Читать онлайн Искушение искушенных, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Одноглазая принцесса в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Искушение искушенных - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.42 (Голосов: 12)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Искушение искушенных - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Искушение искушенных - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Искушение искушенных

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Одноглазая принцесса
(Ана де Мендоса)
(1576 год)

На двадцатом году царствования Филиппа II Мадрид еще не успел освоиться с ролью столичного города, хотя носил этот почетный титул уже шестнадцать лет. Прежде это была небольшая крепость в окружении нескольких крестьянских хижин посреди густого леса, в котором безбоязненно обитали волки и медведи. Но здешний климат оказался живительным, и именно по этой причине король остановил свой выбор на крохотном поселке. Впрочем, даже сейчас, несмотря на десяток дворцов, выросших рядом с деревенскими домами, и редкие административные здания, занятые королевскими чиновниками, которым не слишком-то нравилось жить в подобной пустыне, новая столица еще не соответствовала своему высокому статусу и заметно уступала низвергнутой предшественнице – Вальядолиду. Но Мадрид и в нынешнем своем облике вполне устраивал Филиппа, а обустройством собственной резиденции он занимался уже много лет: примерно в двенадцати лье от города возводился громадный дворец. Король неустанно следил за судьбой своего детища, и в этот холодный мартовский день он устроил наблюдательный пункт на Торре Дорада – самой высокой из башен Алькасара, в котором проживал в последние годы.
Опираясь на зубцы стены, Филипп II разглядывал в длинную подзорную трубу лиловый горизонт сьерры. За его спиной, в нескольких шагах, неподвижно стояли двое мужчин и терпеливо ждали распоряжений монарха. Один из них, более старый, был высок, худ и бледен, с холодными глазами и редкой бахромой седеющих волос, окруживших венчиком громадную тонзуру. Вся его внешность говорила о том, что этого человека следует опасаться. И действительно, кардинал де Мендоса, архиепископ Толедский и Великий Инквизитор, внушал всей Испании почти такой же страх, как сам король. Второй мужчина, уступая прелату в импозантности, значительно превосходил его блеском мужественной и в то же время изящной красоты. Это был государственный секретарь Антонио Перес, который не мог похвастаться благородным происхождением, но благодаря своему уму сумел завоевать доверие короля – заслуга немалая, если принять во внимание характер монарха, подозрительного и жестокого от природы.
В виде исключения сегодня король пребывал в отличном расположении духа. Время от времени он издавал одобрительные восклицания и наконец протянул подзорную трубу кардиналу со словами:
– Строители творят чудеса! Полагаю, скоро мы сможем перебраться в новый дворец со всем двором, дабы жить в столь любезном нашему сердцу покое, предаваясь дорогим воспоминаниям.
Мендоса, в свою очередь, приставил к глазам подзорную трубу. Его взору представилась огромная строительная площадка: на бескрайних просторах выжженной солнцем сьерры Гуадарама, далеко за темной полосой леса, словно каким-то чудом выросли стены из голубовато-серого гранита. Посреди громадного четырехугольника возвышался почти законченный купол церкви: строительство дворца Эскуриал, начатое четырнадцать лет назад, близилось к завершению.
– Прекрасное творение, сир, – сказал кардинал, возвращая монарху подзорную трубу. – Несомненно, оно послужит вящей славе господней и спасению вашей души!
– Более всего я стремлюсь к тому, чтобы за врата его не проникала суета нынешнего века. Здесь мы, насколько возможно, приблизимся к монастырской жизни – единственно достойной в этом бренном мире…
Король не договорил: вновь приставив к своим бледно-голубым глазам подзорную трубу, он увидел длинный кортеж, проходивший в эту минуту через старые ворота Пуэрта дель Соль. Множество вооруженных до зубов всадников окружало носилки знатной особы и прогибающиеся под тяжестью кожаных сундуков повозки; позади следовала целая армия слуг. Во взгляде короля выразился неподдельный интерес, и он вновь повернулся к Мендосе.
– Ведь именно сегодня к нам возвращается сестра вашего Преосвященства? Кажется, я узнал герб принцессы Эболи.
Кардинал вытянул шею и прищурился, чтобы лучше разглядеть кортеж, а затем кивнул.
– В самом деле, это она!
Впервые за весь день король широко улыбнулся и обратился наконец к своему секретарю:
– Антонио, вы немедленно отправитесь во дворец Сильва и поздравите от нашего имени донью Ану с благополучным прибытием. Скажите ей, что мы счастливы видеть ее в Мадриде после столь долгого отсутствия и надеемся, что она в скором времени окажет нам честь своим визитом.
Перес безмолвно поклонился, а Филипп направился к лестнице, напевая себе под нос кантату и поигрывая цепью висевшего у него на груди Ордена Золотого Руна. Казалось, он сбросил гнетущую тяжесть печали и меланхолии, в которой пребывал после смерти своей третьей жены, восхитительной и совсем юной Изабеллы де Валуа. Кардинал и секретарь последовали за ним.
Тем временем знатная путешественница прибыла в свой дворец.
В тридцать шесть лет Ана де Мендоса, овдовевшая три года назад после смерти Руя Гомеса де Сильва, принца Эболи, оставалась очень красивой женщиной. Смуглая и стройная, с правильными чертами и классическим носом, она привлекала взор своими алыми, чуть полноватыми губами и великолепным цветом лица, который еще более подчеркивал тяжелый гофрированный воротник, плотно облегавший точеную шею. Высоко зачесанные волосы обрамляли выпуклый упрямый лоб. Трагическим, но не лишенным очарования контрастом с ее прелестным лицом служила повязка из черной тафты, которая скрывала пустую правую глазницу – следствие несчастного случая, произошедшего в юности. Для любой другой женщины это стало бы искалечившим жизнь уродством, однако донья Ана сумела придать своей печальной тафте вид дополнительного украшения, подчеркивающего изящно изогнутую линию бровей. А единственный глаз казался невероятно большим, блестящим и умным…
Как бы там ни было, донья Ана чувствовала себя счастливой, ибо наконец-то вернулась в Мадрид. Три года она, как и подобает, оплакивала мужа в унылом замке Пастранья, в пятнадцати лье от столицы, соблюдая строжайший траур с постоянно горевшими свечами и бесконечными молитвенными песнопениями – в полном соответствии с неумолимыми законами испанского этикета. Всегда склонная к крайностям по своему страстному характеру, донья Ана даже удалилась на какое-то время в суровый монастырь кармелиток в Пастранье, основанный самой святой Терезой д'Авила. Но надолго она там не задержалась. Ее понятия о монастырской жизни сильно отличались от взглядов воспитанной в старых правилах матери-настоятельницы, которая считала недопустимым, чтобы ее послушница – пусть даже и благодетельница монастыря – свободно принимала у себя в келье родных и друзей. Она намекнула принцессе, что подлинный уход от мира предполагает некоторые ограничения; тем же, кто на это не способен, лучше оставаться в собственном доме. Этот упрек сильно задел донью Ану – она покинула монастырь, хлопнув дверью и заявив, что мать-настоятельница не затянет ее насильно в рай. Возможно, это было сказано слишком хлестко…
Впрочем, король уже в течение многих месяцев извещал принцессу о том, что желает видеть ее при дворе, где она должна занять подобающее ей место, как только истечет срок траура. Вот почему, покинув монастырь, донья Ана воспользовалась первым же предлогом, чтобы вернуться в столицу. Официально она прибыла сюда с целью уладить дела по наследству. Но время слез прошло. Ана де Мендоса вновь хотела жить!
Наблюдая за распаковкой багажа, она обошла все многочисленные комнаты своего дворца, опустевшего после смерти дона Руя Гомеса. Прежде всего следовало устроить детей: донья Ана родила десятерых, и все были живы – настоящий рекорд для того времени! Старшая из дочерей уже была замужем за герцогом Медина Сидония.
Удостоверившись, что с детьми все обстоит благополучно, донья Ана направилась в собственную спальню, где служанки уже начали вынимать из дорожных сундуков ее платья и готовить постель. Она присела на старое кресло, стоявшее в амбразуре окна, и стала рассматривать улицу.
– Как радостно вновь оказаться здесь! – произнесла она со вздохом удовлетворения. – По крайней мере, видишь не только сьерру и колокольню церкви в Пастранье. Мне кажется, за три года город сильно разросся. Что скажешь, Казильда?
Она обращалась к очень смуглой девушке, которая в этот момент энергично встряхивала платье из черной парчи, расшитое гагатом.
Служанка улыбнулась своей госпоже.
– И я так думаю, сеньора. Крепостные стены словно раздвинулись, а лес будто бы отступил. Однако деревьев еще достаточно много, и это приятно.
– Надеюсь, что король не успел истребить всех волков и мы сможем поохотиться. Мне так хочется на охоту! Хотя король, вероятно, меня совсем забыл…
– Это невозможно, сеньора! Даже если бы он захотел, то не смог бы. Ведь ни одной женщине, кроме вашего высочества, не удалось пробудить в нем интерес после смерти королевы Изабеллы. Нынешняя королева очень добра, очень набожна… и очень глупа.
– Не распускай язык!
Негодование принцессы было притворным: по правде говоря, все знали о чувствах, которые питал к ней король. После безвременной кончины своей молодой супруги, случившейся восемь лет назад, Филипп II впал в глубочайшую меланхолию и часами скорбно глядел на ее портрет. Он страстно любил французскую принцессу, которая осветила суровый испанский двор очарованием и красотой, а затем покинула его в самом расцвете лет – в двадцать три года. Филипп искренне оплакивал ее, тогда как смерть двух предыдущих жен – Марии Португальской и англичанки Марии Тюдор – оставила его совершенно равнодушным. Из государственных соображений и в надежде получить нового наследника он еще раз женился на своей собственной племяннице Анне Австрийской, но даже на праздничных свадебных торжествах не снял траура, ибо сердце его Изабелла унесла с собой. Именно в тот день, когда она навеки закрыла глаза, Филипп превратился в того зловещего монарха, каким его знает история.
Некоторое утешение безутешный король находил лишь в принцессе Эболи: веселый нрав, обаяние и насмешливый язык Аны скрашивали его унылое существование. Вскоре она стала ему необходимой. Он призывал ее к себе в любое время ради удовольствия поболтать с ней или послушать, как она смеется. В рамках испанского этикета смех выглядел почти святотатством, но представительница такого знатного рода, как Мендоса, могла себе это позволить. Конечно, донья Ана знала, что король не любит ее по-настоящему, да и сама она не испытывала к нему любви, однако ей льстила та власть, которую она приобрела над ним. Затем смерть Руя Гомеса де Сильва разлучила их, но до нее доходили слухи, будто Филипп II c большим нетерпением ждет возвращения своей ненаглядной принцессы. Теперь предстояло выяснить, что осталось от этого нетерпения…
Донья Ана машинально перевела взгляд на серые башни старого Алькасара, где обитал король. Интересно, как быстро он пришлет к ней посланца? Ему должны были уже доложить о ее приезде.
Словно в ответ на этот безмолвный вопрос дверь спальни распахнулась. На пороге появился паж, который тут же преклонил колено.
– Сеньор дон Антонио Перес, государственный секретарь его величества короля Филиппа, просит ваше высочество уделить ему минуту внимания.
– Пусть войдет! – воскликнула Ана, с трудом скрывая свою радость.
В следующее мгновение Перес низким поклоном приветствовал принцессу, которая одарила его приветливой улыбкой и любезными словами:
– Мы давно с вами не виделись, дон Антонио. Я помню, что до кончины принца вы часто сопровождали короля в наш дом. Мне приятно встретиться с вами вновь.
Она непринужденно улыбалась, испытывая искреннюю радость от свидания со старым знакомым и от сознания своего ослепительного очарования. В эту минуту солнечный луч осветил ее, придав блеск алым губам, густым вьющимся волосам и украшениям на темном платье. Пересу внезапно показалось, будто вся она отлита из чистого золота.
– Я также счастлив увидеть вновь ваше высочество, – сказал он, кланяясь еще ниже. – Будет ли мне позволено заметить, что никогда еще ваше высочество не были столь прекрасны?
Этот государственный муж, познавший все хитрости дипломатии, на сей раз говорил искренне и был явно смущен. Его смятение не ускользнуло от доньи Аны, и она почувствовала себя польщенной. Вполне уверенная в своих чарах, она окинула гостя более внимательным взглядом и увидела, что он красив, изящен… и нравится ей. В свою очередь, слегка смутившись, она предложила ему сесть.
– Что привело вас ко мне, дон Антонио?
– Его величество желает засвидетельствовать вам свое расположение, сеньора. Король надеется, что вы в самое ближайшее время навестите его в Алькасаре. Мне поручено передать вам, что это будет большая радость… большое удовольствие… то есть я хотел сказать…
Он настолько очевидно запутался, что принцесса не смогла сдержать лукавой улыбки.
– Быть может, приказать подать вам что-нибудь, дон Антонио? Вы выглядите очень взволнованным…
– Это правда, сеньора, – серьезно ответил он. – Я очень взволнован, и словами это трудно выразить. Простите меня!
Антонио Перес сумел-таки справиться со своим волнением и, как ни странно, задержался во дворце Сильва бесконечно дольше, чем предполагал он сам и чем могла вообразить донья Ана. Но оба они совершенно не замечали времени, и было уже очень поздно, когда Перес наконец добрался до собственного дома.
Расставшись с ним, принцесса вынуждена была признать, что сердце ее неспокойно.
– Как удивительно, Казильда, – сказала она служанке, которая помогала ей укладываться в постель, – мне показалось, будто я вижу дона Антонио в первый раз. Отчего это?
– Думаю, вашему высочеству прежде просто не приходило в голову как следует разглядеть его. А ведь дон Антонио Перес очень красивый мужчина, сеньора…
Принцесса скользнула под простыню, оперлась локтем о подушку и задумчиво уставилась прямо перед собой.
– Действительно, он очень красивый мужчина… И какой взгляд – просто полыхает огнем!
Казильда засмеялась: будучи давней наперсницей госпожи, она могла позволить себе некоторую фамильярность.
– Неужели у него более обольстительный взгляд, чем у его величества?
– Ты дурочка! Разумеется, намного обольстительнее! У короля фламандские глаза – холодный взгляд северянина. А у дона Антонио настоящий испанский взор: бархат и угли! Разве можно сравнивать?
– Но ваше высочество, мне кажется, сравнивает… Мы пойдем завтра во дворец?
– Конечно!
Казильда удалилась на цыпочках, а донья Ана, оставшись одна, постаралась как можно быстрее изгнать из головы королевский образ, о котором ей напомнила служанка. В конце концов, у короля есть супруга – вот пусть и заботится о ней. А донья Ана свободна. Свободна! Она произнесла это восхитительное слово, словно пробуя его на язык, как душистое вино. Да, прекрасное слово, если умеешь правильно распорядиться той радостью, которую оно сулит. А пока нужно все-таки нанести визит их величествам, поскольку так велит долг. И, быть может, она увидит Переса!
Итак, уже на следующий день царственная чета дала торжественную аудиенцию возвратившейся ко двору принцессе.
Ана де Мендоса, сделав три полагающихся по этикету реверанса, оказалась почти у самых ног Филиппа II, который поспешно поднялся ей навстречу.
– Для меня большая радость вновь увидеть вас, донья Ана. Ваше отсутствие сделало для нас вдвойне мучительной безвременную утрату дона Руя, вашего супруга. Ваше возвращение смягчает нашу скорбь.
Принцесса улыбнулась не без лукавства, поскольку заметила, каким странным огнем вспыхнул обычно холодный взгляд короля, устремленный на нее.
– Ваше величество оказывает мне честь. Я тоже сожалела о своем невольном изгнании, но моя утрата была столь тяжела, что это время протекло незаметно. Могу ли я приветствовать государыню?
Она повернулась к Анне Австрийской, застывшей на своем парадном троне в окружении неизбежных дуэний. Королева была маленького роста, белокурая, сухощавая, скромная и набожная. Единственным ее стремлением было угождать мужу, поэтому она совершенно не ведала ревности и приветливо улыбнулась принцессе, которая склонилась перед ней в глубоком реверансе.
– Я также рада видеть вас, донья Ана. Надеюсь, что вы скоро займете свое место при дворе.
– Пока я выезжаю очень редко… но буду счастлива появляться во дворце, если это угодно вашему величеству.
На короля она даже не посмотрела, и тот закусил губу. Какая муха укусила донью Ану? Когда-то она уверяла, будто не выносит атмосферы удушливого благочестия, в которой жила королева Испании…
Анна Австрийская улыбнулась любезной принцессе:
– Ваша сдержанность делает вам честь, сеньора, и мы прекрасно понимаем, что боль утраты еще не утихла. Приходите, когда пожелаете.
Присев в последнем реверансе, Ана де Мендоса попятилась к группе сеньоров и дам, стоявших в глубине залы. Будто бы случайно она оказалась рядом с Пересом, который не спускал с нее глаз. Не заботясь о том, какое впечатление произведут ее слова на окружающих, она спокойно сказала ему:
– Дон Антонио, мне нужно поговорить с вами об этом наследстве, из-за которого я приехала в Мадрид. Не могли бы вы навестить меня сегодня вечером?
Перес слегка покраснел, поклонился и улыбнулся, а стоящие вокруг начали переглядываться и перешептываться. Но донья Ана мгновенно пресекла всякий шепот одним лишь надменным взглядом.
– Я непременно приду, мадам! Вы можете рассчитывать на меня.
Король, нахмурив брови, следил издали за этим таинственным разговором.
Тем же вечером Антонио Перес ужинал во дворце Сильва вместе с хозяйкой дома. Прислуживала им одна Казильда, хотя это была излишняя предосторожность: принцесса и ее гость обменялись за столом всего лишь несколькими словами. Впервые за долгое время Ана надела сверкающее золотыми украшениями белое платье, которое придавало ей варварски роскошное, почти дьявольское очарование. Они с Антонио неотрывно глядели друг на друга, лицо ее светилось от радости, ибо и эта безмолвная беседа была настолько красноречивой, что им не было нужды разговаривать. Лишь к концу ужина, когда Казильда деликатно оставила их одних, Антонио осмелился прошептать:
– Мы в самом деле будем обсуждать ваше наследство, сеньора? Признаюсь вам, что сейчас мой ум далек от всяких материальных дел.
– Что может быть более материальным, чем ужин? – со смехом ответила донья Ана. – Скажите, дон Антонио, ваша жена знает, что сегодня вечером вы приглашены ко мне?
– Зачем я стал бы говорить ей об этом? Она знает, что я не люблю, когда проявляют излишнее любопытство к моим делам… и не позволяет себе задавать вопросы.
– Вы такой суровый супруг? Разве она не имеет права знать, где находится мужчина, за которого она вышла замуж? Любой женщине не понравилось бы, что ее супруг ужинает наедине с другой… пусть даже совсем уже немолодой, как я.
– Не говорите так! Вы знаете, что ни одна женщина на этой земле не может сравниться с вами! А моя жена давно уже не заблуждается относительно моих чувств к ней. Между нами никогда не было любви. Мы вступили в брак исключительно ради приличия.
Принцесса встала и подошла к одному из открытых окон. Вглядываясь в мадридскую ночь, она медленно произнесла:
– Если вы не хотите говорить о делах сегодня вечером, дон Антонио, придете ли вы завтра, если я попрошу? Завтра вечером… и в другие вечера! Мне часто бывает одиноко, и я думаю, что вы могли бы стать моим хорошим другом…
Перес поспешно поднялся из-за стола, подошел к молодой женщине, стоявшей в амбразуре окна, и, преклонив колено, взял ее руку в свои.
– Завтра, послезавтра и каждый вечер моей жизни я буду здесь, лишь только ваше высочество призовет меня, – пылко воскликнул он, не в силах сдерживать свои чувства.
Принцесса не отняла руку, которую он благоговейно поднес к губам.
– Если мы будем друзьями, – просто сказала она, – то вам не нужно называть меня «высочеством». Мое имя Ана. Так обращаются ко мне те, кого я люблю.
На сей раз Антонио ничего не ответил, но, схватив другую руку принцессы, стал осыпать ее жаркими поцелуями.
В эту ночь Антонио Перес покинул дворец в самый темный час перед восходом солнца. Он был опьянен счастьем, любовью и гордостью! Человека более слабого это могло бы раздавить. Однако Перес умел страстно любить, не теряя головы. Любовь принцессы Эболи открывала перед ним радужные перспективы… и вместе с тем сулила большие опасности: всего можно было ожидать, если король так же любил донью Ану.
Между тем вдова Руя Гомеса была счастлива. Она познала такое наслаждение, о котором прежде и не мечтала, так что любовь всемогущего Филиппа II вызывала у нее почти презрение. За одну ночь вся ее жизнь полностью переменилась. Отныне для нее существовал только один мужчина – Антонио Перес.
Тем не менее донье Ане удалось сохранить здравость мысли и понять, что любовь эту необходимо скрывать и оказывать время от времени знаки внимания королю. Хотя сама она была настолько знатной дамой, что могла позволить себе безнаказанно пренебречь гневом монарха, с Антонио дело обстояло иначе – для него королевская немилость оказалась бы губительной.
Однако принцесса Эболи заблуждалась, полагая, что ее любви угрожает только Алькасар. Две другие опасности подстерегали влюбленных, и одна из них воплощалась в красной мантии и ледяном взоре кардинала де Мендосы. Являясь братом Аны, он был в то же время Великим Инквизитором королевства. Суровый, непреклонный и напрочь лишенный жалости кардинал Толедский был вполне способен наложить тяжелую длань Святой Канцелярии на любовника своей сестры – хотя бы для того, чтобы спасти честь семьи.
Вторая опасность пока еще находилась вне стен Мадрида, но приближалась к нему со скоростью летящих галопом сменных лошадей. Ибо вскоре после знаменательной ночи во дворце доньи Аны из Брюсселя в Мадрид отправился один из секретарей дона Хуана Австрийского – губернатора Нидерландов и незаконнорожденного брата Филиппа II. Этот всадник должен был доставить королю важные депеши. Его звали Хуан Эсковедо, и он был некогда конюшим дона Руя Гомеса де Сильва, которому верно служил до самой смерти. К донье Ане он всегда испытывал очень странное и сложное чувство – это была любовь, подозрительно похожая на ненависть…
Прибыв в Мадрид, Хуан Эсковедо быстро узнал, что происходит за толстыми стенами дворца Сильва. Он явился туда сразу же по приезде, еще весь покрытый дорожной пылью, но его не приняли.
– Ее высочество чувствует себя нездоровой, – с порога объявила ему Казильда. – Она никого не принимает.
Девушка не стала добавлять, что здесь не желают видеть именно Эсковедо. Надменная принцесса не выносила бывшего конюшего своего мужа, который слишком часто досаждал ей откровенной слежкой. Эсковедо же был задет вдвойне – страдала и гордость его, и любовь. Поэтому он принялся кружить вокруг дворца и в конце концов заметил то, что отнюдь не предназначалось для посторонних глаз: из дома, где не принимали старых слуг, вышел Антонио Перес.
Эсковедо знал, что идеальным местом для сбора сведений является соседняя таверна, поскольку вино обладает способностью развязывать языки. Заглянув туда, он получил все необходимые разъяснения и вскипел благородным негодованием. На следующий день Эсковедо попросил аудиенции у короля Филиппа II, которому, впрочем, и так должен был передать срочные послания от брата. Но говорить он намеревался вовсе не о политике. Едва представ перед лицом монарха, он выложил все, что лежало у него на сердце.
– Скандал уже нельзя утаить! Принцесса Эболи, забыв о своем положении и долге, обзавелась любовником и даже не сочла нужным скрывать свою преступную связь! Этот Перес является к ней каждый день, его принимают в любой час, выходит он поздно ночью… а для всех других двери дворца Сильва закрыты!
Королевский кулак с грохотом опустился на стол черного дерева, зазвеневший от удара.
– Думайте, о чем вы говорите, Эсковедо! Вы едва успели вернуться из Фландрии, но вашими воплями уже заполнен весь Мадрид. Вы выдвигаете весьма серьезные обвинения, хотя у вас не было времени, чтобы собрать необходимые доказательства. Не думаю, что в Брюсселе или в Лувене до такой степени интересуются поведением Аны де Мендоса!
– Много времени здесь и не потребовалось, сир. Мне хватило нескольких дней, чтобы выяснить все подробности этой возмутительной связи. Сам я не удостоился чести быть принятым принцессой, а ведь я был конюшим дона Руя Гомеса, как известно вашему величеству. И меня – меня не приняли! А между тем как раз в это время Антонио Перес был в доме. Что ж, вероятно, его общество для принцессы приятнее…
– Боюсь, что вас ослепила ревность, – сухо сказал король. – Тем не менее должен напомнить вам, что вы обвиняете одну из самых знатных женщин Испании. Берегитесь, как бы за ее честь не вступились братья – герцог де л'Инфантадо и, что может быть куда опаснее для вас, кардинал Толедский.
– Истина не боится света! – с воодушевлением воскликнул Эсковедо. – Как и тот, кто несет истину.
– Интересно, привлечет ли вас свет костра? – мрачно усмехнулся Филипп. – У инквизиции тонкий слух, сеньор, и своеобразные понятия о чести. Не забывайте, что речь идет о вашей свободе – а быть может, и жизни. Советую вам быть осторожнее, если вы хотите вернуться к дону Хуану Австрийскому, нашему возлюбленному брату… который, кстати, не слишком радует нас в последнее время. При дворе дона Хуана находят убежище все недовольные, и напрасно вы напоминаете мне об этом!
Ледяной голос Филиппа II заставил Хуана Эсковедо содрогнуться от страха. Поклонившись чуть ли не до земли, он попросил разрешения удалиться. Однако едва за бывшим конюшим закрылась дверь, король поспешил в свою спальню и позвал камердинера.
– Сегодня вечером оседлаешь двух лошадей, – приказал он. – Раздобудь мне одежду простого гвардейского офицера и приготовься сопровождать меня.
– С оружием?
– Оно всегда пригодится. Улицы ночного Мадрида небезопасны.
Действительно, на кривых улицах столицы царила темнота и не было видно ни единой живой души. Только у дверей дворца Сильва были подвешены в железных клетках два горшка с пылающими факелами, но они освещали лишь герб, вырезанный на каменной плите портала. Стояла полная тишина, нарушаемая лишь порывами ветра с предгорья. В глубокой нише у дверей дома, расположенного напротив дворца, укрывались двое мужчин, которые почти сливались со стеной благодаря своим черным плащам. Никто из них не раскрывал рта. Мимо прошел ночной стражник, помахивая коптящей лампой и гнусаво провозглашая два часа после полуночи. Он не заметил тех, кто так надежно прятался в нише, и, когда звук его шагов затих, один из мужчин заговорил.
– Ты уверен, что видел, как он вошел туда?
– Конечно, сир! Было около десяти. С тех пор он не выходил…
В это мгновение послышался негромкий скрежет. Тяжелая дверь дворца, обитая железными полосами, повернулась на петлях. Сначала на пороге возник один слуга с факелом в руках, затем появился второй, ведя в поводу оседланную лошадь. Следом вышел мужчина, закутанный в широкий черный плащ. Шляпу его украшало красное перо, приколотое большой алмазной застежкой. Вскочив в седло, он сразу пустил коня в галоп и исчез в сумраке занимающегося утра. Слуги вернулись в дом, дверь снова скрипнула, и опять наступила тишина. Лишь тогда двое прятавшихся людей покинули нишу.
– Здесь нам больше нечего делать, – сказал король. – Вернемся.
– Вашему величеству удалось его узнать? – спросил камердинер.
– Узнать его было совсем нетрудно, – сухо ответил Филипп II.
Едва лишь рассвело, король вызвал к себе кардинала де Мендосу, чтобы сообщить о своем открытии.
– Я полагаю, Вашему Преосвященству стоило бы получше приглядывать за сестрой, – мрачно заявил он.
– Мне уже все известно, – вздохнул Великий Инквизитор. – Поверьте, я не стал бы дожидаться того, чтобы король взял на себя труд внушить моей сестре понятия чести. Но ваше величество знает, какой у принцессы вспыльчивый и упрямый характер. Любая попытка принуждения может привести ее к прискорбным крайностям… а скандал ничему хорошему не послужит. Однако сеньором Пересом Святая Канцелярия могла бы заняться прямо сейчас. Это зависит только от желания вашего величества.
Филипп задумался, нахмурив брови. Намерения кардинала были ясны: не составляло труда обнаружить в жизни любого человека какой-нибудь грешок против веры, а затем подвергнуть его пытке и послать на костер. Для этого достаточно иметь в жилах несколько капель еврейской крови, слегка нарушить установленный церковный обряд, позволить себе мясное блюдо в пятницу – короче, придраться можно было к чему угодно. Но Филиппу все же не хотелось губить из-за женщины человека, до сих пор безупречно служившего ему и посвященного в важные государственные тайны.
Кардинал следил за ходом его мыслей по выражению лица.
– Если король позволит, – осторожно произнес он наконец, – я могу дать ему совет.
– Какой?
– Лично поговорить с принцессой. Ни для кого не секрет, какое великое уважение и любовь она питает к вашему величеству. Поэтому только вы можете воздействовать на нее.
Филипп II решил последовать этому совету. В тот же день он вызвал к себе принцессу Эболи и долго беседовал с ней в суровом рабочем кабинете, выложенном черной и белой плиткой, где не было другой мебели, кроме заваленного бумагами стола и двух жестких кресел. Дополняли обстановку громадный глобус на бронзовой подставке и большое распятие на стене с истощенным умирающим Христом.
Бесплодный спор утомил короля, который начинал злиться.
– А я вам говорю, что видел его собственными глазами! Он вышел из вашего дома перед рассветом. Неужели вы осмелитесь отрицать это, донья Ана?
– Я ничего не собираюсь отрицать, – ответила она, пожав плечами. – Мы с доном Антонио добрые друзья. Он занимается моими делами, а кроме того, мне нравится беседовать с ним. За приятным разговором время бежит быстро…
– Вы хотите сказать, со мной оно тянется медленно, не так ли, сеньора? И поэтому вы не удостаиваете меня своими посещениями?
– Вашему величеству следовало бы помнить, что мне в моем положении вдовы подобает навещать только королеву. Вдобавок… для нашего общего спокойствия было бы лучше, чтобы я не слишком досаждала вашему величеству.
– Однако столь деликатное положение вдовы не мешает вам компрометировать себя с Антонио Пересом! Я вынужден признать, что Эсковедо был прав.
В гневе король допустил серьезный промах, ибо сам назвал имя человека, раскрывшего ему глаза.
– Эсковедо? – воскликнула донья Ана. – Право, сир, вашему величеству не повезло с доносчиком! Как можно доверять подобному человеку? Он всегда ненавидел меня и пытался оговорить даже перед мужем! Судя по всему, сир, вы совсем забыли, откуда он приехал и кто его послал. Я полагала, что вас не вполне удовлетворяет политика, которую ведет дон Хуан Австрийский в Нидерландах. Там зреет мятеж, а ваш дражайший Эсковедо является правой рукой принца и его доверенным лицом. Невольно возникает мысль, с какой целью приехал он в Мадрид?
Упоминание дона Хуана Австрийского было ловким ходом. Филипп ненавидел своего незаконнорожденного младшего брата, которого признал лишь по прямому распоряжению их общего отца – императора Карла V. Лицо его омрачилось, и он принялся расхаживать по кабинету. Затем резко остановился и взял принцессу за руку.
– Возможно, вы правы, Ана, – мягко сказал он, – а я безумец. Но признайтесь, что вы были ко мне совершенно немилосердны с момента вашего приезда! Вы словно избегаете меня. Разве вы не знаете, что ваша дружба составляет одну из немногих радостей, которые я себе позволяю?
– Почему же в таком случае вы не заходите ко мне во дворец Сильва, сир? Мои двери никогда не будут закрыты для вас, напротив…
– Но будут ли они закрыты для Переса, когда я приду к вам? Или же мне придется ждать своей очереди?
Улыбка погасла на лице принцессы. По отношению к такой женщине фраза была явно неудачной.
– Сир, друзья, которых я принимаю, приходят, чтобы доставить мне удовольствие или развлечь меня. Но не для того, чтобы вести счет своим визитам или выгадывать очередь! И не для того, чтобы задавать вопросы.
Крайне уязвленный Филипп II стиснул зубы и столь же холодно склонил голову в знак прощания.
– Прекрасно, мадам… В один из ближайших вечеров мы убедимся в этом!
Итак, примирение не состоялось, однако король, страдая от ревности, все-таки не счел возможным впутывать в свои сердечные дела Святую Инквизицию. Между тем, получив отповедь от короля, Хуан Эсковедо отнюдь не сложил оружия. Злоба его к принцессе только возросла, и с помощью одного из своих друзей, королевского секретаря Матео Васкеса, который терзался страшной завистью к Пересу, он развязал против обоих любовников целую кампанию. В ход пошли клеветнические пересуды и хитроумные измышления, в которых были очень умело перемешаны правда и ложь. Вскоре злые языки заработали вовсю – особенно усердствовали те люди, которым не давали покоя знатность и богатство Аны и высокое положение Переса при особе короля. Пользуясь тем, что влюбленные почти не таились, недоброжелатели стали утверждать, будто принцесса проматывает наследство своих детей ради обогащения Переса.
Ана и Антонио стоически переносили волну слухов и на ту грязь, которой пытались их замарать, отвечали одним лишь презрением. Однако терпению принцессы Эболи пришел конец, когда она обнаружила, что Эсковедо раздобыл дубликат ключей от двери ее собственного дворца: однажды вечером, выйдя из спальни, она столкнулась с ним нос к носу в коридоре.
Принцесса пришла в ярость, которая только усилилась, когда обнаруженный в чужом доме интриган, даже не думая извиняться за свое возмутительное вторжение, осмелился читать ей мораль и упрекать за «распущенность». Не тратя лишних слов, Ана де Мендоса позвала своих людей.
– Вышвырните его отсюда! – крикнула она. – И знайте, что вы ответите мне головой, если он когда-либо снова появится здесь!
Слуги схватили Эсковедо, который отбивался изо всех сил.
– Берегитесь, сеньора! – вопил он. – Я не из тех людей, кого можно прогнать, как собаку!
– Как собаку? Вы хуже собаки! Вы просто мерзкий шпион! И советую вам не попадаться мне на глаза, если вы дорожите своей жизнью.
Мгновение спустя Ана, рыдая, упала в объятия Переса.
– Я не могу больше! Пока этот человек жив, он не оставит нас в покое. Он отравляет даже воздух, которым я дышу. Если ты хочешь, чтобы мы были вместе, Антонио, выбирай: или я, или он!
Перес долго молчал, давая ей возможность немного успокоиться, затем ласково сказал:
– Не плачь, Ана. Клянусь тебе, что ты будешь избавлена от Эсковедо… избавлена навсегда!
Сознавая, что на сей раз перешел границы приличия, Эсковедо на какое-то время затаился. Перес воспользовался этим, чтобы окончательно подорвать доверие к нему короля – по правде говоря, и без того довольно хрупкое. Проще всего было внушить монарху, что дон Хуан Австрийский замышляет измену и готов отказаться от Нидерландов ради власти в Испании. Угрюмый и от природы подозрительный Филипп II сразу поверил этому, поскольку никогда не любил брата и завидовал его славе победителя при Лепанто. Оставалось убедить короля в том, что особую опасность представляет доверенное лицо принца…
Между тем Эсковедо дважды чуть не отдал богу душу от яда, подложенного в еду. Но либо доза была плохо рассчитана, либо бывшего конюшего спасло отменное здоровье – как бы там ни было, он отделался лишь тяжелой болезнью. Естественно, злоба его к любовникам только возросла, и он вновь принялся распускать грязные слухи.
Время шло. Один месяц сменялся другим, и принцесса приходила в отчаяние от постоянной угрозы, которую нес в себе этот мстительный человек, преследующий ее своими измышлениями, не имея на то никакого права. Наконец терпение ее иссякло, и она решила взять дело в свои руки.
31 марта 1578 года Хуан Эсковедо, возвращаясь вечером домой, был окружен людьми в масках и застрелен из аркебузы. Принцесса Эболи вздохнула спокойно – ей казалось, что она спасена.
Увы, это заблуждение длилось недолго! Однажды ночью, когда Филипп II при свете факелов направлялся в свой дворец после посещения Эскориала, к его ногам бросились, требуя правосудия, ближайший друг убитого Матео Васкес и недавно прибывшая в Мадрид жена Эсковедо.
– Кого же должно защитить правосудие? – холодно осведомился король.
– Моего мужа, которого подло застрелили у порога собственного дома! – вскричала сеньора Эсковедо, задыхаясь от рыданий. – Я требую суда над убийцами!
– Кто же они? Вы их знаете?
– Мы обвиняем принцессу Эболи и Антонио Переса! – яростно воскликнул Васкес. – Это они приказали убить его, потому что он говорил о них правду!
– Сеньор Васкес, – резко оборвал его король, – я уже предупреждал, что не потерплю бессмысленных воплей и обвинений без доказательств. Эсковедо мертв, но у него было много врагов. Даже по отношению к нам самим его поведение нельзя назвать безупречным. Правосудие свершится, однако прежде нам необходимо выяснить все обстоятельства дела.
– Здесь нечего выяснять! – дерзко выкрикнула женщина. – Я уверена в том, что говорю, и готова в этом поклясться!
От свиты короля отделилась высокая фигура кардинала Толедского. Необычайно мягким голосом он осведомился:
– Готовы ли вы поклясться на Евангелии, дочь моя… перед Святой Канцелярией?
В глазах женщины мелькнул ужас. Она смотрела на красную сутану кардинала с нескрываемым испугом, а когда вспомнила, что он брат принцессы Эболи, окончательно смешалась и начала бормотать что-то невразумительное.
– Уведите эту женщину, – сухо произнес король. – Она сама не знает, что говорит. Пусть о ней позаботятся!
Несмотря ни на что, король был встревожен. Васкес продолжал распускать слухи, и Филипп II попытался заключить с принцессой нечто вроде мирного договора. Он дал ей знать, что Васкес извинится перед ней, если она согласится его принять. Однако для гордости знатной дамы это оказалось непреодолимым препятствием. Взяв перо, она начертала следующий ответ королю:
«Если ваше величество не отомстит за меня мавританскому псу по имени Матео Васкес, я заколю его кинжалом у вас на глазах».
Получив это не слишком соответствующее этикету послание, Филипп сжал кулаки, смял пергаментный свиток и отшвырнул его в угол.
– В таком случае, придется дать правосудию законный ход, – угрюмо произнес он.
Следствие тянулось медленно, поскольку в игру вступили разные силы – некоторые из судей тайно сочувствовали принцессе, другие же поддерживали Васкеса. Тем временем Ана и Антонио, словно желая насладиться последними минутами любви, совершенно перестали таиться и демонстрировали свою страсть всему городу. Подобная бравада не могла не пробудить дремлющую ревность короля: принцесса не только открыто выказывала расположение Антонио, но и отвергала все попытки Филиппа к примирению! Когда же она заявила ему, что желает сохранить верность любовнику, король не возражал. Гнев монарха, подогреваемый к тому же негодованием кардинала Толедского, обрушился на непокорных.
28 июля 1579 года к Антонио Пересу явился алькальд с приказом арестовать его именем короля. А час спустя вооруженный до зубов капитан королевской гвардии вошел во дворец Сильва.
– Я не ожидала вашего визита, – сказала принцесса с надменной улыбкой, – но с вашей стороны было очень любезно зайти ко мне. Полагаю, вы хотели сообщить мне подробности ареста Антонио Переса?
Офицер, поклонившись, вручил ей пергаментный свиток.
– У меня приказ арестовать ваше высочество именем…
– Достаточно, капитан, – прервала его Ана. – Дальнейшее я знаю наизусть и готова следовать за вами.
Час спустя принцесса Эболи покинула свой дворец.
Башня Пинто, расположенная в нескольких лье от Мадрида, некогда была частью мавританской крепости, которая теперь лежала в руинах. Однако сама башня сохранилась прекрасно, и именно сюда поместили под стражу Ану де Мендосу. Она оказалась в ужасном застенке, почти лишенном света, но продуваемом постоянными сквозняками. С приходом суровой кастильской зимы несчастной пришлось страдать от жестокого холода и тяжких лишений: она считалась секретной заключенной, и никто не имел права навещать ее. Но однажды вечером, когда Ана куталась в рваное одеяло, пытаясь хоть немного согреться, в ее камеру вошел король.
У принцессы был жар, она ужасающе похудела и побледнела, однако при виде Филиппа вдруг обрела прежнюю энергию и гордо вскинула голову.
– Что вам угодно? – высокомерно спросила она.
Король смотрел на нее безмолвно и пристально, явно удивленный тем, что даже в таком жалком положении она не утратила присущую ей смелость.
– Я пришел сказать вам, – ответил он наконец бесстрастным тоном, – что Антонио Перес под пыткой признался в своем преступлении.
Узница пожала плечами.
– Хотелось бы мне знать, в чем признались бы вы сами, сир, если бы оказались в руках ваших палачей!
– Дерзость вам не поможет. Он признал свою вину – и искупит ее. Но я хочу сказать вам не только это. Если вы отречетесь от него, вас немедленно освободят. Вам будут возвращены ваши титулы, ваш дворец…
– И ваша любовь, не так ли? Нет, сир! Благодарю вас, но для меня это слишком дорогая плата.
– Ана, я умоляю вас. Ради вас, ради ваших детей откажитесь от этого человека! Вы погубите себя, а его все равно не спасете. Вы принадлежите к роду Мендоса, одному из знатнейших в стране…
– А я уж думала, вы забыли об этом, когда подвергли меня подобному обращению. Да, я – Ана де Мендоса! И вам следовало бы знать, что никто из Мендоса не отрекался от своих друзей!
Ужасный приступ кашля заставил ее умолкнуть. Немного отдышавшись, она продолжила:
– Поймите же, что я люблю его, сир! Ваши палачи и ваши тюрьмы бессильны перед этой любовью.
– Но ведь и я люблю вас…
– А я вас ненавижу! И презираю. Думаете, я не знаю, в чем признался Антонио? Даже здесь это стало известно! Он признался, что, устроив засаду для этого вонючего пса Эсковедо, исполнял ваш собственный приказ…
У короля вырвалось гневное восклицание. Он сжал кулаки, словно опасаясь, что не выдержит и ударит эту слишком осведомленную женщину.
– Вы подписали себе приговор, мадам! Вы останетесь здесь до самой смерти. А его… его также ждет вечное заключение.
Взрыв смеха заглушил последние слова Филиппа.
– Значит, Антонио сказал правду! Вы не решитесь казнить его, потому что боитесь собравшейся у эшафота толпы! Вы страшитесь, что он заговорит, не так ли? Ну еще бы, ведь тогда вся страна узнает о вашем преступлении…
Но Ане де Мендоса не суждено было закончить свои дни в башне Пинто. Ее семья и особенно кардинал приложили все усилия, чтобы она была переведена в крепость Сан-Торкас – столь же зловещую, как Пинто, но более комфортабельную. Там она смогла немного подлечиться и окрепнуть.
Что же касается Переса, то ему удалось спастись из тюрьмы благодаря женщине, о которой в этой истории почти не упоминалось, – своей собственной супруге. Хуана Коэлло-Перес, униженная и почти публично отвергнутая мужем, помогла ему бежать, подкупив тюремщика и передав женскую одежду. Это был великолепный пример верности и любви.
Переодетый женщиной Перес добрался до Арагона, где поднял настоящую революцию. Арагонцы больше всего на свете ценили свою свободу и доблестно сражались с королевскими войсками. Повстанцы были разбиты, однако их предводителю удалось спастись: он сумел перейти через Пиренеи и оказался во Франции. Перес прожил здесь до своей кончины в 1611 году, оставив интереснейшие мемуары, где обвинил короля в убийстве Эсковедо, которому якобы было поручено захватить порт Сантандер для высадки армии дона Хуана Австрийского. Но Антонио так и не довелось вновь увидеть женщину, любившую его до полного самозабвения и всем ради него пожертвовавшую.
Принцесса Эболи долго находилась в крепости Сан-Торкас, но затем здоровье ее вновь резко ухудшилось. Тогда семья добилась, чтобы ей разрешили вернуться в замок Пастранья. Здесь она и угасла в 1592 году. Сердце ее было разбито из-за разлуки с Пересом, а тело не выдержало тягот долгого заключения. До конца верная любви и гордости, она обрела вечный покой в соборе Пастранья среди других представителей рода Мендоса, на которых взирает со стены святой Иероним работы Эль Греко.
Что до убийства Хуана Эсковедо, то оно до сих пор остается загадкой. Был ли Перес правдив в своих мемуарах, и Филипп II действительно опередил принцессу Эболи? Или же Антонио лишь выполнил приказ своей любовницы? Эту тайну никому не удалось разгадать.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Искушение искушенных - Бенцони Жюльетта



Я в восторге,на одном дыхании прочла.Как жаль что всему есть конец....
Искушение искушенных - Бенцони ЖюльеттаАльвина Левандовская
21.06.2013, 14.25








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100