Читать онлайн Изгнанник, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава XII УТРО В МАЛЬМЕЗОНЕ… в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изгнанник - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изгнанник - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изгнанник - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изгнанник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XII УТРО В МАЛЬМЕЗОНЕ…

Каждый раз, приезжая в столицу по делам, Тремэн останавливался в гостинице «Золотой компас» на улице Монторгей в квартале Аль. Ему нравился этот красивый старинный дом – один из самых древних в Париже, он всегда был оживлен, потому что отсюда дилижансы отправлялись на Крэль и в Жизор. Его расположение, недалеко от Пале-Рояля– политического центра,– королевской почты, постоялый двор которой находился на улице Нотр-Дам-де-Виктуар, и от Бульваров, где гордо стоял роскошный особняк банкира Лекульте, было самым удобным для него. Он всегда с удовольствием сюда возвращался.
Не успев приехать и распаковать свой багаж, Тремэн наскоро привел себя в порядок и бросился на поиски Жозефа Энгуля. Гостиница, где тот остановился, была недалеко, и он отправился туда пешком. Неприятное чувство овладело им по дороге: это логовище англичан и американцев было ему не по душе. Еще меньше ему понравилась атмосфера в Париже, мрачном и настороженном, несмотря на прекрасный -светлый день и нежное солнце этого теплого дня в конце июня. Почти повсюду угрюмые люди приставали к прохожим, особенно к тем, кто был хорошо одет, и угрожали им. Некоторые из них были пьяны, они размахивали топорами, пиками и немногими своими трофеями: золочеными панелями, блестящими планками от паркета, осколком зеркала, обрывком шелка. Солдаты Национальной гвардии братались с коммунарами из Марселя, только что прибывшими и принесшими с собой запах прогорклого масла и пыли, собранной по нескончаемо долгим дорогам.
Почти все горланили патриотические песни, в которых преобладали ругательства, в отличие от «Месье Вето» и особенно «Австриячки». В воздухе пахло пылью, потом, вином и ненавистью.
В вестибюле гостиницы скопилось немало народа. Дюжина человек одолевали вопросами Бугенвиля и Жозефа Энгуля, покрытых испариной и тяжело дышавших, они оба были грязные и, очевидно, усталые.
– Ну что мы можем вам рассказать, господа? – говорил мореплаватель. – Вы все и так знаете, что король наложил вето на две трети из последних декретов Собрания. Мог ли он согласиться с тем, чтобы его лишили «Конституционной гвардии»? Ведь это оставляет его совершенно без защиты! Собрав последние силы, он отказался подписать декреты о депортации священников и о создании военного поселения из двадцати тысяч коммунаров под стенами Парижа. В результате сегодня утром народ из предместья под предводительством кучки оголтелых зачинщиков ворвался во дворец Тюильри, при этом Национальная гвардия и пальцем не пошевелила, чтобы им помешать. Их Величества были до крайности возмущены этим оскорблением, ведь эти люди осмелились подтащить пушку к самым его апартаментам! К счастью, кровь не была пролита: отважное и строгое поведение короля облагоразумило этих людей…
– Так он согласился подписать? – раздался чей-то голос.
– Конечно, нет! «Это не тот способ, которым можно просить меня сделать это, и не то время, чтобы на это согласиться!» – так он заявил. В конце концов после небольшого погрома эти люди ретировались, но мы все были очень напуганы.
– Вы на самом деле там были? – спросил женский голос.
– Да, мадам. С несколькими преданными дворянами мы взялись за руки и окружили королевскую семью. Я могу вас уверить, что единственным результатом всей этой суматохи стало то, что король согласился примерить этот ужасный красный колпак….
– Ну а теперь? Все встало на свои места?
– Да, почти. Дворец заперт, охрану сменили. Мэр Парижа, месье Петион, прибыл, разумеется, уже к вечеру и говорил, будто он был не в курсе. Я бы сказал, что Его Величество с некоторой иронией его принимал, что заставило его краснеть до самых ушей. А сейчас, господа, я вас умоляю позволить мне удалиться. Мне нужно привести себя в порядок и немного отдохнуть…
Все расступились, освобождая ему дорогу, и тогда он увидел Гийома, который слушал, стоя в последнем ряду. Он пошел к нему навстречу с раскрытыми объятиями:
– Тремэн! Как я рад вас видеть!.. Но что заставило вас приехать на эту галеру?
– Это я ему написал, – пояснил Энгуль, обнимая своего друга за плечи. – У нас есть тут одно дело, которое надо уладить, – добавил он с улыбкой…
– Ну, хорошо, тогда на этот вечер я вас оставляю. А завтра увидимся и поедем в Суисн. Если этот шум докатился до моей дорогой жены, она, должно быть, в страшном беспокойстве!
– Мне бы хотелось дать вам один совет,– сказал Жозеф, – я бы просил вас оставаться при ней все время. Никто не знает, до какой степени может дойти наглость этих молодцов из Марселя, и нигде не найти достаточно защищенного места… Я ведь знаю, что вы – самый любопытный человек на свете…
– И ты – тоже, – добавил Гийом, – но нельзя сказать, чтобы это был недостаток. Точнее, это – полезный недостаток! Спокойной ночи, месье!
Обрадованный встречей с другом, Энгуль повел его обедать к Мео, это место в последнее время считалось очень модным. Вот уже больше года этот кулинар в отставке, служивший ранее у герцога Орлеанского, держал «ресторан» на улице Бонзанфан в шикарной гостинице, расположенной в доме, который когда-то был выстроен для маркиза Аржансона с ошеломляющим великолепием: изумительная архитектура и внутреннее убранство, позолоченные карнизы, гостиная украшена зеркалами, в столовой – кариатиды, потолок расписан кистью Койпэля на мифологические сюжеты. Все было изысканно и утонченно. Поговаривали, что в одном из маленьких салонов у Мео есть ванна, которую можно наполнить шампанским и купаться там в компании приятных особ, очень искусных в умении делать массаж, который «укрепляет вас наилучшим образом». Разумеется, и цены тут были соответствующие, но адвокат хотел щедро принять своего друга.
Среди сотни блюд, названия которых были написаны каллиграфическим почерком на бумаге в золоченой обложке, и дюжины вин из подвалов, вроде тех, что изображены на картинках Бовилье (должно быть, эти вина покупались на аукционе из погребов знатных сеньоров), Энгуль выискал самые изысканные, вроде фаршированного угря, например, и после этого пошел в атаку без промедления:
– Твой ответ на мое письмо не заставил себя ждать, – констатировал он с улыбкой полумесяцем, которая разошлась морщинами по всему лицу. – Должен ли я заключить из этого, что ты сделал свой выбор?
– Иначе я не был бы здесь!.. По правде говоря, я и сам не знаю, правильно ли я делаю, но я все время думал об этом, пока колесил по нескончаемым дорогам в почтовой карете.
– Ну и как? Ты задал своей жене кое-какие вопросы?
– Да. Она не стала ничего отрицать. Мы решили расстаться… может быть, слишком быстро, но сейчас важно не это. Важнее – Мари. Видел ли ты ее после того, как написал мне?
– Только мельком! Как я и писал тебе, я не могу взять на себя право вмешиваться и беспокоить ее в том состоянии, в котором она сейчас пребывает. Она до сих пор считает тебя умершим…
– Где она живет?
– Недалеко отсюда: улица Святой Анны… которую только что переименовали в улицу, Гельвеция, – небожители больше не популярны. Она снимает номер в маленькой гостинице и живёт там вместе со своей подругой-англичанкой мисс Хелен Вильямс. Она молодая поэтесса, воспылавшая страстью к нашей революции. Милая девушка, кстати, но на мой вкус – слишком экзальтированная. Она тесно связана с Жирондой и является ближайшей подругой знаменитой мадам Ролан…
Кровь прилила к лицу Гийома, он покраснел от охватившего его волнения:
– Мне совершенно безразличны все парижские знаменитости! Как ты думаешь, удобно ли будет сегодня вечером зайти в этот дом?
Адвокат деликатно поднял брови и внимательно посмотрел на своего друга насмешливо и в то же время сочувственно:
– Я первый раз в жизни вижу, как ты выбираешь окольный путь, вместо того чтобы спросить напрямик. Почему бы тебе не задать такой вопрос: а не живет ли вместе с ними сэр Кристофер? Ответ будет – нет! Он снимает комнату в гостинице «Йорк» на улице Жакоб – на другом берегу Сены. Я же писал тебе, что он – джентльмен…
– Хорошо, буду иметь в виду! Тем не менее на мой вопрос ты так и не ответил: можем ли мы пойти туда сегодня вечером?
Ради удовольствия заставить Тремэна подольше ходить по раскаленным углям, Жозеф сперва намазал свою тартинку маслом, потом фыркнул и произнес неуверенно:
– Не будучи представленными мисс Вильямс? Я даже не знаю… Хотя, она держит салон, и может быть…
– К черту твою мисс Вильямс! Я хочу видеть Мари, говорить с Мари, держать Мари за руку: я только ради этого и приехал!
Он даже встал, готовый тут же бежать из этого элегантного салона, который стал наполняться молодыми девушками, легко парящими между столиками, и мужчинами, которые шагали более суровой походкой, – скорее всего это были представители новой власти. Очевидно, агитация на улицах не убавила их аппетит. Воистину это было странное время: свобода готовилась вот-вот испачкать в крови свои блистательные крылья, страна, вынужденная защищаться, разграбила саму себя, отдавая войскам все, в чем они нуждались, в провинции бедность мало-помалу превращалась в нищету – не хватало даже сахара и мыла, перед пекарнями выстраивались очереди, чтобы получить две унции хлеба на человека в день, но модные рестораны изобиловали изысканной пищей и редкими винами!
Жозеф схватил на лету своего друга и заставил сесть:
– Успокойся! Сейчас пойдем вместе. Без меня ты все равно не сможешь найти дом. И потом, я не могу себе позволить дать замерзнуть на тарелке этому восхитительному блюду из сладкого мяса
type="note" l:href="#FbAutId_5">5
с веточками зеленой спаржи, которым ты побрезговал…
Час спустя они предстали перед глазами обеспокоенного портье. Оценив внешний вид визитеров, он поспешил поскорее стащить с головы красный колпак– никакого сомнения в том, что он надевал его только из предосторожности, – и удрученно улыбнулся: обитатели комнат отсутствуют, в чем уважаемые месье могут убедиться. В самом деле, ни в одном из окон на элегантном фасаде этого особняка, возвышающегося в глубине апельсинового сада, не было видно света.
– Они вышли? – спросил Энгуль.
– Вовсе нет! Они уехали в деревню. После таких тревожных дней, которые мы пережили на прошедшей неделе, а лучше сказать, из-за дурных слухов, милорд предпочел их увезти. Уже дней пять тому назад, как он увез их вместе с их горничными и маленьким мальчиком. И я не могу вам сказать, когда они вернутся.
Гийом был в отчаянии. Поначалу– показавшееся бесконечным путешествие в дилижансе– он ненавидел этот вид транспорта, в котором приходилось многие часы сидеть в скрюченном положении и задыхаться в тесноте, среди незнакомых попутчиков и их багажа, его ноги страдали от этого сильнее, чем от верховой езды, а теперь – упереться носом в закрытую дверь? Где теперь искать Мари-Дус и сына? Одному Богу известно, куда этот гадкий англичанин мог их отвезти! Он почувствовал себя опустошенным и усталым.
Пора было уходить, но Жозеф, которого это известие не так обескуражило, как его друга, достал из кармана монету и, держа ее кончиками пальцев, спросил напоследок:
– Вы случайно не знаете, где они могут быть?
– Конечно, знаю, месье! – ответил портье, сразу просияв. – Эти дамы никогда не скрывают от меня свое местонахождение. Они сейчас в Руэле, в замке Мальмезон, который принадлежит одному из друзей милорда.
Из глубины пропасти Тремэн взлетел к солнцу надежды. Мари-Дус у Лекульте, который ему, Гийому, был в большей степени близок, чем какому-то англичанину, об этом невозможно было и подумать, но это – замечательно! Уже завтра он будет рядом с ней! В свою очередь он также протянул монету портье, который от неожиданной радости забыл святые революционные принципы и с благоговением принял ее.
– А сейчас пойдем спать, – заключил Тремэн. – Мне необходимо отдохнуть хотя бы несколько часов! С утра мы займемся поиском лошадей.
Несмотря на свои тесные связи с банкиром, Гийом никогда не гостил у него в Мальмезоне: раньше он всегда приезжал в Париж ненадолго, был занят делами и на визиты ты времени никогда не хватало. Это огорчало супругов дю Молей, имевших основания гордиться своим домом, – несомненно, он был одним из самых красивых в пригороде Парижа. Поэтому, когда солнечным утром следующего дня Тремэн вместе со своим верным другом открыли калитку решетчатой ограды, окружавшей длинный дом под шиферной крышей, вокруг которого был разбит парк с аккуратными аллеями и подстриженными лужайками, по ним змеились ручейки, собираясь в озерцо, где на малюсеньком островке росли кудрявые вербы, они имели самый радушный прием.
– Какой приятный сюрприз! – воскликнул банкир, поспешив к Тремэну и крепко, как брата, обнимая его. – Когда же вы приехали, Гийом?
– Только вчера…
– Почему вы меня не предупредили? Я бы послал за вами свою коляску! Эти почтовые лошади недостойны вас!..
– И я был бы этому очень рад: мой конюшни пусты из-за этих погромщиков из Валони. Пришлось трястись в дилижансе!
– И напрасно!.. Но вот вы, наконец, здесь, и это самое главное! Вы погостите у нас несколько дней, не так ли? В Париже сейчас жить невозможно… Посмотрите, а вот и моя жена, и с нею – аббат Делиль…
– Аббат? У вас? В такое время? «Конституционный», надеюсь?
– Вовсе нет! Но он не священник. Накануне революции он извлекал свои доходы из множества аббатств, поэтому мы его так и зовем, а на самом деле он – поэт, звезда салона мадам дю Молей. Разве вы не читали его «Сады, или Искусство украшать природу»?
– Боже мой! Нет, но мы ведь провинциалы, мы – другие…
– И сам не стыдно? Он член Академии…
Встреча с хозяйкой дома была если и менее экспансивной, то не менее теплой. Софи-Женевьева Лекульте в свои сорок лет была все еще очень мила, несмотря на то, что жиз-ценные огорчения наложили на резко очерченные черты ее лица отпечаток некоторой суровости, присущий вообще умным людям. Своих детей она любила безумно. Необыкновенно женственно и грациозно мадам дю Молей протянула свою руку Гийому, машинально улыбнулась адвокату, которого он представлял присутствующим, и заявила, что пойдет готовить комнаты для гостей…
Тремэн запротестовал, сказав, что он не хотел бы причинять хлопот своим друзьям и приехал с простым визитом…
– Какая жестокость! – возмутилась мадам дю Молей. – Наш дом наполовину опустел! Все друзья разъезжаются один за другим. Недавно уехала мадам Виже-Лебрен, она – замечательный художник, а теперь и наш дорогой аббат тоже собирается нас покинуть…
Аббат – человек неопределенного возраста, скорее урод, чем красавец: худосочный, дряхлый, но с искрящимися живыми глазами, – неожиданно рассмеялся:
– Я не желал бы лучшего, чем остаться у вас навсегда, но на меня уже косо смотрят! Хотя я и взываю повсюду, что никогда не давал обет, что я даже был женат, но напрасно, мне бросают в лицо это слово, которое вы только что так нежно произнесли, мой милый друг… Но музы вас не оставят! С вами будет несравненная мисс Вильямс…
Удар веера по руке наказал его за злую шутку.
– Ваш талант мог бы сделать вас снисходительнее к юной девушке, а вы заставили ее спасаться бегством. Она пошла собирать цветы… Но, может быть, мы все-таки вернемся? Наши гости, наверное, хотят отдохнуть и переодеться…
И повернувшись так, что ее просторное белое платье из муслина всколыхнулось на ветру, она взяла Делиля под руку и пошла с ним к дому. Ее муж пригласил гостей следовать за ними, но Тремэн задержал его:
– На одну минуту, пожалуйста, Жан-Жак! Я только что услышал, что у вас здесь гостит некая мисс Вильямс, и мне бы хотелось знать, не приехала ли она в сопровождении одной дамы… которая дорога мне. Дело в том, что именно в поисках ее я сюда и прибыл.
Несмотря на свой тяжелый, неуклюжий и даже заурядный облик, банкир не лишен был интуиции и нежности чувств. По голосу своего друга он догадался, что шутка тут будет неуместна, и он сдержал улыбку:
– Вы знакомы с этой очаровательной леди Мэри? Как это странно!
Ее имя было произнесено на английский манер, что было неприятно Гийому, но он вспомнил: банкир был страстно влюблен в моду и обычаи Англии.
– Странно как раз то, что ее фамилия не привлекла вашего любопытства, петому что она у нас совпадает почти буква в букву. Дело в том, что леди Тримэйн – моя свояченица.
Светлые брови на удивленном лице Лекульте взлетели кверху.
– Мне кажется, вас ввели в заблуждение, мой друг. У нас нет леди Тримэйн. Вы полагаете, что я мог бы поразиться сходству и что…
– Вот и она! – воскликнул Жозеф.
На некотором расстоянии от мужчин в глубине тенистой платановой аллеи медленно шла женщина, склонившись над книгой и держа в руке зеленую веточку. Эта веточка представляла собой одну из милых вольностей, о которой заботливая хозяйка дома всегда предупреждала своих гостей и сама также пользовалась этим приемом: если, прогуливаясь по саду и погрузившись в чтение или размышляя о чем-нибудь сокровенном, вы не хотели, чтобы вас беспокоили, надо было сорвать зеленую веточку и держать ее в руках. Мари медленно, с утонченной грациозностью продвигалась по аллее, складки ее черного шелкового платья слегка колыхались, на ее плечи была накинута белая шаль из воздушного муслина.
Сердце Гийома дрогнуло, и он бросился вслед за ней, не дожидаясь, что скажет банкир, но Жозеф его перехватил:
– Нет, остановись! Я напоминаю тебе, что она думает, что ты умер. Надо прежде подготовить ее…
И он побежал к молодой женщине, которая, заметив его, вскрикнула от удивления и, нечаянно выронив книгу и веточку, протянула ему руки, приветливо улыбаясь. Чтобы не смущать своего друга, Гийом спрятался за круглой кроной апельсинового дерева, установленного в кадушке рядом с тропинкой, но так, чтобы не терять их из виду. Лекульте машинально последовал его примеру. Он не мог понять, что происходит, но по напряженному выражению лица своего друга он предчувствовал драму. Вдалеке Жозеф и Мари продолжали неторопливо идти вдоль аллеи, адвокат осторожно придерживал под руку свою даму. Они приближались к партеру, ограниченному расположенными в ряд апельсиновыми деревьями в кадках. Говорил Жозеф, а Мари слушала его, наклонив голову. Блестящая копна ее пышных волос показалась Гийому светлее, чем раньше. Он также заметил, что радостное лицо ее теперь омрачилось морщинами глубокой печали, легкими, но четкими. Она похудела, впрочем, может быть, это черное платье делало ее тоньше? Как бы там ни было, но никогда раньше она не казалась ему такой трогательной, никогда раньше он ее так не любил. Вдруг он услышал, как она вскрикнула:
– Он жив?..
На этот раз Гийом не смог устоять и бросился к ней навстречу так быстро, как ему позволяла его легкая хромота:
– Мари! – взмолился он. – Я здесь…
Он ожидал, что она бросится к нему в объятия. Но вместо этого она жалобно и безутешно застонала, повернулась и стремительно побежала к дому, словно дьявол в человеческом облике гнался за ней. Как громом пораженный, Гийом смотрел, как она скрылась за большой стеклянной дверью вестибюля. Шок был таким сильным, что он рухнул на землю. Когда Жозеф подбежал к нему и обнял за плечи, Гийом дрожал. Он помог ему подняться и сказал:
– Не мог подождать еще немного? Ты напугал ее.
– Напугал? Ты хочешь сказать, что она боится меня? Но почему? Почему?
Подошел Лекульте и, услыхав полные отчаяния слова Гийома, взял его за руку:
– Идемте, Тремэн, – сказал он сострадательным тоном. – Вам нужно взять себя в руки. Пойдемте ко мне. Все, что происходит, нуждается, как мне кажется, в некоторых объяснениях…
Позволив вести себя под руки, Гийом неожиданно вспомнил слова, которые он недавно услышал от банкира, но не обратил на них внимания:
– Не говорили ли вы только что, что здесь нет леди Тримэйн?
– Я в самом деле сказал это, но…
– Тогда под каким именем вы знаете эту даму?
– Леди Дойль. На прошлой неделе она вышла замуж за одного моего знакомого, англичанина. Он мой друг, мы уже давно работаем вместе. У нас общее дело в Голландии и во Франции, ему всегда нравилось здесь жить. У него есть недвижимость в Бордлэ, которая ему перешла от его бабушки, она была француженка.
– Как долго они женаты?
– Четыре дня. Они поженились здесь, и, разумеется, никто не афишировал…
– Четыре дня! – вскричал Тремэн. – Стоило мне только приехать чуточку раньше!.. Могу ли я увидеть этого достойного человека, этого защитника покинутых прекрасных дам?..
– Не будь так язвителен, – посоветовал Энгуль, – ты только сам себе делаешь больно…
– В любом случае вы не сможете его увидеть. Позавчера он уехал в Бордо улаживать какие-то судебные тяжбы. Он доверил нам свою жену… Тремэн! Я чувствую, что нанес вам рану, и это меня удручает, но…
– Но вы ничего не понимаете, не правда ли?
В этот момент появился аббат Делиль: Он вел за ручку маленького мальчика приблизительно двух лет, который был еще в юбочке и семенил своими ножками с таким серьезным видом, будто был горд тем, что его сопровождают. Тем не менее его пухленькая и крепенькая фигурка составляла уморительный контраст с болезненным и щуплым силуэтом аббата, почтительно согнувшегося рядом с ним. Оба старались идти в ногу, мурлыкая какую-то песенку. Казалось, они прекрасно понимают друг друга…– Посмотрите, – сказал Лекульте, – это сын леди…
– Только не говорите мне, что он тоже Дойль…
– Бог мой! Я об том ничего не знаю! – сказал банкир, удивленный сильным волнением, прозвучавшим в голосе Гийома., – Он всего лишь маленький мальчик, и здесь все зовут его Артур, вот и все…
Он вздрогнул, пораженный внезапной мыслью. Его взгляд обратился на головку малыша: его темно-рыжие кудряшки были такими же крутыми и непослушными, как у Гийома, шевелюру которого теплого цвета акаю пока еще не портил ни единый белый волосок. Банкир покачнулся ошеломленный, но не позволил себе никаких замечаний на этот счет. Он только прошептал:
– Что я могу сделать для вас, Гийом?
– Я хочу поговорить с Мари. Без свидетелей! После этого я обещаю вам, что уеду…
– Зачем такая спешка? Мне тоже нужно с вами поговорить, и ваш неожиданный приезд – такая удача…
– Хорошо, я пробуду еще несколько дней в Париже, но сейчас сделайте, пожалуйста, так, как я прошу!
Немного времени спустя Лекульте открывал перед своим другом дверь маленькой гостиной, окна которой выходили прямо в сад. В глубоком кресле, стоявшем возле потухшего камина, сидела Мари. Когда Гийом вошел, она подняла на него полные слез глаза, быстрым движением достав из-за рукава кружевной платочек, промокнула слезы, но в ее взгляде Гийом прочитал больше страха, чем любви.
– Значит, это в самом деле – ты! – сказала она со вздохом. – Минуту назад я полагала, что это просто игра воображения…
– Лучше скажи, что ты приняла меня за привидение! Ну вот, мы опять вместе! Ты боишься…
Она нервно засмеялась, в то время как ее пальцы теребили краешек батистового платочка:
– Поверь, у меня есть основания! Когда однажды ко мне пришли и сказали, что ты умер, я чуть не умерла от горя. Я ношу по тебе траур…
– …но несколько месяцев спустя ты выходишь замуж за одного из твоих воздыхателей. Мари, нам нужно серьезно поговорить! В твоей и моей жизни произошло столько невероятных событий, которым трудно найти объяснение! И прежде всего скажи, кто пришел и сообщил тебе о моей смерти? Кто это был?
Во время разговора Гийом медленно подходил к креслу и, наконец, остановился рядом, держа свою трость у больной ноги, которую не мог согнуть. Она только что обратила на это внимание:
– Ты хромаешь?.. Что-нибудь произошло?
– Бессмысленное приключение, но довольно жестокое, когда как-то вечером я скакал к тебе: обе ноги были сломаны, и я был готов к тому, что умру. Долгие недели, даже месяцы я думал, что никогда больше не смогу ходить, но, сжалься, давай вернемся к моему вопросу, кто сообщил тебе о моей смерти?
– Одна твоя родственница. Она сказала мне, что она – твоя кузина, твоя наперсница даже. Я не могла ни в чем заподозрить ее, разве не лучшим доказательством было то, что она знала, как меня найти?..
– Как она выглядела?
– Молода… светлые волосы. Не уродина, но и не слишком мила! Такое обычное лицо, заурядное даже. Судя по тем деталям, которые она мне рассказывала, было невозможно усомниться в том, что она – из твоих близких. Ее звали…
– Могу поспорить, что Адель Амель! – сказал Гийом с горечью. – А… не можешь ли ты повторить мне ее слова?
– Совершенно точно – вряд ли, ведь прошло уже столько времени. Но она сказала, что было найдено твое тело, как только после сильного наводнения сошла вода. Что было трудно определить, ты ли это, потому что тело наполовину было обглодано волками…
Это было настолько неслыханно, что Гийом даже поперхнулся и закашлялся:
– Что?.. Волками?.. Боже, какое богатое воображение! И ты ей поверила?
– Ты забыл, что ты исчез? Что в течение нескольких месяцев тебя повсюду разыскивали, но найти так и не смогли?Жозеф Энгуль, а чаще Потантен приходили, совершенно потеряв надежду увидеть тебя вновь хоть когда-нибудь. Почему я должна была усомниться в том, что рассказала мне эта женщина? Она плакала… О! Она так рыдала!
– Она плакала потому, что Агнес накануне выгнала ее из дома. И ты была ее месть, вот и все!
– А кто мог предупредить меня об этом? Судя по тому, что она говорила, тебя только что похоронили в Ла Пернель, и твоя жена в отчаянии приказала сделать мне что-то плохое, если только я осмелюсь появиться в Сен-Васте. Она умоляла меня уехать как можно дальше ради спасения нашего сына…
Не в состоянии больше устоять на месте, Тремэн отпрянул и принялся мерить шагами комнату, сжимая побелевшими пальцами свою трость:
– Эта шлюха – настоящий демон!.. Она ответит мне за все, как только я вернусь!.. А ты не попыталась выяснить что-нибудь еще? Ты могла бы послать Жиля Перье?..
– У меня не было оснований не верить ей! Что касается Перье, то Жиль и его мать только и думали, чтобы поскорее уехать из Овеньера. Там начались большие сложности с новым муниципалитетом в Порт-Бай. Положение было угрожающим, и его мать больше на хотела там жить. Они уехали с нами одновременно: они – в Джерси, я – в Париж…
– Продав всю мебель и даже эти безделушки, которые были свидетелями нашей любви и которые мы так любили?..
Мари-Дус опустила голову, и Гийом увидел новые слезы. Они покатились по ее щекам, и она не стеснялась их, но ему стало стыдно, когда она жалобно прошептала:
– Нам нужно было как-то жить – Артуру, Китти и мне… У меня совершенно не оставалось денег. Вспомни, я же уехала из Лондона, ничего с собой не захватив! Мы могли существовать только благодаря тебе и…
Вдруг он начал кричать, давая выход этому морю ревности, которое переполняло его:
– Не обманывай меня, Мари!.. Когда ты все продавала, ты уже была не одна! С тобою рядом был человек, этот англичанин!.. Если бы он был тебе другом – а мне кажется, что именно за него ты только что вышла замуж, – он мог бы тебе помочь! И потом, как он там оказался? Ты позвала его? Или твоя мать послала его к тебе?.. Он – тот самый знатный сеньор, родственник королевы, который должен был сделать тебя графиней, и богатой к тому же, и…
Мари тоже встала и взглянула ему прямо в лицо. Через прозрачные лужицы слез в ее глазах сверкнул гнев:
– Перестань кричать!.. Ненавижу, когда кричат! Ты пришел для того, чтобы разыгрывать из себя инквизитора, чтобы оскорблять меня, словно мы не знакомы с тобой уже целую вечность? Ведь ты же ничего не знаешь о том, что было в моей жизни до тебя, ты ничего не знаешь о моих друзьях, и ты слишком легко забыл, что ради тебя я бросила все, приговорила себя к жизни уединенной, даже затворнической ради единственного удовольствия провести с тобой время от времени несколько часов, несколько дней быть рядом с тобой… Теперь слушай! Я не звала сэра Кристофера, и моя мать его ко мне не посылала! Она считает, что он слишком стар, слишком незначителен, он не льстит ее самолюбию!..
– А кто же тогда? Святой дух?
– Нет… Лорна, моя дочь!.. Я думаю, что в глубине своей души она любит меня больше, чем это может показаться. Мое долгое отсутствие и молчание обеспокоили ее. Она обратилась к сэру Кристоферу, которому, она знала, можно довериться. Это скромный человек, даже застенчивый, но Лорна не могла не знать, что он очень привязан ко мне и что он всегда был готов помочь. Она просила его встретиться со мной…
– Значит, она знала, где тебя искать? А ты говорила мне, что никто во всем мире этого не знает.
– Усмири свой гнев, Гийом, и послушайся голоса рассудка! Ты забываешь, что Овеньер был унаследован моей матерью прежде, чем ты купил его для меня. Мои дети всегда подшучивали надо мной – может быть, немного жестоко, – они считали это моим пристрастием к канадской провинции и называли не иначе, как дремучий хутор среди дикарей. Заметь, моя мать тоже знала, где я скрываюсь, но она запретила всем поддерживать со мной отношения…
– Ах, твоя мать! Как-нибудь я ею займусь!..
– Под каким предлогом?.. Оставался Кристофер Дойль и его спокойная привязанность ко мне. Лорна выбрала его…
– И ты, ты вышла за него замуж? О Мари! Мари! Как ты могла это сделать? Как только я узнал, где тебя искать, я сразу же бросился к тебе! Я пришел, чтобы вновь увидеть тебя, чтобы обнять…
– И отвезти в Тринадцать Ветров?..
Никогда голос Мари не звучал так нежно, как в ту минуту, когда она задала этот жестокий вопрос. На мгновение у Гийома перехватило дыхание, но он быстро овладел собой, чтобы она не заметила его смущения. Выронив на пол свою эбеновую трость, он медленно подошел к ней и обхватил ее плечи своими большими руками:
– Отвезти куда угодно! – поправил он, сдерживая ее движение отстраниться от него. – Куда именно – я и сам пока не знаю. Но в чем я был уверен, так это в том, что больше не намерен разлучаться с тобой. А в эту минуту я еще меньше этого хочу! Я никогда не любил тебя сильнее, чем сейчас…
– Я замужем, Гийом… и ты женат…
– Какая разница, если ты все еще меня любишь? Мой брак теперь ничего не стоит, да и твой не дороже!..
Он крепче сжал объятия, и Мари, не пытаясь больше освободиться, замерла, закрыв глаза, чтобы раствориться в интимной нежности этой минуты всепоглощающего счастья, которое еще час назад она считала окончательно потерянным. Но когда он попытался найти ее губы, она не ответила, но отодвинулась от него:
– Нет, Гийом! Не нужно… Видишь ли, я была уже близка к тому, чтобы обрести, наконец, покой. Я уже меньше страдала, и мне казалось, что достаточно будет успокоиться, отдавшись бегу времени: пусть проходят и дни, и годы, моя тоска утихнет, и я смогу вновь воссоединиться с тобой там, где, я полагала, ты меня уже ждешь…
– Мари!..
– Дай мне договорить!.. Только что, когда Жозеф открыл мне правду, я бесконечно обрадовалась, но это длилось мгновение, потому что вернулись старые опасения и вытеснили ее: ждать, страдать в разлуке, надеяться, плакать… Нет… больше никогда! Я не смогу больше вынести то, что я вынесла с тобой.
– Ты думаешь, я не страдал?
– Это не наша вина, нежность моя, если мы так любим друг друга! Мы ничего не можем с этим поделать…
– Нет, кое-что мы можем!.. Быть благоразумными в конце концов.
– Наша любовь не создана для этого… – Да, мы были не в состоянии обрести благоразумие, но я… я начинаю осознавать… Я уже не так молода, ты знаешь?.. Бесполезно это не замечать, хотя я все еще молодо выгляжу. Я-то хорошо это знаю, мне говорит об этом мое сердце и… мое зеркало, когда я внимательно всматриваюсь в него… Мне скоро будет сорок. Это уже не тот возраст, когда можно позволить себе безумства.
– Я еще старше тебя, но ради тебя готов на любое безумство! Что касается жизни, которую ты не хочешь вести так, как раньше, то…
– Скажи, а если бы ты остался слабым и немощным, ты согласился бы вести такую жизнь?
– Я думал, что ты уехала в Лондон, и… одна только мысль, что я, как обломок судна после кораблекрушения, не буду способен больше ни на что, была невыносима для меня!
– Какой эгоизм! И как мало ты меня знаешь!
– Ты бы любила ухаживать за мной, не правда ли? О, женщины, вы все мечтаете об этом! Но в этом – проявление вашего эгоизма: это так безопасно – немощный мужчина! По крайней мере всегда знаешь, где он находится!.. Мари! Мари! Если уж нам не суждено жить вместе, давай вместе умрем! Сначала исступленно упьемся любовью в лесу или где-нибудь в деревне, а потом уйдем навеки! По крайней мере мы будем уверены, что никому из нас не придется ждать другого на небесах!
– Ты сумасшедший! Это – чудовищный эгоизм! А ты подумал о наших детях? Твои, разумеется, под защитой, а я, я ни за что на свете – даже ради тебя – не покину моего маленького Артура!..
– Ни твоего мужа, я думаю? – горько усмехнулся Гийом.
Неожиданно Мари серьезно, даже сурово посмотрела ему прямо в глаза:
– Это не ложь! Я отказываюсь платить подлостью и предательством за скромную и бескорыстную любовь этого благородного человека.
– Абсолютно бескорыстного? Ведь ты его жена, так? Потрясающая компенсация за такое великодушие!
– Я вышла за него замуж… но я не являюсь его женой в том смысле, в котором ты ожидаешь: он не посмел бы даже попросить меня об этом…
Мари отвернулась от него, и слабость вдруг овладела ею, и она бы упала, если бы не присела на канапе. И тут же разрыдалась…
– Я умоляю тебя, оставь меня сейчас!.. Уходи!…
Хотя произнесенные ею слова поразили Гийома в самое сердце, он не успел на них ответить: одна из внутренних дверей открылась невидимой рукой и вошел маленький мальчик, который, несомненно, разыскивал свою мамочку. И когда он увидел ее, в изнеможении сидящей на стуле, всю заплаканную, он поначалу хотел броситься к ней, но потом заметил рядом с ней незнакомого человека, такого большого и страшного, с лицом, искаженным гневом и страданием. И этот человек нагибался, чтобы поднять с пола палку, конечно» чтобы ударить его мамочку! Наверное, это страшное чудовище! И поэтому с угрожающим криком маленький смельчак бросился на Гийома и схватил его за ногу своими маленькими и пухленькими пальчиками.
– Гадкий! – кричал он. – Плохой!
Гийом не пытался даже остановить его: его мать, которую он так любит, прогоняет его, и его сын – тоже. В этом есть что-то противоестественное… Он поднял на Лекульте, прибежавшего вслед за маленьким Артуром, услыхав его завывания, потухший взгляд и тихо произнес:
– Я возвращаюсь в Париж, мой друг. Прикажите, пожалуйста, подать нам лошадей…
– Да, разумеется, – сказал всепонимающий банкир, – Мы увидимся с вами завтра или потом как-нибудь. Но помните, что вы обещали мне не уезжать сразу в Нормандию…
– Не беспокойтесь… Но и не заставляйте меня долго ждать!
– Я сейчас присоединюсь к вам, – сказал он, беря малыша на руки и усаживая его рядом с Мари, на колени к которой он безуспешно пытался вскарабкаться сам.
Бросив прощальный взгляд на очаровательный ансамбль, который составляли сын и мать, Гийом вышел из гостиной. Десять минут спустя он покинул Мальмезон.
Через два дня, утром, как раз в тот момент, когда он в своей комнате в гостинице «Золотой компас» занимался своим туалетом и заканчивал бриться, кто-то постучал в дверь.
– Кто там? – спросил он, но ответа не получил. Раздосадованный, так как он терпеть не мог, когда его беспокоили во время этой кропотливой процедуры, и решивший, что это, по всей вероятности, одна из служанок, которые имели обыкновение цепенеть при виде его – такое впечатление он на них производил, Гийом отложил лезвие и пошел открывать дверь сам. Перед ним стояла Мари-Дус.
Злопамятство, которое томилось в нем вот уже двое суток после их последней встречи, тут же растаяло под влиянием радости вновь увидеть ее. Сняв с шеи салфетку, он вытер последние следы мыла на щеке, а затем склонился в поклоне с напускной грацией Арлекина:
– Миледи Дойль!.. Какое неожиданное счастье!..
– Не разыгрывай из себя шута, Гийом, – сказала она сурово. – Я приехала просить у тебя прощения… и предложить тебе кое-что.
– Уехать вместе со мной? Если это что-нибудь другое, то вряд ли меня заинтересует…
– Не можешь ли ты говорить как-нибудь иначе, но не так, как финансист? Я предлагаю тебе не аферу! Но прежде не позволишь ли ты мне войти? Я боюсь сквозняков!
От отступил, чтобы дать ей пройти, и ощутил, когда она проходила мимо, ее аромат – легкий и нежный аромат ландышей и мокрой травы. Сделав несколько шагов по комнате, в которой царил безалаберный хаос, характерный для человека, не привыкшего обходиться без слуг, Мари нагнулась, подобрала с пола рубашку и положила ее на стул. Обернувшись к нему, она подняла руки, чтобы вытащить длинную булавку, которая удерживала на голове ее огромную соломенную шляпу, украшенную пучком лент, и бросила шляпу на стол.
– Ну вот, – вздохнула она, – я пришла сказать тебе, что мне невыносима мысль о том, что мы могли бы расстаться с тобой вот так. В тот день я была просто потрясена, но… сейчас я вне себя еще больше!
– Ну и как? Ты нашла нам способ освободиться друг от друга? Ты сказала, что пришла предложить мне кое-что. Так что же это?
– Не отказываться от судьбы, которой угодно связать нас, вот и все…
– А еще?
– Я должна была оставаться в Мальмезоне все время, пока отсутствует сэр Кристофер, но вчера вечером я вернулась в Париж с сыном и Хелен Вильямс, которая оказалась понимающей подругой в большей степени, на которую можно было рассчитывать. Она и Китти займутся Артуром, и я смогу провести рядом с тобой те несколько дней, которые… отсутствие моего мужа позволят мне посвятить тебе. Если… если ты тоже этого хочешь.
– Несколько дней… а ночей?
– Нет. Только дней. Каждый вечер я буду возвращаться на улицу Святой Анны, но каждое утро я буду приходить опять, до того как.
– Как он не вернется?
– Да… Только, пожалуйста, не расценивай это как милостыню, как какую-то компенсацию! Я бы хотела, чтобы в эти часы мы попытались исчерпать все счастье, которое должно было выпасть на нашу долю на этом свете. Я пришла к тебе, чтобы любить тебя и чтобы ты любил меня. И когда мы опять будем разлучены, а это время наступит, и наступит очень скоро – потому что так нужно, – у нас останутся воспоминания. Они будут сопровождать нас всю оставшуюся жизнь и помогут нам пережить старость в ожидании смерти. Они сохранят теплоту в нашем сердце…
Говоря эти слова, она медленно приближалась к нему, и голос ее становился все тише и тише, пока не опустился до шепота, и свои руки она положила ему на грудь. Он взял их в свои, чтобы крепче прижать к себе. Она была теперь с ним, в его объятиях, и он постарался отогнать прочь воспоминания о горестных днях, которые пришлось пережить ради этого сладостного мгновения и ради предчувствия тех наполненных счастьем дней, которые им предстоят. Что можно ответить этим глазам цвета моря, полным мольбы? Он прижал свое лицо к ее шелковым волосам, прикоснулся губами к нежной коже на хрупкой шее…
– Я люблю тебя, Мари, – прошептал он, выдохнув эти слова из своего сердца. – Я никого не любил так, как тебя…
Дни, последовавшие вслед за этим, были днями, полными страстной, исступленной любви, пережитыми в обыкновенной гостинице, затерявшейся в городе, охваченном безумием революционной горячки. Иногда они выходили на улицу просто ради удовольствия побродить по городу, взявшись за руки, где-нибудь перекусить или поесть мороженого у Годэ на бульваре Тампль, прислушиваясь к воинственным отголоскам оркестра, который пытался заглушить звук скрипки трубами и барабанами, или прогуливались в садах Пале-Рояля, этого клокочущего кратера, где обычно заканчивался путь всех манифестаций – и серьезных, и шутовских. Здесь упражнялись воинственные роты Национальной гвардии: треуголки и униформа смешивались со светлыми платьями девушек. Но чувствовалось, что пламя войны разгорается. Уже было объявлено, что «отечество в опасности», и на перекрестках устанавливали трехцветные подмостки, откуда девушки и юноши агитировали противопоставить все свои силы, мужество и отвагу австрийским и немецким захватчикам, а также эмигрантам. На улицах братались, обнимались, горланили песни и даже слишком много пили, поэтому двое влюбленных, быстро устав от этого шума, стремились поскорее вернуться в прохладную тень своей комнаты, чтобы там любить друг друга…
Каждое утро Мари-Дус приезжала в тот час, когда во дворе просыпалась жизнь: шумели люди, грохотали дилижансы, выезжая в Криэль или Жизор. Она быстро поднималась по лестнице, наверху Гийом уже ждал ее. После первых поцелуев они завтракали, обмениваясь последними новостями. Платье и юбки Мари уже слетали с нее, стоило ей только переступить порог…
В конце дня Гийом, опасаясь, как бы с ней не случилось по дороге каких-нибудь неприятностей, провожал свою подругу до самого дома и оставался под окнами, вложив ногу в стремя, до тех пор пока за ней не закрывали дверь. После этого он возвращался к себе, а нередко присоединялся к Жозефу Энгулю и Лекульте, чтобы поужинать в ресторане, лишь бы поскорее пробежали часы, которые отделяли его от возвращения Мари-Дус…
Как-то утром – это было 24 июля – он ждал ее как всегда, но напрасно. Тогда он понял, что счастливое время прошло. Но слабая надежда еще теплилась в нем – может быть, какое-нибудь случайное событие задержало ее? Целый день он оставался в своей комнате, но она так и не появилась. Но пришла ее маленькая служанка, которая почему-то очень боялась его, и принесла записку – маленький клочок бумаги, на котором было совсем немного слов, но они жгли огнем: «Прощай. Не забудь меня… Мари».
Гийом понял, что пришло время уезжать. Он спокойно собрал свой багаж, написал два письма: одно – Жозефу Энгулю, другое – Жану-Жаку Лекульте. Затем попросил, чтобы ему дали счет. Была среда, и дилижанс на Валонь отбывал на следующий день в два часа дня, так же как и в пятницу и в субботу. Но как только Гийом подумал, что опять предстоит несколько дней подряд трястись в закрытом ящике на колесах по ухабистым дорогам в компании малосимпатичных людей, ему стало тошно. Он попросил, чтобы к завтрашнему утру ему приготовили почтовую лошадь. Конечно, за долгий путь верхом он больше устанет, чем в дилижансе, и тем не менее он решил, что ехать таким образом будет предпочтительнее, – ведь он окажется один на дороге, один со своей лошадью и воспоминаниями о навеки потерянной Мари-Дус. В ночь накануне отъезда, однако, он крепко спал.
К вечеру десятого дня пути на фоне мрачного сумеречного неба вдали показалась большая крыша Тринадцати Ветров, окруженная зелеными кронами столетних деревьев. Тоненькая струйка дыма поднималась, по всей вероятности, из кухонной трубы; неплохо было бы очутиться сейчас за столом перед тарелкой супа, рядом с заботливой Клеманс Белек. Именно о ней, как оказалось, он подумал в первую очередь, о ее радушной приветливости, доброте, о значительной доле нормандского здравого смысла в ее рассуждениях. Его лучшие и самые теплые семейные воспоминания были о том, как, сидя за большим столом, Гийом наблюдал, как Элизабет и Адам с кусочком хлеба в руках, взобравшись, словно воробышки, на камень у очага, внимательно следят за колдовскими действиями Клеманс вокруг плиты. И это были живительные воспоминания для больной души и усталого тела…
Если силуэт Агнес и возникал случайно в его памяти, он старался его прогнать. И не потому, что он узнал о ее неверности. Со времени отъезда у него было достаточно времени, чтобы проанализировать свои чувства: ранено его мужское самолюбие, задета гордость, но сердце его молчит. Оно целиком заполнено Мари и не знает, как поступить с Агнес. Теперь уже наступила его очередь твердо предложить ей вести благопристойную жизнь, достойную их детей и имени, которое она носит. Она не посмеет больше бегать по дорогам и валяться в пыли и опавших листьях, как какая-нибудь цыганка, иначе он будет вынужден закрыть ее в комнате на замок! В общем, Гийом относился равнодушно к ее устремлениям, но в настоящее время главное – представить Тринадцать Ветров счастливым домом ради подрастающего поколения.
Ему не удалось выпытать у Энгуля имя любовника, но он собирался разузнать его сам, чтобы прекратить отношения с тем, кто волей или неволей оказался любовником его жены. Поскольку Гийом сам только что потерял свою единственную возможность быть счастливым, он не желал оставлять и для Агнес малейший шанс для этого; можно, конечно, подумать, что он при этом действовал под влиянием жестокого эгоизма, но это был естественный эгоизм. Что касается Адель Амель, злого гения их семьи, то ей очень скоро предстоит узнать, что такое месть Тремэна…
Немного воспрянувший, Гийом, подъезжая к дому, нос к носу столкнулся с Пьером Аннеброном, который как раз выходил из него. При виде Тремэна лицо доктора озарилось, и он от облегчения вздохнул так глубоко, что это могло бы заставить полечь овес в полях:
– Ну, наконец и ты!.. Слава Богу! Ты получил письмо Потантена?
– Я никаких писем не получал. А что тут происходит? Кто-нибудь болен?
– Да, твоя маленькая Элизабет, но я уверяю тебя, это не опасно… Она так скучала, что Белина и Дагэ решили отвести детей на Сэру, где в заводях водятся раки. Ты сам знаешь, насколько трудно бывает сладить с твоей дочерью. Так вот, она вошла в воду и поплыла по реке. После купания она замерзла и на обратном пути простудилась так, что нам пришлось поволноваться за нее, Гийом! Но сейчас, я говорю тебе точно, опасности нет никакой. Мадам де Варанвиль расскажет тебе остальное…
– Мадам де Варанвиль? Но почему? А моя жена…
– Агнес уехала… Уже почти две недели! Об этом она тебе тоже расскажет…
И вдруг он побежал к своей лошади, которая дожидалась его на привязи у дерева, вскочил в седло и ускакал, не обернувшись и не добавив больше ни слова. Глядя на его удаляющуюся согнутую спину, Гийом готов был поклясться, что видел слезы в его глазах – слезы, которые, возможно, являлись ответом на многие вопросы…
Роза в самом деле была у них дома, и ее присутствие произвело на Гийома, как всегда, успокаивающее воздействие. Сидя у изголовья кроватки задремавшей Элизабет, она держала в руках раскрытую книгу со сказками, которую, видимо, только что читала вслух, чтобы помочь уснуть малышке. Но, увидев вошедшего Гийома, она отложила ее в сторону, пошла быстрым шагом ему навстречу, раскрыв объятия, молча обняла и увлекла его из комнаты:
– Будет лучше, если мы не станем ее будить. Во время болезни ей так трудно бывает заснуть, бедняжке: ее мучают кошмары…
– Но, Роза, как получилось, что вам приходится ухаживать за ней, когда у вас самой столько неотложных дел?
– У нас все в порядке дома, по крайней мере сейчас, поэтому, когда Потантен пришел и рассказал, что случилось с Элизабет, я тут же собралась и приехала. Феликс одобрил мое решение. Мы не можем не помочь вам в подобных обстоятельствах…
– Вы знали об отъезде Агнес?
– Да, она написала мне. И вам, конечно, тоже. В вашей комнате вас ждет письмо. О, Гийом, она ведет себя как сумасшедшая…
– Это не то слово, которое ей подходит! Скорее непредсказуемая, сумасбродная, эгоистичная, спесивая, к тому же она оказалась совершенно не способной выполнять свои материнские обязанности и хранить домашний очаг, – это так! Куда она уехала?
– Судя по всему, в Париж. Она писала мне, что больше не в силах терпеть тот буржуазный образ жизни, который вы навязали ей, что она мечтает остаться верной своему благородному происхождению, что дворянская честь для нее превыше всего и что желание быть достойной предков заставляет ее посвятить себя делу защиты монархии… Поэтому, когда я говорю, что она сошла с ума, мне кажется, что я права. Но, черт побери! Она все-таки любит вас!
Гийом усмехнулся, услышав эти слова. Это было не в первый раз, но всегда свидетельствовало о большой путаницы в мыслях бывшей мадемуазель де Монтандр.
– Она любила меня, и я тоже – я любил ее. – Гийомпожал плечами. – Во всяком случае, мы так думали друг о друге. Правильнее сказать, что наш брак не имел шансов на успех, Роза. Слишком поспешный, слишком чувственный… и потом, мы так мало друг друга знали!
– И то, что вы любили другую! – сказала Роза сурово. – Вы поступили непорядочно, Гийом!
– Это не так, мне кажется. Кто же мог подумать, что детское увлечение после стольких лет разлуки сможет опять возгореться с такой силой, так расцвести… Как только я понял это, я сделал все, чтобы защитить Агнес. И если мне не удалось добиться этого, то только потому, что я, как дурак, пренебрег необходимостью остерегаться людей. И в то же время Агнес все хуже и хуже переносила то, что в письме к вам она назвала буржуазным образом жизни. Она чувствовала, что жизнь ее пуста, неинтересна, недостойна ее знатного происхождения, что ее предки отреклись от нее…
– Какие? Этот разбойник де Нервиль, который был никем для нее, и которого она ненавидела настолько, что решилась разрушить до основания родовой замок?
– Я не уверен, что она потом не раскаивалась в этом. Представьте, что он происходил от древнейших герцогских фамилий, некоторые из потомков которых стали впоследствии королями. Вспомните, как она лелеяла мечту дать нашим детям свою фамилию в сочетании с моей, чтобы иметь возможность подчеркнуть их происхождение, то, в чем я ей отказывал…
– Я знаю, хотя она и не говорила мне об этом!
– Моя мать для нее ничего не значила – простая крестьянка!.. Роза, не могли бы вы приказать, чтобы мне принесли что-нибудь теплое? Я совершенно разбит от усталости. После этой дороги я чувствую себя, как старая кляча, на которой возили дрова из леса… Пойду поищу ее письмо…
– Вы должны прочитать его в одиночестве! Я, кстати, попрошу Дагэ, чтобы он отвез меня в Варанвиль. Здесь я вам больше не нужна, а моя крестница будет счастлива, когда проснется и увидит своего папочку! И потом… я думаю, Феликс тоже обрадуется моему возвращению.
– Вот что получается, когда слишком привязан к своим друзьям, моя дорогая Роза! Начинаешь мало-помалу корыстно злоупотреблять их доверием. Завтра я буду рад приехать повидать вас обоих. Я хочу о многом с вами поговорить, точнее, исповедоваться перед вами…
– Меня удивит, если вам будет отказано в отпущении грехов, но… позвольте мне еще один вопрос: собираетесь ли вы отправляться на поиски Агнес?
– И еще раз бросить детей? Если даже дети не могут задержать их мать, то у меня нет никаких оснований следовать вслед за ней. Я не понимаю, какой бес в нее вселился, что вынудило ее уехать, но она сама выбрала свою участь, и у меня нет намерений ей в этом противостоять…
– Говорят, в Париже становится опасно?..
– Могу вас уверить, что там можно вести сейчас очень приятную жизнь. Не волнуйтесь, Роза! Я совершенно уверен, что Агнес прекрасно знает, что делает…
– Может, она только ищет способ, чтобы вас напугать?
– В таком случае, когда она вернется, дверь будет открыта.
– И вы примете ее? Это правда?
– Разве я когда-нибудь обманывал вас? Вы ведь в какой-то степени – моя совесть! Я уверяю вас, что мадам Тремэн может занять свое место, как будто ничего и не случалось. Возможно, нам и предстоит серьезное объяснение и выяснение отношений, но нам так многое нужно простить друг другу, что иначе просто не может быть…
Из письма Агнес Гийом ничего нового не узнал, за исключением того, что молодая женщина была очень взволнована миссией Сэн-Совера:
«..Я стремлюсь присоединиться к моему отцу и к другим людям нашего круга, решившим посвятить себя тому, что всегда было смыслом нашего существования: службе королю. В этом мы никогда не были и не будем согласны с вами. Это не ваша ошибка, но и не моя, и вы должны понять, что после стольких лет, проведенных мною под гнетом чужих законов и чужой воли, я испытываю потребность самой распоряжаться своей жизнью.
Дети предпочитают вас, и отрицать это бесполезно, онине нуждаются в матери, к которой привязаны меньше, чем к Потантену или Клеманс. Я принесу больше пользы их будущему там, куда направляюсь. Я нужна своему отцу, хотя он сам и не сказал бы мне об этом, но я хочу ему доказать, что его дочь достойна его также, как достойна своего происхождения.
В случае, если вы все-таки будете беспокоиться обо мне, хочу вас утешить: со мной едет Габриэль, он будет помогать мне. Вы сами знаете, насколько он мне предан. Еще одна деталь, – и надеюсь, что вы не расцените это плохо, – я беру с собой драгоценности, когда-то подаренные вами, и некоторые вещи, которые дороги мне и которые, возможно, послужат более достойному делу, нежели, оставшись здесь, будут ласкать ваш взор. АГНЕС…»
Ниже было приписано:
«Я сомневаюсь, что вы целиком и полностью разделяете мои взгляды, Гийом, но когда после нашей победы все станет на свои места, я уверена, вы будете рады величию, которое вновь вернется в Тринадцать Ветров…»
Гийом был слишком усталым, чтобы поддаться гневу, который зародился в нем, как только он прочитал это бессмысленное письмо. Все обстояло хуже, чем предполагала Роза! Здравый смысл покинул Агнес. Как слепая, она безрассудно бросилась в эту глупую авантюру. Каждое слово в письме было оскорбительно для ее мужа, подчеркивая огромную социальную пропасть, которая их разделяла. Более чем раньше она представляла собой аристократку, а он – ничтожного простолюдина, удачно женившегося и воспользовавшегося ее заблуждением! Это было просто неслыханно, поразительно, ошеломляюще! От этого можно было… умереть со смеху!
Такое письмо вполне мог бы написать в свое время какой-нибудь крестоносец, отправляясь в поход на Святую Землю! Для этого ему не хватало всего лишь ключа от пояса целомудрия и рекомендаций по использованию письма после прочтения!
– А, пусть идет хоть к дьяволу! – воскликнул Гийом, рухнув на кровать, не имея сил даже снять сапоги.– И пусть там и остается! Мы, мужики неотесанные, тут не пропадем!
Успокоенный этим заключением, он закрыл глаза и уснул.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Изгнанник - Бенцони Жюльетта



Романы Бенцони дотягивают только до семерки, всегда чего-то не хватает.
Изгнанник - Бенцони ЖюльеттаМилена
27.08.2014, 14.25








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100