее не считал себя святым, к тому же Симона теперь пожинала то, что сама посеяла. Однако, размышлял он, должно быть, в праздничные дни одиночество переносится тяжелее, чем в будни. По окончании церемонии он и сам предпочел пропустить в компании стаканчик-другой сидра в честь празднества, так как большие столы для публики были накрыты тут же на площади перед мэрией. Их белые скатерти привлекали многих, и, разумеется, здесь не обошлось без Амеля. Его пьяная физиономия свидетельствовала о том, что вновь избранный уже успел изрядно накачаться. Он много говорил, широко размахивая руками, но при этом не забывал время от времени наполнять свой стакан, когда замечал, что он уже пуст. И надо заметить, что делал он это часто.
Подойдя к нему, Гийом сурово сказал:
– Прекрати пить хоть на минуту и послушай меня! Приходилось ли тебе в последнее время навещать свою мать? Говорят, она живет как нищенка на людские подаяния.
– А мне что до этого? Она плохо с нами поступила, и вы сами об этом знаете! Так почему же мы теперь должны о ней заботиться?
– Возможно, она в самом деле плохо обходилась с Адель, хотя в последнее время я начинаю в этом сомневаться. Но с тобой – никогда! Она оставила тебе в наследство дом наших предков! Может быть, теперь, когда ты кое-чего достиг в жизни, ты, наконец, найдешь время позаботиться о ней?
– У меня нет на это средств. Но если вы возьмете на себя заботу о ней, не буду вам мешать, Вы достаточно богаты, да и потом – она ведь ваша тетка!
Гийом хотел резко ему ответить, но пекарь Луи Кантен, проходящий мимо них в этот момент со своими сыновьями, услышал окончание фразы и без труда догадался, о чем шла речь:
– Это не его дело, Адриан! Поверь мне, ты неправильно распределил обязанности. Мать – это святое, и все заботы о ней лежат на твоих плечах. По правде говоря, ее трудно назвать порядочной женщиной, но я точно знаю, что она всегда была хорошей матерью… даже если тебе с твоею сестрой удалось убедить Гийома в обратном…
– А ты чего вмешиваешься… гражданин? – сквозь зубы проворчал тот. – Теперь это дело всей нации – заниматься стариками. И наилучший способ найти для этого деньги -
заставить раскошелиться богатых. Прекрасная мысль, кстати! А так как один такой Крез стоит сейчас перед нами, то я хочу предложить ему взять на себя обязанность позаботиться обо всех неимущих в наших краях. Да… надо бы обсудить это кое с кем. Кажется, это неплохая идея…
Искра гнева сверкнула в темных глазах Тремэна, и он схватил Адриана за широкие отвороты его модной курточки:
– Послушай меня внимательно, лицемерная тварь! Я не нуждаюсь в том, чтобы кто-нибудь указывал мне, как я должен поступать по отношению к беднякам, но если ты сам не станешь помогать своей матери…
В мощных руках Тремэна Адриан задрыгал ногами и завизжал как резаный поросенок. Старый Кантен и его сын Мишель поспешили вмешаться.
– Оставь его, Гийом, – посоветовал старик. – Ты же видишь, он совершенно пьян. Какой от него прок? К тому же он и так не на многое способен даже со всеми этими выкрутасами. Достаточно с него городского совета…
Адриан, почувствовав под ногами твердую почву, поспешил поскорее убраться восвояси, изрыгая на ходу бессвязные угрозы, не забыв, правда, захватить с собой бутыль сидра со стола муниципального буфета.
– Приглашаем вас к нашему столу, Гийом, – предложил старый пекарь. – Нам всем было бы приятно разделить с вами компанию.
Гийом не стал противиться. Ему нравились члены семейства Кантенов, которые вместе с другими – с такими, как семьи Бода и Косселена, – были, казалось, хранителями достоинства, спокойствия и приличий Сен-Васта перед лицом бредовых лозунгов и фанфаронства клики одержимых. Под крышей их дома Гийом чувствовал себя защищенным, и потому он старался продлить эти ощущения, прекрасно понимая, что по возвращении домой ему предстоит противостоять дурному настроению Агнес, для которой этот праздник – День Республики – явился своего рода личным оскорблением.
Он нашел Агнес в ее комнате, где она, сидя у окна, читала волшебные сказки маленькой Элизабет, уютно устроившейся у нее на коленях. Именно малышка первой увидела его и, тут же забыв про приключения своего любимого кота в сапогах, выскользнула из рук матери, чтобы броситься в объятия отца.
– А вот и мой папочка! – радостно закричала она. – Мой папочка пришел!
Переполненная внезапно нахлынувшей любовью к нему, она затопала ножками, требуя, чтобы он взял ее на руки. Разумеется, он не в силах был устоять перед этим сияющим личиком и распахнутым навстречу его поцелуям глазам. Он поднял ее и усадил к себе на плечи, а она обхватила своими маленькими ручками его шею и глубоко вздохнула, успокоенная и счастливая. Оба теперь представляли собою прекрасную пару, достойную кисти художника, но суровый взгляд Агнес не смягчился при этом. Напротив, тучи в ее серых глазах, казалось, сгустились еще больше.
– Наконец-то вы изволили вернуться! – сухо сказала она.
Не желая принимать ее игру, он попытался с юмором отнестись к ее словам:
– Наконец? Это что, упрек? Можно подумать, что вы без меня скучали.
– И тем не менее, – бросила она с едва скрываемым раздражением, – мне всегда недостает вас, когда вы в отъезде. А если я ничего не говорю при этом, это не значит, что мне это безразлично! Просто я понимаю, что у вас очень много дел! Да и потом, вы не тот человек, чтобы курсировать по кругу между домом и конюшней. Но как вы могли решиться показаться на этом ужасном празднике?!
– Ужасном? Почему вы так говорите! Разве вы там были? Торжественная месса перед алтарем во славу Родины на свежем воздухе, а точнее, на свежем ветру, при стечении всего народа… Я не вижу в этом ничего ужасного…
– А я вижу! И я не знаю другого алтаря, кроме как во имя Бога, а эта Родина, откуда всеми силами пытаются выжить короля, ничего не стоит. Насколько я знаю, мы не греки и не римляне– зачем нам республика? Тем более что эти избранники народа, которые лезут изо всех щелей, буквально как сорняки, даже не умеют скрыть своего желания дорваться до власти… Держу пари, что из наших там никого не было?
– А кого вы называете «нашими»?
– Разумеется, людей благородного происхождения!
Тяжкий вздох вырвался из груди Гийома. С тех пор как революция охватила мало-помалу всю страну, раздражение его жены возрастало все больше, разбудив в ней своего рода чувство кастового превосходства, странную необходимость постоянно подчеркивать свое аристократическое происхождение.
– Меня, таким образом, вы к ним не относите. По вашему разумению, я – не «ваш». И дети, разумеется, – тоже.
– Не говорите глупостей, Гийом! Возможно, вы не являетесь таким по рождению, но вы – мой муж! А что касается детей, то о них не нужно и говорить! Я происхожу из старого дворянского рода, и они имеют полное право присоединить мое имя к вашему!
Опасные искры вспыхнули в глазах Гийома. Осторожно, как только мог, он расцепил крепкие объятия своей дочурки, сомкнутые вокруг его шеи, нежно поцеловал ее в щечку и, подойдя к двери, позвал Белину, которая несла дозор около двери в коридоре, и передал ей малышку, несмотря на ее протесты.
– Немного попозже мы пойдем с тобой прогуляться! – пообещал он, чтобы восстановить спокойствие. – А теперь нам с твоей мамой надо поговорить.
После их ухода он раздраженно закрыл дверь, хлопнув створками с такой силой, что Агнес, посчитавшая себя победительницей на поле брани и перелистывавшая страницы книги Шарля Перро, вздрогнула от неожиданности. Лицо Гийома, искаженное гневом, навело ее на мысль, что события разворачиваются совсем не так, как ей казалось. Но она не успела и рта открыть. Он тут же пошел в атаку:– Давайте договоримся, мадам Тремэн, раз и навсегда! Мои дети будут носить мое имя, я не потерплю, если к нему будет добавлено еще что-нибудь!
– Но это по меньшей мере странно! Даже если вы и не видите в этой частице, которая добавляется к имени и свидетельствует о дворянском происхождении, ничего, кроме тщеславной забавы, то это еще ничего не значит! Если это поможет им впоследствии продвинуться в обществе…
– В обществе? – взорвался Гийом, злобно рассмеявшись. – В каком, скажите, пожалуйста? В таком, как общество ваших предков? В том самом старом обществе, которое рассыпается у нас на глазах? Если события будут и дальше так разворачиваться, то однажды может случиться так, что ваша частица не облегчит, а затруднит им продвижение в обществе!
– А вы настолько уверены, что этот бардак, который устроили какие-то босяки, будет длиться вечно?
– Разумеется, нет! Но остается всего лишь узнать, что будет после этого. А пока скажите-ка мне на милость, какое имя вы бы хотели присоединить к тому, которое я унаследовал от отца и передал своим детям? Надеюсь по крайней мере, что это не имя де Нервиля?
– А почему бы и нет? Оно одно из самых древних в стране, и потом – это же и мое имя!
– В самом деле, оно когда-то было вашим! Хотя, если я правильно понял некоторые ваши откровения, которыми вы удостоили меня еще в пору вашего супружества с замечательным месье д'Уазкуром, вы вряд ли имели на него право. И тем не менее сейчас вы имеете наглость настаивать на том, чтобы к имени простому, быть может, даже грубому, но зато незапятнанному, прибавить имя этого мерзкого убийцы, этого всеми проклятого душегуба, самого отвратительного из всех, которых когда-либо знала эта земля! Благодарю покорно! А что до вас…
В три прыжка он пересек комнату и, схватив ее за запястье, заставил встать.
– Гийом! – вскричала она в испуге, глядя, как странная сероватая тень разливается по бронзовому от загара липу ее мужа. – Вы делаете мне больно!
– А мне это безразлично! Запомните это, Агнес, я сделаю вам еще больнее в том случае, если вы будете настаивать на имени Тремэн де Нервиль! Я запрещаю вам это!
Слышите?!
В этот момент ей стало по-настоящему страшно, но она рассмеялась ему в лицо и с вызовом сказала:
– Ну что, может быть, вы убьете меня за это?
– Не путайте меня с вашим так называемым отцом!
– Тогда вы будете меня бить?
– Смертным боем! И поверьте мне, вам потом долго придется зализывать свои раны! А после этого я буду с нетерпением ждать, когда же, наконец, эти босяки, как вы выразились, примут закон, о котором, как я слышал, они давно уже подумывают.
– Какой закон?
– Закон о разводе! Если вы не знаете, что это такое, я с удовольствием вам это объясню: это когда двое супругов перестают считаться мужем и женой. В Древнем Риме развод совершался обычно на основе взаимного согласия! Может случиться так, что наши безумцы его подправят и улучшат!
Теперь настала очередь Агнес побледнеть:
– Какой ужас! Но вы, наверное, забыли, что наш брак освящен церковью и что я – ваша жена, как перед Богом, так и перед людьми?
– Я ничего не забываю, мадам, но и вы не забывайте, а также постарайтесь действовать в соответствии с этим, вместо того чтобы подвергать меня большому искушению!
Он выпустил эту парфянскую стрелу в ее адрес и тут же вышел, не дожидаясь ответа, который вовсе его не интересовал, к тому же он чувствовал себя опустошенным и разочарованным. Он не мог спокойно отнестись к тому, что его жена, та женщина, которую он выбрал, не нашла иного способа сопротивляться превратностям судьбы и, опьяненная ненавистью, вбила себе в голову подобную чушь – одарить его детей позорным именем, которое во всей округе является нарицательным! Наступит ли когда-нибудь тот день, когда он пожалеет о своей женитьбе, которая несмотря ни на что принесла ему много счастливых минут?.. Внутренний голос подсказывал ему, что, если бы Мари-Дус не вторглась в его жизнь, он, быть может, проявлял бы больше снисхождения к Агнес, но он подавил в себе этот голос. Никто и ничто, даже его собственная совесть, не заставили бы его отречься от своей возлюбленной. Даже если их любовь никогда не заслужит людского одобрения, она все равно останется его женой перед небесами, перед облаками, лесами, морем и долинами, перед всей природой, которую охи любили всем сердцем и которая с самого их рождения открыла им один из своих самых замечательных уголков: высокий скалистый мыс, окруженный непроходимым диким лесом и нависающий над бурными волнами величественного Сен-Лорана.
Некоторое время спустя он скакал неспешной рысью по дороге, изрытой канавами, зарастающими зеленым ковром душистой травы, в направлении к Валь-де-Сэр. Малышка Элизабет, в соломенной шляпе, небрежно надетой на ее рыжую шевелюру, уютно устроилась перед ним на шее знаменитого Али. Она смеялась во весь голос, обнажая ровные белые зубки, довольная тем, что ее любимый папочка наконец-то принадлежит только ей одной. Это ли не настоящее счастье и даже компенсация, которую, как ей самой казалось; она не вполне заслужила. Раньше этот огромный черный конь ее страшил, поэтому Гийом уступал обычно мольбам Агнес я выбирал более спокойную лошадь, когда отправлялся с дочерью на прогулку. Но на этот раз, оседлав Али, он тем самым решил подчеркнуть свою власть, хотя и был готов признаться, что это было ребячеством.
– Едем куда? – спросила Элизабет.
– Так не говорят: «Едем куда», надо сказать: «Куда мы едем?».
– Куда мы едем? – покорно повторила малышка.
– А разве ты не узнаешь дорогу? Посмотри! Вон там вдали видны уже крыши усадьбы баронессы…
– Мы едем к тетушке Розе! – захлопала в ладошки девочка. – Какая удача! Ну… а мама об этом знает?
– Нет, она знает только, что мы вместе с тобой отправились на прогулку, но мы не задержимся здесь надолго, чтобы не заставлять ее волноваться. Поэтому не увлекайтесь с Александром играми я не исчезайте в закоулках замка. Когда мы будем уезжать, я позову тебя только один раз…
– Мы никуда и не пойдем! Мари Коэль нас угостит, конечно, чем-нибудь вкусненьким!
– А разве то, что готовит Клеманс, тебе не нравится?
– Конечно, нравится. Но в Варанвиле всегда есть что-нибудь сдобное, по крайней мере – булочка! Тетя Роза их любит, и она не боится потолстеть, как мама… Гийом принял к сведению эти слова и пришпорил коня.
Эта история с булочками разожгла его аппетит, и он подумал, что после семейной ссоры некоторые скромные удовольствия вполне были бы приемлемы. Именно такие простые вещи иногда помогают прийти в себя!
Когда они приехали в Варанвиль, повсюду стоял аромат карамели и вареных ягод. Фелисьен, поспешивший им навстречу, сообщил, что все заняты приготовлением вишневого варенья и что «баронесса просила их спуститься на кухню».
– В такой момент она обычно помогает Мари, – пояснил он.
– Это– достойная привилегия настоящей хозяйки дома, – улыбнулся Гийом, – а вы знаете, Фелисьен, что я ничего так не люблю, как греться у вашего камина… Я всегда храню об этом самые лучшие воспоминания!
Сцена, которая разворачивалась тем временем под низким сводчатым потолком в нижнем зале, который мог бы показаться мрачным, если бы не сверкающая медная кухонная утварь, начищенная до блеска, красноватое жерло очага и распахнутая дверь, ведущая в пышно разросшийся огород, вполне могла рассеять и более суровые мысли. Восседая с серьезным видом за большим столом, на котором выстроились в ряд сияющие чистотой стеклянные банки, Александр и Виктория – его сестра, которая была на год его моложе, следили с неусыпным вниманием за манипуляциями, которые производили их мать и Мари Коэль. Другая сестра – самая младшая, Амелия – была в саду со своею кормилицей. Одетая в цветастое платье из кисеи, прикрытое просторным белым фартуком, Роза де Варанвиль и в самом деле не казалась стройной. Рукава были высоко закатаны на округлых руках, непослушные русые локоны выбивались в беспорядке из-под кружев муслинового чепчика, сосредоточенная складка пересекала ее лоб, а белые зубки от напряжения прикусывали нижнюю губу – в таком виде она была похожа на сказочную фею домашнего очага, поглощенную колдовскими заклинаниями. Точной копией своей хозяйки рядом с ней стояла кухарка. Роза, держа в руках наготове большую тряпку, бросила на вошедших быстрый взгляд:
– Сейчас не двигайтесь! Это – ответственный момент! Варенье уже готово, нам надо снять его с огня…
– Не позволите ли мне это сделать? Этот чан, должно быть, чертовски тяжел!
Не дожидаясь ответа, он взял тряпку из рук молодой женщины, плечом отодвинул старушку Мари, затем схватился за обе ручки огромного пузатого чана, в котором кипело варенье, и точным движением переставил его на большой плоский камень, лежащий на столе. Роза одарила его сияющей улыбкой:
– Это как раз тот случай, когда говорят: «прийти вовремя». Спасибо, Гийом, и здравствуй, наконец. Каким ветром вас занесло к нам?
– У меня появилось желание провести с вами несколько приятных минут. Но зачем, скажите, вы делаете такую тяжелую работу? Где ваши слуги?
– Они все в Токвиле на этом странном празднике, который им там устроили. По правде говоря, мне он кажется не совсем христианским,– проворчала Мари Коэль, которая тем временем, стараясь не терять ни минуты, стала прогревать банки над паром, чтобы затем разлить в них варенье. И самое ужасное, что мадам сама позволила им пойти!
Роза обняла Элизабет, уже пристроившуюся рядом с Александром на скамейке у стола и пожирающую восхищенными глазами густой темно-красный сироп, в котором плавали большие черные вишни. В этот момент Гийом заметил, что цвет волос Розы удивительно напоминает цвет волос его дочери. Это позабавило его.
– К счастью, у Элизабет не зеленые глаза, – сказал он, – а то кто-нибудь из доброжелателей мог бы подумать, что она – ваша дочь!
Молодая женщина подняла на него свои искрящиеся глаза.
– Пожалуй, подобные шуточки дорого бы вам обошлись, если бы Феликс был тут рядом! – заметила она. – Тем более что в последнее время, кажется, он частенько теряет чувство юмора!
– Кстати, у вас есть от него новости?
– Да, вчера вечером! Но знаете, Гийом, пойдемте лучше ко мне, поболтаем немного, а Мари в это время покормит всех этих голодающих!
То, что Роза называла своими апартаментами, была небольшая комнатушка, вклинившаяся между кухней и большой залой, обставленной по последней моде, служащей одновременно и столовой, и гостиной, где она удовольствовалась тем, что поменяла украшения, добавила красивую мебель, удобные стулья, ковры на стены и два роскошных ковра на пол, благодаря которым старые плитки казались усыпанными цветами. «Уголок» баронессы был отделан деревянными панелями, образующими шкафы вдоль стен. Там размещались изысканная столовая посуда, фарфор, фамильное серебро и там же стояли скромное бюро, маленькое креслице, два стула и этажерка для хранения книг и папок. Подобная мебель скорее подошла бы к убранству кабинета нотариуса, чем будуара очаровательной женщины. Но здесь она хранила папки с бумагами, счета, амбарные книги и всю бухгалтерию по своей сельскохозяйственной деятельности. На соседнем столике стояла лампа с масляным фитилем, лежала кипа разобранных бумаг, счетов и деловых пи-сем, лишь маленькая вазочка из старинного фарфора, переполненная розами, придавала женственности этому скромному и строгому жилищу.
Войдя к себе в комнату, мадам де Варанвиль упала в кресло рядом с бюро, вытирая обратной стороной ладони пот со лба. Гийом присел на стул.
– Расскажи мне о Феликсе! Надеюсь, новости хорошие?
– И да, и нет. Я и сама не знаю, что подумать. Он говорит, что ему не хватает нас – меня, детей, дома, что он собирается оставить службу на флоте. Разумеется, для меня – это скорее приятная новость. Но с другой стороны, у меня такое впечатление, что он несчастен…
– Он на что-нибудь жалуется?
– Нет, вы же его знаете. Он ни за что на свете не стал бы беспокоить меня, но я все равно чувствую, что что-то не так. Пожалуй, это мысль об отставке. Слишком уж он любит море и корабли, чтобы думать об этом всерьез… Уверяю вас, мой друг, я даже не знаю, что и подумать.
Миловидное круглое личико, свежесть и искренность которого, так же как и прекрасные лучистые зеленые глаза, придавали столько очарования, вдруг сделалось грустным, и это растрогало и огорчило Тремэна, потому что напомнило ему мордашку Элизабет в те минуты, когда она была печальна. По отношению к Розе, такой отважной и веселой во всех ситуациях, он испытывал чувства старшего брата, и потому он не мог спокойно отнестись к ее переживаниям:
– Вы так любите своего дорогого Феликса! В этом – ваша беда… Почему вы не оставляете за ним права вернуться к семейному очагу? Почему бы ему и в самом деле не пожить спокойно с детьми и с вами под крышей родного дома?
– Признайтесь, Гийом, – пожала плечами молодая женщина, – но только скажите правду, как вы его представляете на этом месте, уткнувшегося носом в счета и бумаги, принимающего фермеров или арендаторов, отправляющегося на базар, чтобы купить скотину или нанять слуг?
– Ну, я то к этому привык! Так почему бы и ему тоже не привыкнуть? Ну, ладно, откуда пришло письмо?
– Из Бреста. Его корабль стоит на починке в Панфельде, но он не имеет права его покинуть, впрочем, он не сообщает, почему.
– Для этого могут быть тысячи причин… Но, Боже мой, Роза, это выражение несчастья на вашем лице совершенно к нему не подходит! Вы взвалили на себя слишком много обязанностей! Возможно, перед вашей свадьбой Феликс и не собирался взваливать на ваши хрупкие плечи такой неподъемный груз. Не надо так переживать!
– Я не могу запретить себе делать это. Он был так счастлив, когда вернулся к морской службе!
– Он такой же мужчина, как и все! Его можно понять. Послушайте, Роза, я могу попытаться вам помочь.
– Но как, я даже не представляю?
– И тем не менее это очень просто: я поеду и повидаюсь с ним!
Взгляд ее зеленых глаз вспыхнул, как будто солнце внезапно осветило комнату.
– Вы сможете сделать это? О, Гийом, как это было бы здорово!
– Чтобы вернуть вашу улыбку, я бы сделал еще больше, к тому же Брест – не на краю земли. Да и потом, я и сам буду рад встретиться со стариной Феликсом. Мне тоже его недостает.
– Скорее всего, Агнес это не понравится. Она очень не любит ваших отлучек…
– Что-то подсказывает мне,– рассмеялся Тремэн,– что в данном случае ее это вполне устроит на какое-то время. Мы с ней немного повздорили из-за того, что она втемяшила себе в голову безумную мысль – одарить наших детей именем де Нервиля…
– Не может быть! – воскликнула мадам де Варанвиль, удивленно вскинув брови. – Откуда могла взяться подобная идея?
– Если бы я знал! Когда-то я говорил вам, что со временем люди меняются! Ну а теперь позвольте мне вас покинуть. Погода опять портится…В самом деле, было видно, как за окном порывистый ветер раскачивает и клонит к воде развесистые ивы, окаймляющие берег реки. Почти тут же проливной дождь обрушился на маленький замок, и тяжелые капли забарабанили по кровле, словно дробные выстрелы мушкетов.
– Вам не стоит уезжать, пока не прекратится этот потоп. Обождите немного.
– Нет. На этот раз Агнес действительно будет беспокоиться. Она ведь не знает, куда именно мы отправились.
– Тогда по крайней мере оставьте у меня Элизабет! Она здесь переночует, а потом я сама отвезу ее домой…
– Я не в силах отказаться… но вы же можете себе представить, на что они с Александром способны, когда собираются вместе!
– Придется рискнуть! Для большего спокойствия я уложу ее спать в своей комнате. Что касается вас, то постарайтесь уехать, не дожидаясь моего визита в Тринадцать Ветров. Признаюсь вам, что эта нервильская блажь Агнес заинтриговала меня, и я бы хотела поболтать с ней с глазу на глаз.
– В таком случае лучше не говорите ей, что вы позволили своим слугам отправиться на праздник в Токвиль. Она расценила как преступление мое участие в церемонии в Сен-Васте.
– Она не права, – заявила Роза уверенно. – В такие времена, как теперь, лучше предоставить некоторую свободу тем, кто служит нам. Это избавит их от необходимости силой отстаивать свои права!.. Я пойду скажу Фелисьену, чтобы он привел вашу лошадь. И постарайтесь поменьше думать об этой ерунде!
Тремя днями позже, заключив с Агнес мирный договор на тех единственных условиях, которые молодая женщина не могла не принять, – об этих условиях договариваются в постели,– Гийом отправился в Бретань. Это путешествие требовало времени, но он рассчитывал выиграть, нанимая лошадей на почтовых станциях. Если бы он отправился на Али, ему бы пришлось часто останавливаться на отдых, тогда как он намеревался скакать и ночью, и днем, чтобы сберечь время и провести хотя бы день в Овеньере. Он больше не мог оставаться в неведении относительно Мари-Дус, ведь до родов времени оставалось совсем мало. Предложение, сделанное Розе, с виду такое благородное, на самом деле было не без задней мысли: ему хотелось самому узнать, как там дела, и поехать туда, так как мадемуазель Лёду, опытная повивальная бабка, рекомендованная мадемуазель Леусуа, никак не решалась сама позвать его. Может быть, хитрая старушка Леусуа не давала ей рекомендаций на этот счет? Но как бы там ни было, раз уж он все равно вынужден ехать, то было бы глупо предварительно спрашивать у нее на это разрешение…
На самом деле Гийом был не прав, подозревая старушек в подобных грехах: письмо с вызовом ему было уже отправлено, но застряло в пути. Поэтому, когда Тремэн в полдень объявился в Овеньере, он тут же оказался свидетелем восхитительной сцены: одетая в белую рубашку из тонкого батиста с кружевами и в очаровательном чепчике на волосах цвета льна леди Тримэйн, уютно устроившись на подушках в своей кровати, кормила грудью младенца, круглощекого малыша, родившегося утром как раз 14 июля. Он с жадностью сосал молоко, как молодой жеребенок.
При виде входящего в комнату Гийома лицо молодой мамы озарилось радостной улыбкой. Мари-Дус излучала счастье, здоровье и довольство. Она потянулась к нему с поцелуем и представила молодому отцу плод их общей любви:
– Посмотри, как он мил! Я уверена, что в будущем он станет твоей копией!
– Еще один рыжик! – простонал Тремэн с унынием, которое он постарался скрыть за насмешливой улыбкой.
– Почему ты так говоришь? – спросила молодая женщина, с обидой восприняв его слова, так мало похожие на те, что она ожидала услышать.
– Потому что у меня уже есть двое таких же, сердце мое! Элизабет и Адам тоже обладают такой же рыжей шевелюрой, чтоб она пропала! Хорошо хоть, что у одной серые глаза, а у другого – как сливы, но скоро, наверное, станут голубыми.
– Я надеюсь, что у нашего сына они будут такими же как и у тебя! Ну что ж, это лишний раз доказывает, что матери играют очень незначительную роль, когда они носят твое дитя. Будь они хоть блондинками, хоть брюнетками, все равно твоя кровь одержит верх! Но ты и представить себе не можешь, до какой степени я горда! Разумеется, мы назовем его Гийомом!
– Ни за что! – вскричал он, внезапно охваченный неподдельным ужасом. – Называй его как хочешь, но только не моим именем.
– Но это так же имя твоего отца…
– Да, и он тоже был рыжим! Радость моя, согласись, что не следует осложнять события. То, что этот малыш решил родиться так сильно похожим на меня, уже само по себе настораживает…
Глядя на опечаленное лицо своей подруги, он не стал добавлять, что рождение дочери было бы для него гораздо предпочтительнее. Мальчик, носящий почти его собственное имя, но произносимое на английский манер, в будущем рисковал столкнуться с некоторыми проблемами. Тем более, если Мари станет упорствовать и захочет воспитать его в такой близости от Тринадцати Ветров – всего-то какая-нибудь дюжина миль, – рано или поздно тайна перестанет быть тайной, так уж устроен мир, и, расплываясь, как масляное пятно на скатерти, переползет за пределы Порт-Бай и достигнет Котантена. Впрочем, еще не время вспоминать об обещании, данном мадемуазель Леусуа, и предлагать молодой женщине покинуть уютное жилище, которое она так любит…
Младенец, насытившись, разомкнул свои губки, выпустив розовый сосок материнской груди. Откинувшись ей на руки, он закрыл глазки и, сложив трубочкой розовые губки, тут же сладко заснул. В тот же момент из-за занавеси кровати внезапно появилась молодая светловолосая женщина лет тридцати, изящная и проворная, как мышка, тонкие черты лица которой дополняли карие глаза, нежный и преданный их взгляд напомнил Гийому взгляд спаниеля. Она присела в неглубоком реверансе, затем нежно взяла из рук матери младенца, прижав его к своей груди. Мари-Дус ласково ей улыбнулась:
– Гийом, познакомься – это Китти, о которой я тебе говорила. Она ухаживает за мной лучше, чем родная мать, хотя она и моложе меня… Дай подержать ребенка месье Тремэну, Китти!
Осторожным, но точным движением горничная передала ребенка в скрещенные руки его отца. В этот момент тот ощутил неведомые ему раньше чувства. Этот маленький комочек, лежащий в его руках, был плоть от плоти его и той женщины, которую он любил больше всего на свете, он представлял собой как бы квинтэссенцию их любви. Внезапно Гийомом овладело желание защитить его, уберечь от жизненных невзгод, воспитать всем назло и представить всему миру как собственного возлюбленного сына… короче говоря, глупое и совершенно необъяснимое желание. Его осуществление могло бы нанести вред и самому ребенку, и его матери. Если Агнес узнает о его существовании, то трудно даже представить себе, с какой стороны нужно будет поджидать опасность. Кто знает, что можно ожидать от женщины, способной в порыве ненависти разрушить до основания замок своих предков, не оставив камня на камне и не позволив даже, чтобы хоть малейшая частичка, которая могла бы пригодиться для дела, была использована. Теперь, неожиданно вспомнив о своем древнем происхождении, она пожелала возродить свое имя и присоединить его к имени своих Детей, оставив на память потомкам! Из осторожности, а также опасаясь причинить боль Мари-Дус, он решил отложить на будущее этот вопрос о переезде.
В этот день в доме на берегу Олонды состоялся праздник. Во время обильного и вкусного обеда, который в честь прибывшего гостя приготовила Мари-Жанна Перье, обсуждался вопрос о наилучшем имени для новорожденного. Только мадемуазель Лёду не принимала участия в этой дискуссии, так как накануне утром она, вполне удовлетворенная состоянием здоровья своей подопечной и ее малыша, отправилась в обратный путь к себе домой в Брикебек. Гийом, отеческие предпочтения которого были обусловлены простотой, склонялся в пользу апостолов: Пьер, Поль, Жан. Но Мари, которая видела в своем сыне воплощение их волшебной любви, не стремилась к прозаичной утилитарности, и более того, вдохновленная романами Круглого стола, она стремилась обнаружить скрытый смысл, выбирая покровительственное имя. Гийом был вынужден прервать некоторые поэтические порывы, стремясь уберечь своего сына от участи быть Ланселотом или Персевалем, или кем-либо из нормандской истории, например Танкердом или Радульфом. Когда терпение каждого уже истощилось, они нашли, наконец, то, что удовлетворяло их обоих, остановив свой выбор на Артуре, хотя Гийом находил слишком сильным британское звучание этого имени. Но продолжать спор со своей возлюбленной он был уже не в состоянии, тем более что та была раздосадована тем, что ей пришлось отказаться от имени «Гийом» и что на заре Тремэну придется ее покинуть, чтобы продолжить свой путь в Брест.
Последующая ночь была странной – какая-то смесь меда с дегтем. Как она и догадывалась, ее возлюбленный хотел избавиться от нее. Молодая роженица, пренебрегая всякой осторожностью, предстала перед ним прелестной соблазнительницей, доводя его до безумия – то вверяя себя его объятиям, то отстраняясь от него. Так она мучила его, не позволяя ни на минуту расслабиться, беспрестанно возбуждая его страсть изысканными ласками, но не уступая, чтобы не показаться покоренной. Обезумев от неудовлетворенного желания, он почти силой наконец овладел ею. Вот уже в течение стольких лет они принадлежали друг другу, и тем не менее никогда раньше Гийом не испытывал такого наслаждения от ее нежного бархатистого тела, белоснежной с перламутровым оттенком кожи, от густой копны золотистых волос, шелковистых на ощупь, рассыпающихся водопадом по плечам. Опьянев от испытанного восторга как от вина, и даже в большей степени, чем от вина, если можно хоть как-то сравнить эти два совершенно разных по своей природе состояния, забыв обо всем, кроме восхитительной истомы, разлившейся по всему телу, растворившемся в поистине райском блаженстве, Гийом без зазрения совести отмел все данные кому-то и когда-то обещания и свои благие намерения. Что могли знать эти Леусуа и Агнес о той страсти, которая сжигала его?! Он обожал эту женщину, огромные глаза которой цвета морской волны то вспыхивали, то затуманивались, когда он доказывал ей свою любовь, и которая затем мирно устроилась у него на груди, свернувшись калачиком и мурлыкая, как котенок.
Когда поутру в деревне пропел петух, Гийом только-только уснул, утомленный и обессиленный, но переполненный счастьем, твердо решив, что, несмотря на опасность и даже бессмысленность этого шага, все-таки стоит сохранить Мари подле себя. А в Брест он отправится чуть позже… намного позже, чем было решено накануне. Просто надо будет скакать во весь опор…
Наступил час, когда Китти обычно приносила малыша на время его первого завтрака. Она не выразила ни малейшего удивления по поводу спящего поперек разоренной кровати большого обнаженного мужчины, худое, но мускулистое тело которого казалось оцепеневшим, как в могиле, а руки были закинуты за голову, лоб и впалые щеки его были обрамлены кудрями цвета красной меди. Сама же Мари, также раздетая, как и он, сидела на коленях рядом с ним и нежно целовала его закрытые глаза и полуоткрытые губы.
– Может, вы хотите, чтобы я зашла попозже? – шепотом спросила девушка.
– Нет, Китти! Артур может заплакать и разбудить его. Лучше подай мне пеньюар!.. Видишь ли, мне кажется, что этой ночью мне удалось выиграть большое сражение. Вопреки наставлениям этой мудрой старушки, которая побывала у нас, я уверена, что он не станет теперь настаивать на том, чтобы я уехала подальше отсюда. Я не позволю ему этого, понимаешь? Я хочу, чтобы он принадлежал только мне одной…
– Уверена, что он тоже этого хочет, но он не свободный человек. У него есть жена, дети, свой дом, своя жизнь и свои планы, наконец…
– Я помню обо всем этом. Разумеется, это не такие простые вещи, которые можно отбросить небрежным движением руки, но ведь я не тороплюсь. Я хочу сейчас только одного – остаться здесь, в этом доме, который был свидетелем нашей любви…
– И как надолго? Ведь вы привыкли к удобству, к нормальной жизни в большом и уютном жилище…
– …где всем заправляет моя мать? В этом случае даже хижина оказалась бы предпочтительнее!
– Может быть, вы и правы. Но теперь надо думать и о вашем сыне. Посмотрите, с каким упорством он заявляет о своем праве на жизнь!
В самом деле, ребенок так прожорливо всасывал в себя свою порцию материнского молока, жмурясь от удовольствия и испытывая истинное наслаждение как настоящий гурман. Мари нежно улыбнулась ему и легонько погладила пальчиком его щечку, покрытую мягким пушком:
– Я и об этом подумала, можешь не сомневаться! Но я вверяю его будущее судьбе, которая свела нас с Гийомом и позволила ему родиться. Я уверена, что где-нибудь уже отмечено, что наступит назначенный час, и тогда мы с Гийомом сможем вместе продолжить наш жизненный путь. Ну а если нет, – тогда почему мы должны отказываться от настоящего? В этом есть некий смысл…
– Возможно, возможно. Но тем не менее я хочу вам сказать, что мне тревожно за вас…
– Напрасно. В худшем случае мы могли бы уехать все втроем, подальше от всех тех, кто служит причиной наших разлук, разве нет? Есть Америка, Индия, он ведь жил долгое время в этих странах, да еще сотня разных стран, где счастье открывает нам свои объятия…
Перенесясь в заоблачные дали, которые она нарисовала в своем воображении, сжигая за собой мосты, Мари-Дус вглядывалась куда-то далеко вперед широко открытыми глазами, не замечая вокруг себя никого и ничего: ни спокойного убранства своей комнаты, ни Китти, которая смотрела на свою хозяйку и чувствовала, как неприятная холодная паутина опутывает ее сердце. Китти искрение любила леди Тримэйн (благодаря ей она выбралась из нищеты), но эти новые чувства, проявление которых она наблюдала впервые у своей покровительницы, не вызывали в ней соучастия. По всей вероятности, Мари-Дус в самом деле очень любила этого спящего на ее кровати обнаженного человека, которого не потрудилась даже прикрыть, словно рассчитывая, что весь мир должен любоваться им! Нет, разумеется, Китти не стала бы отрицать, что он действительно был безумно привлекателен, но она спрашивала себя, не окажется ли это очарование, исходящее от него, губительным для психического равновесия ее хозяйки? До какой крайности может она дойти, чтобы сохранить его? Она отказалась от приятной и беззаботной жизни в стране, где царит покой и порядок, оставила там двух своих детей, которых продолжала бесконечно любить, и целый хоровод воздыхателей, из которых некоторые были и богаты, и знатны одновременно, а иногда даже и милы при этом. То, что мог предложить взамен этот человек, казалось молодой девушке несущественным пустяком…
Артур тем временем насытился, и она забрала его из рук его мамы. Китти предложила принести ей чаю и все необходимое для утреннего туалета, но Мари отказалась. Она сладко потянулась, не вылезая из кровати, и сказала:
– Оставь нас!
Закрывая за собой дверь, Китти успела заметить, как Мари-Дус сняла свой пеньюар и легла рядом со своим любовником. Только утром следующего дня Гийом покинул Овеньер.
Когда он выехал за калитку и развернулся, чтобы закрыть ее, два человека, шедшие по дороге, стремительно бросились в заросли орешника на обочине и притаились там.
– Можно не сомневаться, это он! – просипел Адриан Амель. – Теперь мы точно знаем это! Пойдем в кабак и вспрыснем это дело!
Напарник Адриана пожал плечами. Его имя было Жермен Кенталь, по роду занятий он был рыбак и в некоторой степени контрабандист. Это был тот самый человек, который проводил Китти Свам от самого Порт-Бай до дверей дома на берегу Олонды и который не перестал проявлять исключительное любопытство по поводу его обитателей.
Просто удивительно иногда видеть, с какой легкостью люди, обуреваемые дурными намерениями, находят друг друга. Эти двое встретились в Валони, они обязаны своему знакомству кузену Кенталя, бывшему нотариусу, человеку с сомнительными взглядами по имени Шарль-Франсуа Бюто, недавно избранному в новый городской муниципалитет. Адель завязала с ним знакомство, обратившись к нему с расспросами как к человеку, который провожал мадемуазель Леусуа. Он водил знакомство со всем миром и намеревался получить все, что хотел, не слишком заботясь о средствах, благодаря рекомендациям. Ловкости и проворства Адель могло хватить лишь на то, чтобы привлечь своей свежестью человека зрелого и уже подуставшего от жизни. Но ей хотелось оценить возрастающее влияние этих горлопанов, чтобы затем оставить их в тот момент, когда она посчитает нужным. Она узнала у него все, что ей было нужно, этот кучер был слабоват перед Бюто.
Труднее всего оказалось для нее убедить своего брата-близнеца вернуться на восточный берег, после того как утром 14 июля он сцепился на празднике с Тремэном. Когда в тот злополучный день он вернулся домой, казалось, он изрыгал пламя из ноздрей и брызгал слюной от злости. Тогда ей удалось только с помощью денег, всунутых ему в руку уговорить пойти познакомиться с «кузеном Жерменом», о котором Бюто говорил, будто бы тот – самый ловкий проныра в округе.
К несчастью, Тремэн столкнулся с ними в тот самый момент, когда они просто обходили окрестности.
Два злобных взгляда следили за ним, пока он удалялся по изрытой канавами дороге, но в глазах Адриана к тому же застыло непонимание, так как вместо того, чтобы направиться в Сэн-Совёр, всадник выбрал направление строго на юг.
– Это совсем не та дорога, по которой он возвращается к себе домой, – пролепетал он. – Куда же он направился?
– Может быть, просто прогуляться?
– В дорожном плаще и с дорожной сумкой? Это чертовски интересно… Но в любом случае мне на это наплевать. Мы хорошо потрудились, и моя сестра, надеюсь, будет довольна. А теперь подойдем поближе, заглянем в эту хибару и посмотрим, что там делается.
Он вышел из укрытия и уже направился было по направлению к саду, но его напарник схватил его за руку.
– Зачем? Ты что, хочешь, чтобы нас заметили? – грубо сказал он. – Буду очень удивлен, если твоя сестрица, о которой ты прожужжал мне все уши со вчерашнего дня, согласилась бы с этим. Если будем слишком торопиться, можем испортить все дело. А если я правильно понял, она послала тебя всего лишь разнюхать все в окрестностях, ну а мне не очень-то хочется выглядеть дураком перед кузеном Бюто…
– Да я только хотел посмотреть! Это никакого вреда бы не причинило…
Тот оглядел его с головы до ног, не пытаясь даже скрыть презрения к своему новому знакомцу. Закоренелый пьяница! Должно быть, кузен Бюто немного рехнулся, раз доверил такое деликатное дело этому идиоту! Хорошо еще, что у него хватило ума послать их вместе, раз уж он был в курсе его истинных способностей. Хорошая мысль пришла ему в голову, отличная мысль – удовлетворить сразу несколько желаний и соблюсти интересы многих: отомстить – у одних, и желание заработать деньги – у других. Единственное, это требовало некоторого времени для подготовки: Адриану придется сыграть роль, и надо добиться, чтобы он хорошо справился с ней. С его склонностью к выпивке и ослиными мозгами ему потребуется, видимо, не один день, но в данном случае игра стоит свеч…
– Быстро уходим! – сказал он, потянув. Адриана за рукав. – Мне хочется есть и пить! Пойдем сейчас ко мне, обсудим все, а завтра ты пойдешь к своей сестре и передашь ей от меня записку!
Двое удалялись по дороге вдоль высокой изгороди, отбрасывающей на дорогу прохладную тень, оставляя дом Мари-Дус в покое, тишине и мирном одиночестве.
Когда Гийом объявился в Бресте, он с огорчением узнал, что «Победоносный» – корабль, на котором Феликс де Варанвиль служил капитаном второго ранга, – поднял паруса уже неделю назад и отбыл с Секретной миссией, о которой никто не мог сказать ничего определенного, кроме того, что на борт было взято изрядное количество продовольствия и боеприпасов. Нет сомнений в том; что раньше чем через несколько недель он в порт не вернется.
Посланнику Розы не оставалось больше ничего другого, как вернуться в Тринадцать Ветров как можно быстрее, чтобы избежать необходимости доказывать свою невиновность и объясняться за слишком длительное отсутствие. С некоторого времени у Агнес появилась странная привычка задавать вопросы…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Изгнанник - Бенцони Жюльетта



Романы Бенцони дотягивают только до семерки, всегда чего-то не хватает.
Изгнанник - Бенцони ЖюльеттаМилена
27.08.2014, 14.25








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100