Читать онлайн Изгнанник, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава XI СТОЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Изгнанник - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.8 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Изгнанник - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Изгнанник - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Изгнанник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава XI СТОЛЕТНИЙ ЮБИЛЕЙ

В Сен-Васте в апреле 1792 года старая Симона Амель, мать Адриана и Адель, умерла, разбитая параличом, в своем доме на солончаке, где дети бросили ее в одиночестве. Предпочитая бурную жизнь с этими одержимыми в Валони, где они занялись грабежом мирных жителей, преимущественно знатных, близнецы больше не находили времени приехать проведать свою старую мать, которую и раньше нельзя было назвать приятной по натуре, а возраст и болезни сделали еще более сварливой. Ее нашел рыбак, шедший по дороге в Ревиль, который заметил еще от Лонг-Рив какое-то белое пятно, распростертое на крыльце у распахнутой двери. Почувствовав себя плохо, Симона, должно быть, пыталась кого-нибудь позвать на помощь. Но смерть настигла ее в тот момент, когда она выходила из дома.
Рыбак забил тревогу. Соседи подняли тело в промокшей рубашке (всю ночь шел дождь), принесли в дом и приступили к последнему омовению, согласно всем правилам, предписывающим особое обращение с покойниками.
Одна из соседок, Бастьен Кобрийер, муж которой был «в плавании» и которая привыкла жить одна, склонив голову набок, заметила, что это занятие по обычаю должно выпадать на долю дочери, так же как и продолжение церемонии, которая включает в себя: бессонную ночь при свечах у смертного одра покойницы, организацию похорон и поминок, поиски кюре, «который не присягал», – а теперь это было не просто! – и все другое по этому случаю, и добавила, что следует предупредить Адель. Это предложение, однако, вызвало всеобщее возмущение: новый образ жизни этой девицы вызывал скорее отвращение, чем сострадание к ней у этих женщин, живших в ладу со строгой моралью, привыкшим к . трудностям бытия, особенно в это неспокойное время. То, что дочка Амель имела любовника – или десять, – ничего не изменяло в представлении о ней: подумаешь, какое дело! Кстати, все знали, что мадам Тремэн, когда-то так хорошо к ней относившаяся, теперь выгнала ее из своего дома.
Мнение мужчин несколько расходилось с предположениями женщин.
– Нужно поставить в известность по крайней мере Адриана! – предложил Жан Калас, главный рыбак. – Кактолько он узнает, что его наследство никто не охраняет, он разозлится, а теперь, когда он у власти, то может посчитать нас за врагов.
– Обязательно нужно послать в Тринадцать Ветров! – сказал Мишель Кантэн. – Хочешь – не хочешь, а все-таки она тетка Гийому. Я прекрасно знаю, что она здорово перед ним виновата, но он такой человек, который простил бы ее перед смертью. Бедная покойница, ведь никого из родных рядом! Это грустно! Я туда схожу!
– Лучше тебе сходить в Валонь!
– Нет, пусть лучше это сделает кто-нибудь другой. Пошлите мальчишку Кло с устрицами!
– Как будто ты не знаешь, что он больше не хочет туда ходить! Он боится, говорит, что там стало опасно…
В самом деле, именно Тремэн и взял на себя все заботы. Молодой Кантэн был прав: уважение к смерти пересилило злопамятство. И потом, хотя он сурово осудил близнецов, но предстоящий путь в несколько лье верхом на лошади уже не был для него неприятным и непреодолимым. Теперь он уже без труда садился на лошадь, и их бурные отношения с молодым Сахибом, сыном Али, становились иногда даже рискованными, что вызывало озноб у Проспера Дагэ и сильное беспокойство у Потантена: неудачное падение могло отправить Тремэна в могилу, и на этот раз уже окончательно.
Тем не менее для этого путешествия он выбрал Траяна, одного из самых крепких коней, но не самого роскошного с виду: не стоило разжигать зависть у новых сеньоров в городе.
Как только Гийом объявил о своем отъезде, Агнес, разумеется, выразила свое недовольство.
– Ну вот, вы уже становитесь посыльным для этих оборванцев, – заметила она с издевкой, а Гийому показалось, что его погладили против шерсти.
– Если бы не богатства Жана Валета, я был бы одним из них, – раздраженно ответил он. – Хотя бы один раз в жизни, доставьте мне удовольствие, уважайте мое происхождение! Я устал бесконечно повторять вам это. И потом, если уж хотите знать, признаюсь, я и сам не против того, чтобы посмотреть, как там идут дела. Я знаю, что судя по россказням мадам де Шантелу, там не что иное, как преддверие ада, но так как она рассматривает людей и события не иначе, как между двумя обмороками, мне лучше самому решить, что там на самом деле происходит.
– Не трудитесь искать оправдания! Истина заключается в том, что вам просто нравится самому во все соваться. Просто представить себе не могу, как бы вы обходились, если б остались…
Она вдруг опомнилась и, покраснев, прикусила язык, но Гийом понял:
– Если б остался калекой? Можно подумать, что вы бы сожалели?
– Вы говорите глупости!
– Полагаете? А мне представляется, что я изрек истину: вам бы в тысячу раз было бы предпочтительнее видеть меня инвалидом, прикованным к кровати и целиком в вашей власти. Если это не так, то почему вы отказываетесь снова стать моей женой, как и прежде?
Едва заметно Агнес улыбнулась, по-кошачьи прищурив глаза, и посмотрела на супруга сквозь свои длинные черные ресницы:
– Потому что вы этого пока не заслуживаете! Вы думаете, что я не подозреваю, чем все кончится, если я соглашусь: вы сделаете мне еще одного ребенка, после чего, будучи уверенным во мне, да и в себе самом тоже, начнете опять шататься по притонам!
– Я никогда не шатался по притонам, как вы говорите! – взорвался Тремэн, помрачнев. – Ваше несчастье заключается в том, что вы сами не знаете чего вы хотите.
– Я хочу быть уверенной в вас, и ничего больше!
– В таком случае, вы применяете не тот метод! Кстати, любой метод не смог бы вас удовлетворить, но если хотите, я дам вам совет: не требуйте от меня слишком многого! Пока еще я испытываю влечение к вам. Но это не обязательно будет длиться долго: я терпеть не могу мегер!
Возглас негодования молодой женщины прозвучал одновременно с треском захлопнувшейся двери. Гийом в сердцах толкнул ее своей тростью. Уверенный в том, что на этот раз последнее слово осталось за ним, минуту спустя он верхом на надежной спине Траяна скакал коротким галопом по дороге в Валонь.
В Гран Тюрке он был встречен как мессия. В первый раз они увидели его вновь, и его появление придало оттенок праздничности дому, который был в высшей степени мрачным, впрочем, как и весь город: его покинутые особняки, закрытые на замок, кое-где немногие домочадцы и оставшиеся с ними верные слуги,– рабство больше не признавалось! – онемевшие монастыри, где даже шорох камней под ногами не решался звучать, опустевшие дома, встревоженные жители, в большинстве своем подозрительно и даже враждебно настроенные к «парижскому вздору», – вот таким он стал, город, потерявший свою душу.
«Маленький Версаль», вопреки тому что строения с виду сохраняли свою архитектурную грациозность, стал похож на обычный провинциальный городок, немного ворчливый. Даже влюбленные, казалось, покинули дорогу Мечтаний… Впрочем, Тремэну не составило труда отыскать верный способ выйти на след Адриана Амеля.
– Ищите Бюто, тогда и его найдете, – проворчал трактирщик Леконт, – он идет у него по пятам как тень!
– А где он живет, этот Бюто?
– На улице Потери! Вам будет несложно узнать его дом. Раньше он принадлежал нотариусу, прежде чем перешел к тому проходимцу, но дощечка там еще висит. Если его нет дома, значит, он в Обществе друзей конституции…. или в Трибунале: он занимается почти всем, этот Бюто– он и мировой судья, и прокурор… и черт его знает, кто еще!
– Если его нет, я подожду…
Некоторое время спустя Гийом уже вошел в небольшой уютный домик, в котором приятно пахло чистым вощеным полом, поленьями, приготовленными для камина, но совершенно отсутствовал запах революции. Женщина, впустившая его в дом, с очень серьезным видом сказала ему:
– Граждане ушли проводить обыск, но меня удивляет, что их до сих пор нет. Если хотите, запаситесь терпением и подождите в салоне…
И, открыв посетителю дверь, впустила его в комнату, где со вкусом подобранная обстановка старательно поддерживалась в чистоте. Однако, увидев некоторые предметы интерьера, Гийом чуть не задохнулся от охватившего его волнения: у стены прямо перед ним стоял роскошный комод, на котором блестели серебряные подсвечники, а над ними висел портрет человека, смотревшего насмешливо, но по-доброму, как будто бы он заметил его изумление. Это был д'Эймар Фредерик дю Мулэн, в свое время кавалер Мальтийского ордена и родной дядя этого Теофила Рено дю Мулэна, который передал по наследству Овеньер матери Мари-Дус.
Мысль о случайном сходстве сразу была отброшена Гийомом: это был именно тот портрет – немного потемневший от времени, в той же раме, на позолоте которой кое-где виднелись розовые царапины. Вокруг портрета на стене висело начищенное до блеска то же самое оружие. Маленький столик для письма стоял рядом, и он тоже…
Глядя на эту непостижимую, наглую профанацию, Тремэн почувствовал, как кровь хлынула к его лицу и оно сделалось красным. Что могло произойти со столь любимой им женщиной, чтобы эти вещи, мебель оказались собранными у этого прощелыги Бюто? Может быть, что-то ужасное? Без сомнения, да! Но если это ничтожество осмелилось причинить ей вред…
Гийом продолжал вглядываться в портрет, когда услышал позади скрип паркета под тяжелыми шагами. За его спиной раздался гулкий голос, привыкший чеканить слова, – бывший нотариус, Бюто был хорошим оратором и часто срывал аплодисменты на народных собраниях:
– Тебе понравилась эта картина, гражданин? Она, конечно, не представляет собой большой ценности, но мне кажется, что тут она смотрится…
Первый раз в жизни Тремэн услышал, как какой-то незнакомец называет его «гражданином» и обращается к нему на «ты». Гийом не смог оценить ситуацию: он уже был взбешен, а такое обращение ему не понравилось, С высокомерием, которое порадовало бы Агнес, он презрительно бросил:
– «Ты»? Разве мы когда-нибудь пили вместе? Мне почему-то кажется, месье, что я никогда вас раньше не видел. Может быть, меня подводит память?
Бывший нотариус – маленький человечек, распухший от обжорства, чье лживое китайское личико никак не гармонировало с его голосом, – неодобрительно проскрипел:
– Тсс! Тсс!.. Это плохо, гражданин! Такие слова теперь недопустимы! Они были хороши для эпохи рабства.
– Для бывшего раба ты неплохо выглядишь! Тогда скажи-ка мне, добрый человек, откуда ты украл этот портрет, это оружие, этот комод?
Трость с серебряным наконечником – где, кстати, был спрятан острый клинок! – начинала воинственно дрожать в руках посетителя, что не ускользнуло от взгляда Шарля-Франсуа Бюто. Он видел Тремэна только издалека, но никогда не был знаком с ним близко. Зато теперь он показался ему гораздо более внушительным, особенно если смотреть на него глазами человека, для которого собственная шкура – самое дорогое богатство: высокий рост, резко очерченные черты лица, искрящийся от злобы взгляд диких глаз – решительно, в его облике не было ничего успокаивающего. Тогда, обуздав свой собственный гнев, Бюто заставил себя произнести примирительным тоном:
– У тебя, решительно, какие-то странные мысли, гражданин! Зачем мне нужно красть то, что гораздо проще купить?
– Купить? Эти предметы никогда не были предназначены для продажи. Они принадлежат одной женщине из моей семьи, точнее, моей свояченице, и если бы она решила от них избавиться, заранее поставила бы меня в известность…
– Возможно! Тем не менее это так! Мы говорим, мне кажется, об одной и той же особе: прекрасная англичанка, которая жила в скромном домике на окраине Порт-Бай?
– Да, это так, – подтвердил Гийом и добавил:
– Я думаю, что ты проник к ней с целью сделать один из твоих обысков, которыми ты так прославился, не так ли?
– Порт-Бай находится не под моей юрисдикцией, – удрученно сказал Бюто, как будто ему только что нанесли смертельную обиду. – Было бы лучше, если бы ты поверил мне, гражданин, но я вижу, что ты очень взволнован, и поэтому постараюсь объясниться. Месяцев шесть-семь тому назад мой собрат из Сэн-Совер-ле-Виконт, который знает мою страсть к старине, рассказал мне об этой… даме, – он вовремя догадался, что употребление слова «гражданка» по отношению к леди Тримэйн может привести к катастрофе, – которая перед возвращением к себе домой вместе с ребенком нуждалась в деньгах, ради чего и решила продать кое-что из своей мебели. Я к ней поехал и купил все это. Вот видишь, все очень просто, если спокойно объяснить.
Несмотря на это, Гийом продолжал расспросы:
– У нее было все в порядке?
Бюто пожал своими пухленькими плечами и сострадательным тоном ответил:
– Как может быть все в порядке, если она была в трауре и оплакивала кого-то? Видимо, ей пришлось пролить много слез, и мне было очень жаль ее. Я был готов предложить ей свои услуги, но она была не одна: с ней был огромный англичанин… милорд, вместе с которым она готовилась к отъезду. Человек еще молодой, очень хорош собой и, судя по всему, очень близко с ней связан…
Его слова как громом поразили Гийома, но он не подал виду и холодным, но ровным голосом спросил:
– Дом тоже был продан?
– Нет. Эта дама сказала, что хочет оставить его для сына.
– Как могло случиться так, что Перье, которые находились с ними, там больше не живут?
– Ты слишком многого от меня хочешь!.. Тем не менее, кажется, я слышал что-то вроде того, что эти люди больше не хотели там оставаться после их отъезда, но куда они исчезли, я не знаю. Будут еще вопросы?
Появление Адриана, который, запыхавшись, вбежал в комнату, словно щенок, разыскавший наконец своего хозяина, избавил Тремэна от ответа. Брат Адели продолжал одеваться согласно последнему писку парижской революционной моды, но на этот раз шляпа с пером была заменена на фригийский колпак, нисколько не украшавший своего обладателя. Увидав посетителя, Адриан засмеялся своим трескучим смехом:
– Посмотрите-ка! Вот и кузен Гийом!.. А ты зачем сюда пришел, хромой?
Не обращая внимания на оскорбление, Тремэн взирал на громилу, как если бы он был мусором, оставленным небрежным уборщиком:
– Признаюсь, не могу понять, какое удовольствие ты получаешь, разделяя компанию с этим индивидуумом! – сказал он, обращаясь к Бюто. – Что касается тебя, Адриан, можешь быть доволен: мне пришлось потревожиться из-за тебя. Я приехал, чтобы сказать тебе, что твоя мать умерла и что вам следует вернуться в Сен-Васт, тебе и твоей сестре, если вы хотите, чтобы на похоронах хоть кто-то присутствовал…
Не желая вдаваться в подробности, Гийом направился к двери, но, когда он был уже на пороге, Бюто остановил его:
– Одну минуту, гражданин Тремэн! Ты ведь богатый землевладелец, мне кажется?
– В самом деле, у меня есть земля.
– А также и лошади? Ты не можешь не знать, я думаю, что эта толстая свинья из Тюильри, которая все-таки подписала новую конституцию, после того как заставила так долго себя просить, продолжает поддерживать тайные отношения с иностранцами, чьи войска теперь рвутся в бой у наших границ.
Оскорбление, нанесенное Луи XVI, возмутило Гийома, хотя он и не был ярым роялистом.
– Нельзя требовать от пленного, чтобы он не пытался открыть двери своей тюрьмы. Если твои приятели так обошлись с королем, невзирая на уважение, которым он располагает по праву, то дело не в этом.
– Можешь думать что хочешь… по крайней мере до определенного времени. Но нужно только, чтобы ты выполнил свой долг и помог народу себя защитить. Ты поступишь правильно, если позволишь мне взять твоих лошадей…
– Не рассчитывайте на это! – прервал его Гийом.– Я дам вам денег, чтобы вы их купили, но своих я вам не отдам: это все равно, что вырвать сердце у тех, кто ими занимается.
–У них не будет повода грустить, – мерзко улыбнулся Бюто, – потому что мы их тоже заберем. Вместе с лошадьми. Нации нужны солдаты…
Взбешенный, Тремэн подумал, что будет лучше, если он сдержится, и вышел, не сказав больше ни слова. Отказавшись от мысли провести ночь в Гран Тюрке, как он предполагал сделать раньше, Гийом возвратился в Тринадцать Ветров и сразу предупредил Дагэ:
– Это не простая угроза. Эти мерзавцы хотят разграбить нашу конюшню да еще забрать наших ребят, – сказал он.
– Их можно ждать со дня на день. – Дагэ пожал плечами. – Я и сам намеревался с вами об этом поговорить. Если оказать им сопротивление, они способны поджечь все вокруг.
– В любом случае, ни Сахиб, ни Брийер им не достанутся! Я бы предпочел пустить им пулю в лоб!
– Не надо так сильно переживать! Месье Феликс приезжал сегодня днем, и мы как раз об этом говорили. Он ведь тоже обеспокоен. Перед рассветом я собираюсь отвезти лошадей на ферму в Шантелу, где эти воры уже побывали. Это позволит нам выиграть время, что немаловажно, когда имеешь дело с этими громилами. Остается надеяться, что их время не продлится долго!
– Но они увидят пустые стойла!
– Пустыми они будут недолго. На обратном пути я куплю двух лошадей у Легрэна в Виселе. Так как эти головорезы собираются и у него их реквизировать, то он будет рад выручить за них хоть деньги!
– Я дам тебе необходимую сумму. А что будет с нашими? Что можно для них сделать?
– Здесь только Бог может помочь, месье Гийом, – сказал Дагэ, перекрестившись. – Нам остается только вручить их Его заботам!
– А как мы можем их оснастить в дорогу? Зимы у нас не холодные, но зима есть зима, и особенно на востоке.
Однако Бюто не торопился осуществить свою угрозу, возможно, чтобы заставить Тремэна думать, что он произвел на него впечатление, и вызвать тем самым ложные мысли о безопасности. Тогда как похороны Симоны Амель оказались не простым делом из-за проблем, связанных с поисками священника.
Несмотря на свой дурной характер, мать близнецов была доброй христианкой, впрочем, как и все в этих местах. Но так случилось, что кюре из Сен-Васта, месье Бидо, который заменил на этом месте месье де Фольвиля, только что эмигрировал, повинуясь настоятельным просьбам своей паствы, обеспокоенной судьбой этого человека твердой веры, – он предпочел бы отрубить себе обе руки, но не присягать Учредительному собранию. Что касается его молодого викария, то продавщица рыбы Тереза Пине прятала его у себя уже больше недели, опасаясь одного из обысков, которые становились все чаще. Потом она посадила его в одну из своих больших плетеных корзин, которые использовала обычно для того, чтобы отвезти свой товар на рынок. Так она и свезла его на рынок в Валони, а потом переправила на ферму Монтегю. Это была вынужденная мера предосторожности. Среди жителей, враждебно настроенных к новым декретам, попадались, хоть и не часто, такие паршивые овцы из стада, которые всегда смотрят косо на своего соседа и всегда готовы своим длинным языком разболтать, а то и предать своего ближнего ради выгоды.
Так или иначе, но можно было договориться с одним из двух присягнувших священников из замка Дюресю или с кюре из Ревиля, укрывшимся в Ургэ, чтобы они провели скромную церемонию в доме Бода в его риге в конце улицы Помьер. В последнее время там собирались верные прихожане после закрытия церкви, но никто не осмелился говорить об этом с Адрианом, который, кстати, принял такое решение: отпевание будет проводить новый кюре из Ридовиля.
Этот «присягнувший» священник по имени Нодо, вынужденный наследник месье Левасер, имел отвратительную репутацию. Поговаривали, что он живет со своей служанкой, что у нее есть от него ребенок, что он пьет как сапожник и что у него неблагонадежные взгляды…
В результате только несколько старых сплетниц, эдакие очень доброжелательные, но злые языки, и еще те, которые опасались, как бы их мужчин не забрали в рекруты, помогали Адриану, пока Нодо читал мессу, и сопровождали тело до кладбища. Там им на смену пришли из кабака приятели Адриана, с которыми он имел привычку проводить время, а также несколько членов Общественного совета, не решившиеся воздержаться от церемонии, но про себя все время задававшие себе вопрос: что на них нашло тогда, в девяностом, что они приняли к себе этого шелудивого, у которого под красным колпаком на синюшном лице не светилось ни одной одобрительной мысли? Адель так и не появилась, не имея никакого желания представать перед добропорядочными женщинами селения. Разумеется, из Тринадцати Ветров тоже никто не пришел. Гийом, предупредив Адриана, решил, что он уже достаточно сделал для семьи Амель. В тот момент, когда гроб с телом Симоны опускали в землю, он стоял, преклонив колени, у могилы своей матери Матильды, так долго лишенной христианского погребения из-за клеветы этой женщины.
Посчитав себя глубоко оскорбленным, Адриан решил отомстить: двумя днями позже явилась банда «патриотов», намереваясь опустошить конюшни Тремэна и забрать у него всех слуг мужского пола, чтобы отдать их в рекруты в Национальную гвардию. О республике вопрос пока не стоял, хотя наиболее активные настойчиво требовали ее введения. Но для того чтобы бороться с австрийскими силами, а также с прусскими войсками, выступавшими как союзники принца Конде, которому недавно присвоили титул герцога де Брунсвик, генерал-аншеф, страна, как было сказано, нуждается в своих сыновьях, даже в тех, кто не согласен с этим, и она их получит.
Зерно было редко и дорого, оголтелая спекуляция развернулась повсюду, и если в Париже в первые месяцы 1792 года салоны и продолжали жить своей приятной, обычной великосветской жизнью, и театры процветали, то провинция жестоко страдала от скудости и нищеты, и это положение ухудшалось.
В глубокой печали люди из Тринадцати Ветров наблюдали, как отбирают самых молодых из них: это были конюхи – молодой Огюст, парнишка с фермы, и Виктор. Его тетушка Клеманс Белек не могла сдержать рыданий. На стороне хозяина остались только Потантен и Дагэ. Пришлось уволить, заплатив хорошее вознаграждение, также некоторых камеристок. Это тоже была мера предосторожности, лучше было вернуть их в семьи. Из молодого и бойкого отряда молоденьких камеристок осталась только Лизетта, слишком привязанная к дому и к тому же сирота. Муж Жанны Куломб, кормилицы Адама, пришел сам требовать свою жену: он ничего не имел против Тремэнов, скорее наоборот, но было бы лучше, если бы Жанна вернулась домой и занялась своим мужем и своими собственными детьми, которые не меньше других в ней нуждаются, а то злые языки много болтают…
Бедная женщина плакала так, что могла бы разжалобить даже камни: она привязалась к Адаму и душой, и сердцем, правда, не только к нему, но и к размеренному и приятному образу жизни, который она вела в Тринадцати Ветрах. Жизнь на ферме привлекала ее гораздо меньше. В противоположность ей Белина с трудом скрывала свою радость: никакая человеческая сила не смогла бы заставить ее остаться в своей должности. Адам уже скоро должен был догнать Элизабет, ему через несколько месяцев исполнялось два года, поэтому он давно уже начал упрашивать кормилицу прибавить к его рациону добавку из жидкой каши на молоке, так как ее собственная продуктивность уже не удовлетворяла его потребностям.
Отныне они зажили скромно в своем замечательном доме вблизи церкви Ла Пернель, колокола которой молчали уже давно. Старый де Ля Шесниер угас несколькими месяцами раньше, решив, что пора пренебречь своими обязанростами, и покинул также свой дорогой Котантен, оставив его на милость злых сил. Теперь он покоился под тяжелыми плитами церковного клира, куда благоговейно опустили его прах друзья. Все предметы и документы, собранные им за всю его долгую жизнь и касающиеся кораблей де Турвиля, сгоревших под Огю в тот зловещий день в июне 1692 года – де Ля Шесниер питал к этим событиям жгучий интерес! – он передал Гийому, будучи уверенным в том, что тот будет их беречь и относиться в высшей степени уважительно. Каждый год в знаменательный день Ля Шесниер читал заупокойную мессу, а потом вместе с Гийомом он отправлялся к Шэз-дю-Руа
type="note" l:href="#FbAutId_4">4
. На этой скале, согласно легенде (правда, полностью доверять этому было нельзя), восседал король Яков II Английский, обозревая с высоты зловещие события. Он рассчитывал, что, потопив корабли Турвиля, сможет вернуть себе утраченный трон и поэтому спокойно наблюдал за тем, как горят французские корабли. Адмирал вел их к знаменитым верфям Сен-Васта, так как они нуждались в серьезном ремонте после одержанной победы на Барфлере. Англичанин пробормотал всего три слова, но они стоили того, чтобы его имя было навеки проклято всеми честными людьми Котантена и всеми моряками Франции, – «мои доблестные англичане!» – в то время как те (сотня против одного) не торопясь добивали людей из разбитой эскадры.
Старый священник представлял себе этот грандиозный и ужасающий спектакль так, как все происходило в те исторические времена. Ему казалось, что он слышит крики раненых, которых приканчивали на нижней палубы, где размещался лазарет. Гийом со своей стороны представлял себе, как возгораются мачты кораблей, и ненависть к англичанам воспламенялась в нем.
В этом, 1792 году, со времени великой драмы исполнялось сто лет. Поэтому, преклонив колена и вспомнив некоторые молитвы на могиле своего старого друга, Гийом один отправился на ритуальную встречу. Затем при помощи Потантена и Дагэ он оборвал все лилии и розы в своем саду, уложил их в корзины и разместил в коляске. Конюх запряг двух лошадей, купленных у графа Эрве де Токвиль, – его конюшни, достаточно удаленные от алчного взгляда Бюто, еще не пострадали, – взял вожжи, и трое мужчин отправились в порт Сен-Васт. Подъезжая, они уже издалека заметили, что бухта полна рыбацких лодок: так как Тремэн еще накануне объявил о своем намерении, все захотели его сопровождать…
Они выбрали лодку Франсуа Пине, мужа Терезы, которая так ловко умеет прятать священников в корзинах. Но поскольку за ними выстроилась целая флотилия из лодок, они решили раздать часть цветов и этим людям, чьи руки, загрубели от работы, а сердца были преданными и честными. В этот день они тоже пришли отдать дань уважения своим предкам.
Погода была изумительной, море при легком приливе колыхалось спокойно и величественно… Почти все плыли на веслах, и только Франсуа Пине поднял парус, больше для памяти, чем для пользы. Им понадобилось совсем мало времени, чтобы достичь Рюн – перехода между островом Татиу и большой землей. Именно здесь затонул адмиральский корабль.
Подплыв на близкое расстояние, почти касаясь острова, Тремэн приложил рупор к губам и крикнул:
– Месье! В память о месье де Котантен де Турвиля, адмирала Франции, в память о моряках, погибших здесь же, в память о кораблях, напрасно принесенных в жертву! Да будет с ними Бог!
И выхватив два боевых пистолета, которые он носил за поясом, Тремэн разрядил их в голубое небо. В ответ прозвучали приветственные возгласы, раздавшиеся из всех лодок, и, к огромному удивлению всех, форт в Огю и форт в Татиу сделали каждый по одному выстрелу из своих пушек. Затем волны моря покрылись цветами…
Когда волнение немного улеглось, Франсуа Пине заметил с усмешкой:
– Судя по всему, они согласны с нами, эти дряхлые инвалиды из форта. Если сейчас английские пираты ползут к Сен-Маркуфу, что они и делают теперь частенько, они, наверно, спрашивают себя, что это тут происходит?! Отличная пыла мысль, Гийом!
– Скоро придет день когда мы прогоним их с нашего побережья, это точно! Когда наступят лучшие времена, придется заняться ими. А пока поднимем бокалы за здоровье наших моряков в прошлом, настоящем и будущем! Вернувшись в Тринадцать Ветров, Гийом нашел на своем рабочем столе письмо от Жозефа Энгуля… Вот уже несколько месяцев, как он его не видел. Не выдержав долго в Шербурге, где жизнь показалась ему слишком пресной, после того как он жил в Париже, бурлящем сейчас, как колдовское зелье в котле у злой ведьмы, адвокат – кстати, обладающий замечательным свойством не уметь волноваться о завтрашнем дне, – всегда повиновался зову сердца, не слишком заботясь о презренных будничных делах. Любовь – безнадежная, увы! – которую он питал к мадам де Бугенвиль, заставила его посвятить себя защите благополучия молодой женщины, которая, как он прекрасно знал, очень привязана к своему мужу. Флора совершенно никуда не отлучалась из своего замка в Суисн, находившегося в отдалении от всей революционной суеты, и вела там жизнь спокойную, мирную, со своими детьми и мужем, под охраной двух швейцарцев, выпрошенных у короля, и садовников. Впрочем, ее супруг проводил много времени в Париже, откуда он часто отправлялся в Тюильри. Наступившие времена, когда королевская семья была умышленно разобщена, удручали его, и, чтобы отвлечь короля от грустных мыслей он приходил к нему побеседовать о географии, что тот очень любил, так как имел возможность при этом оценить великодушное сердце и обширные научные познания навигатора. Обосновался в гостинице Уайт на улице Пти-Пэр в Париже, где оказалось довольно большое количество англичан и американцев, приехавших созерцать революцию в качестве зрителей, и где Бугенвиль имел много друзей и поэтому часто наведывался. Энгуль следил за мужем своей возлюбленной и время от времени галопом мчался в Суисн,чтобы дать ей отчет о происходящем и утешить ее, – и в награду за это он получал нежный взгляд прекрасных глаз, полный признательности и искреннего расположения, о котором он и мечтал. Разумеется, иногда его приглашали и на ужин… Все ценили его дружбу, а дети – обожали.
Тремэну трудно было понять такой образ жизни, но он исходил из принципа: если его друг счастлив, значит, так и надо, значит, все к лучшему. Адвокат замечательно владел эпистолярным жанром, его письма доносили в Тринадцать Ветров немного парижского воздуха, и это было весьма полезно, чтобы быть в курсе происходящих там событий. Даже Агнес соизволила улыбнуться, читая рассказанный им анекдот, или достоверные слухи, или описание последней моды, или комментарии к популярной пьесе.
Но в этот раз письмо было не для ее глаз, и содержание его произвело на Гийома эффект разорвавшейся бомбы.
После краткого описания политической ситуации и повседневной жизни Жозеф писал следующее: «То, что я собираюсь сейчас тебе поведать, очень серьезно, и временами меня мучают сомнения, стоит ли нарушать мир в твоем доме, так дорого тебе доставшийся. Но я видел, как ты несчастен!.. Поэтому слушай: совершенно случайно я нашел леди Мари. Она, кстати, об этом не знает. Она живет в Париже со своим сыном, Китти и своей подругой Хелен Вильямс. Кроме того, есть один человек, который заботится о ней. Это – англичанин, сэр Кристофер Дойл, мужчина лет пятидесяти, я часто встречаю его в гостинице, куда он приезжает по делам. Но только не подумай, что они оба тут развлекаются. Мари всегда одета в черное, и я предполагаю, что она в трауре по тебе. Я не стал ей представляться, потому что считаю, что тебе самому надо решить, стоит ли ее разубеждать. Она ведет жизнь спокойную и достойную. С другой стороны, этот баронет – приличный человек. Ты бы с этим тоже согласился вопреки ненависти, которую ты питаешь к его соотечественникам. Он выступает в качестве отца или старшего брата, и совершенно очевидно, что он оказывает леди Мари протекцию, в которой она и ее сын очень нуждаются.
Ты упрекал бы меня, если бы я не уведомил тебя об этом, но прошу тебя хорошенько подумать, прежде чем ты примешь какое-либо решение. Если ты захочешь объявиться, то было бы хорошо, чтоб ты смог предложить Мари жить с тобой открыто. На этот случай я предупреждаю тебя, что сейчас в клубах много говорят про новый закон о разводах.
Я помню о слове, которое ты дал своей жене, и о том, что ты не такой человек, чтобы отречься. Но нужно, чтобы и Агнес не злоупотребляла данным тобой обещанием и не насмехалась над тобой. Спроси ее как-нибудь, чем она занималась два-три раза в неделю в лесу около Круа д'Урвиль. Там, к югу от дороги, ведущей в Ла Пернель, есть полуразрушенная башня, где прошлой осенью в малоприятной обстановке она частенько проводила время с одним человеком, имя которого я тебе называть не буду…»
С письмом в руках Гийом опустился в свое любимое кресло и в течение долгого времени сидел, опустив голову на грудь и закрыв глаза. Дрожащими пальцами он скомкал бумагу, но это ничего не могло изменить: каждое слово, выведенное пером Жозефа, жестоко отпечаталось в его сердце, как клеймо от раскаленного железа. Мари-Дус – в Париже, и другой мужчина «оказывает ей протекцию»! Она считает его умершим, и поэтому можно ее простить, но почему так быстро? И что могло дать ей в этом такую уверенность?.. Что касается Агнес и ее любовной связи, то это его ошеломило, но не вызвало никаких чувств, кроме гнева. Но никакого сожаления!.. Теперь он совершенно ясно понял, почему она так упорно отказывалась опять сблизиться с ним. Быть уверенной в нем?.. Какое неслыханное лицемерие! Единственное, что ей было надо, так это держать его на поводке, как дрессированную собачку, оставляя ему надежду на великодушное дарование своего тела под видом кусочка сахара. Веди себя хорошо, маленький Тремэнчик! Будь умницей, и тогда, может быть, тебя соизволят простить за то, что ты «шлялся по притонам»… И он торчал бы здесь в глупом ожидании, в то время как его любимая жена, устав так долго плакать, перекинулась к другому, потому что не могла поступить иначе!.. В таком случае, Бюто не врал ему: проданная мебель, этот англичанин… все это было правдой! Аон, Гийом, как же он не почувствовал, что его обманывают? Мари действительно не была богата, особенно отрезанная от своей семьи, и ему все это было известно. Она в самом деле нуждалась в помощи, и он делал это до того происшествия. Единственной его ошибкой было то, что он почему-то решил, что она уехала в Лондон… Какая неразбериха! Какая глупость, мерзкая путаница!
Мысль о любовнике жены почти не возникала. Раз это не он сам, что самое главное и самое неприятное, то какая разница? Так, призрак без лица, и больше ничего. Невыносимо было думать о том, что мать его детей валялась среди опавших листьев и сухого вереска, в общем, Бог знает, где и как, словно шлюха с большой дороги…
Внезапно он вскочил с кресла и бросился к двери, забыв про трость, не думая, что может поскользнуться на вощенном до блеска паркете в гостиной, подбежал к лестнице, преодолеть которую ему удалось с удивительной быстротой, учитывая его больную ногу. Приближалось время ужина. Агнес, должно быть, сейчас готовится к нему в своей комнате. Несмотря на то, что приходилось терпеть некоторые жизненные лишения, она по-прежнему старалась одеваться с изяществом.
Сидя перед туалетным столиком, Агнес примеривала к своим ушам длинные сережки с жемчужинами в тот момент, когда Гийом распахнул дверь, хотя правильнее было бы сказать, что он ее вышиб.
Она вздрогнула, и улыбка, которую она приготовила, погасла, не успев появиться, когда она увидала в большом зеркале, окантованном бронзовой золоченой рамой, пугающее лицо супруга. Искаженное судорогой гнева, оно в самом деле было ужасно. Он не дал ей времени произнести хоть слово, набросился на нее, схватил за руку, чтобы вырвать из стула, на котором она сидела, потащил к кровати и бросил, как какой-то неодушевленный предмет.
– Раздевайтесь! – приказал он.
Несмотря на страх, обуявший ее, она даже не вскрикнула, но, почувствовав под собой твердую поверхность кровати, вновь обрела уверенность:
– Вы что?.. Сошли с ума? – пробормотала она, но с оттенком презрения, который подхлестнул ярость Тремэна.
– Ни в коем случае! Первый раз я вижу вас такой, какая вы есть: легко доставшаяся дичь, которую можно сделать наспех в придорожной канаве. Итак, я полагаю, что все уже ясно, и намереваюсь переспать с вами, независимо от того, нравится вам это или нет. Раздевайтесь!
– Нет!
Она стала бледна как смерть, но ее серые, почти темные, глаза сверкали бешенством:
– Если уж вы увидели меня такой, какая я есть, то я давно уже поняла, каким вы были всегда: грубиян, мужлан…
Она не успела закончить. Гийом принялся грубо трясти ее и сдирать с нее платье. Агнес пыталась было защититься, но природная сила Тремэна, умноженная гневом, сделала ее бессильной. Он резко срывал с нее одежду, словно медведь, обдирающий кору с дерева, даже не опасаясь ее поцарапать при этом. Когда она оказалась совсем обнаженной, он оставил ее лежать на стеганом одеяле, где она свернулась в комочек в ожидании, когда он бросится на нее, чтобы привести в исполнение свою угрозу, но Гийом на мгновение замер, глядя на белое тело, к которому не испытывал больше никакого влечения. Затем, непроизвольно сложив руки на груди, с удовлетворением воскликнул:
– Ну, вот, дело сделано! – И продолжил скорее вкрадчиво, чем с угрозой: – А сейчас не хотите ли вы мне доверить имя того благородного месье, с которым вы валялись по полу в пыли старой башни? Я был бы рад узнать, кого вы согласны принимать в таких комфортабельных условиях… Итак? Я жду!
Она быстро выпрямилась, как гадюка, которая собирается ужалить, подтянула к себе одеяло и прикрылась им:
– Не рассчитывайте от меня его узнать! Да! Я обманывала вас! Да, у меня есть любовник, но кто показал мне пример? Вы только и думали, чтобы сделать мне ребенка, чтобы скорее к ней вернуться. Подумать только, и я была настолько глупа, чтобы возобновить совместную жизнь с вами!– Вы называете это: возобновить совместную жизнь? Вы только называетесь моей женой….
– Ну и что? Что же вы себе вообразили? Что я поспешу в ваши объятия, как только вы сможете держаться на ногах?
– Во всяком случае, я не думал, что вы будете вести себя, как шлюха, рискуя опозорить этот дом и моих детей…
– Но они также и мои. Я надеюсь, что вы не оспариваете это? Вы ведь им настоящий отец?
– Благословите за это их рыжие волосы! Иначе я вышвырнул бы вас вон в одну минуту.
– Вы бы дошли и до такого?
– Почему бы и нет? Разве не вы показали мне пример?
– Да, это правда. Я… я забыла.
Ее голос вдруг сделался жалобным. Она сидела на кровати, прижав к груди скомканное одеяло. Гийому показалось даже, что в ней что-то надломилось. Он вспомнил вдруг молодую девушку в сером платье; тогда на ужине в Валони она сидела с натянутым видом, и серые глаза ее были такие грустные. Ему стало жалко жену.
– Ну так что? – спросила Агнес после недолгого молчания. – Что вы собираетесь со мной делать?
– Я не знаю, – пожал плечами Гийом. – Хочу я этого или нет, но даже если наш брак не более чем ошибка, мы все-таки связаны друг с другом… Вы дали мне семью, которая так дорога мне… Никогда я не мог себе представить, что все может так произойти…
– Напротив. Вы слишком хорошо себе все представляли, поддерживая второй брак в нескольких лье от этого дома. Думали ли вы обо мне, о наших детях, когда вы и ей сделали одного? У вас такой вид, словно вы не понимаете, что повторяется та же история, но только теперь ваша гордость страдает от мысли, что я отдалась другому!
– Можно подумать, что вы этим горды! Могу я узнать, наконец, о ком идет речь?
– Разумеется, нет! Вы должны удовлетвориться тем, что это – месть. Однако я не вижу причин скрывать от вас, что он сумел снова сделать меня счастливой и что я не жалею ни о чем, скорее наоборот! Это была моя маленькая радость: когда я возвращалась, согретая его ласками, я видела вас – бессильного, прикованного к кровати. Я сгорала от желания сразу же рассказать вам о том, что я только что пережила… со всеми подробностями! Он– один знакомый, которого и вы сумели хорошо оценить…
Тремэн замахнулся, чтобы ударить, разбить это насмешливое лицо, которое осмеливалось торжествовать с таким бесстыдством. Но, сделав над собой огромное усилие, ему все-таки удалось с собой совладать. Его рука опустилась.
– Полагаю, что мы уже все друг другу сказали! – объявил он холодно. – Я еще не знаю, что с нами произойдет. Единственное, что я знаю точно: я не останусь рядом с вами больше ни одного дня! Один раз вы меня уже выгоняли. Сегодня, будьте довольны, я ухожу сам… Я причинил вам боль, и вы отплатили мне тем же. Возможно, это честная война. Тем не менее я считаю, что нам необходимо расстаться. Хотя бы, на некоторое время! Завтра я уезжаю в Париж…
Она отреагировала немедленно:
– Это Жозеф Энгуль вас зовет? Письмо, которое вы сегодня получили от него…
– Возможно.
– Это не ответ.
– Несомненно. Но вы слишком скоро забыли начало нашей… беседы. Теперь не вы задаете вопросы.
Она встала и направилась к комнатке, где были развешаны ее платья, оставляя на полу остатки своей одежды. Проходя мимо зеркала, она на мгновение задержалась и, посмотрев на себя внимательно, осторожно поправила пальчиками жемчужные серьги.
– Какой же вы болван! – вздохнула она. – Подумать только, я была так горда тем, что вы только что сделали около Татиу! Горда настолько, что хотела отметить вместе с вами это событие. Я бы уже вот-вот согласилась воссоединиться с вами, а вы взяли и все испортили! Ну, ладно, поезжайте в Париж, мой дорогой супруг! И тем не менее, – добавила она, став от ревности удивительно проницательной, – не забывайте, что вы дали мне кое-какое слово! И что я вас от него не освобождала…
Разумеется, такое бесстыдство привело в замешательство Тремэна. Он передернул плечами и, повернувшись к ней спиной, пошел к двери, открыл ее, но задержался на пороге.
– Какая плохая у вас память, Агнес! Вы забыли, что вы уже освободили меня от него. При свидетелях, разумеется! Вспомните! Это было в старой башне недалеко от Круа д'Орвиль! Вы больше не в таком положении, чтобы выдвигать свои требования, моя дорогая! На этом я с вами прощаюсь!
На рассвете следующего дня Гийом в сопровождении Дагэ отправился на почтовую станцию в Валонь, чтобы пересесть там в дилижанс, направляющийся в Париж.
Как только он уехал, Агнес сама оседлала другую лошадь, оставшуюся в конюшне, и поскакала во весь опор в направлении Морсалинских холмов. Ее распухшее от слез лицо свидетельствовало о том, что этой ночью она не сомкнула глаз, но это было не так важно: любой ценой ей хотелось поскорее поговорить с Габриэлем, единственным слугой, который всегда оправдывал ее доверие…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Изгнанник - Бенцони Жюльетта



Романы Бенцони дотягивают только до семерки, всегда чего-то не хватает.
Изгнанник - Бенцони ЖюльеттаМилена
27.08.2014, 14.25








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100