Читать онлайн Гордая американка, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава VIII в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Гордая американка - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.9 (Голосов: 10)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Гордая американка - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Гордая американка - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Гордая американка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава VIII
СЕКРЕТ ТЕТИ ЭМИТИ

Ночь выдалась восхитительная: теплая, с отражающимися в неподвижной воде залива звездами. В парке головокружительно пахло миртовым деревом и цветущим апельсином. Чтобы лучше насладиться этой красотой, Александра, усевшись в халате в шезлонг, разложенный на террасе, погасила у себя в комнате свет. Чувствовала она себя превосходно; она уже начала подремывать, когда хлопнула дверь, и тишину разорвали в клочки чьи-то судорожные рыдания.
Вскочив, Александра определила, что звуки доносятся из комнаты тетушки, освещенное окно и дверь которой выходили на ту же террасу. Она бесшумно подошла ближе и увидела Эмити, лежащую ничком на кровати, как небрежно брошенная кем-то тряпка.
Сперва Александра стояла в оцепенении, не зная, как поступить. Она впервые в жизни видела тетю Эмити плачущей, и от этого зрелища у нее сжалось сердце. Какое же событие так ее опечалило? Если в ее горе виноват Никола Риво, то…
Она неслышно вошла в номер тети, заглянула в ванную, чтобы намочить там полотенце и захватить нашатырю, а потом вернулась к кровати и попыталась приподнять тете Эмити голову, хотя та старалась спрятать лицо. До нее донеслось невнятное бормотание, но Александра, даже разобрав слова «оставь меня», и не подумала повиноваться.
– Тетя Эмити, – взмолилась она, – позвольте, я вам помогу! У меня сердце разрывается, когда я вижу вас плачущей!
– Никто… ничем… не может мне помочь….
– А я убеждена в обратном, потому что люблю вас, как собственную мать, и не могу выносить, когда вам плохо!
– Тогда… если тебе хочется что-то предпринять… вызови горничную… Пусть она соберет мои вещи и передаст, чтобы мне… зарезервировали место… на первом же поезде…
– Тетя Эмити! Сейчас уже десять вечера! Было бы бесчеловечно будить сейчас горничную, а службы отеля уже закрыты.
– Тогда… экипаж, чтобы ехать на вокзал! Я стану ждать… там.
– Довольно! Немедленно расскажите, что происходит! Схватив Эмити за плечи, она перевернула ее, как блин на сковородке, и заставила сесть. Перед ней предстало искаженное рыданиями лицо, которое Эмити срочно попыталась привести в порядок.
– Что же привело вас в подобное состояние? Вы поссорились с месье Риво?
Эмити фыркнула.
– Он?.. Бедняга! Он хотел было меня удержать, он побежал за мной, но я спряталась. Я бы умерла со стыда… если бы мне пришлось… взглянуть ему в глаза!
– От стыда?
– От стыда…
Рыдания возобновились с новой силой. Александра взяла себя в руки, чтобы не растеряться и не потерять голову. Она вызвала звонком коридорного и потребовала рюмку коньяку или какого-нибудь другого взбадривающего средства. Приказание было исполнено с рекордной скоростью; затем Александра вернулась к тете, которую застала лежащей поперек кровати: руки ее были безвольно раскинуты, а из глаз непрерывными потоками лились слезы. Племянница принудила тетю одним глотком выпить половину рюмки.
Мисс Форбс сперва закашлялась, а потом, отплевавшись, вырвала рюмку из рук племянницы и осушила ее. Затем, возвращая пустую посуду, произнесла несколько более отчетливо:
– Я опозорена в глазах лучшего моего друга! Мне необходимо немедленно возвращаться домой!
Терпение никогда не фигурировало среди достоинств миссис Каррингтон. В этот вечер оно истощилось даже быстрее обычного, и она решила прибегнуть к сильнодействующим средствам.
– Тетя Эмити! Либо вы рассказываете мне, что стряслось, либо я звоню месье Риво и требую объяснений у него.
– Ни в коем случае!
– Тогда выкладывайте! Вы не ходили на спиритический сеанс?
– Еще как ходила! – мрачно отозвалась мисс Форбс. – Оттуда и пошла вся беда!
– Теперь вы сказали то ли слишком много, то ли недостаточно. Вам известно, что я не одобряю эти вызовы духов, и меня совсем не удивляет, что там с вами случилась какая-то неприятность. Осталось уточнить, насколько можно доверять вашим ответам.
С этими словами Александра вторично наполнила рюмку, которая на всякий случай оставалась у нее под рукой, и присела рядышком с тетей, дожидаясь исповеди.
Исповеди предшествовала серия вздохов; наконец, мисс Форбс, глотнув еще коньячку, объявила:
– Ты еще слишком молода, чтобы знать такие вещи, но в жизни человека случается, что события, которые казались надежно похороненными в прошлом, внезапно напоминают о себе, и остается гадать, с чего бы это….
– Вот оно что!
– Увы…
Еще несколько мольб, новая угроза обратиться к Риво, еще глоток коньяку – и истина начала выплывать на поверхность.
В начале сеанса мисс Форбс, полная доверия к способностям женщины-медиума, передала ей перчатку племянницы вместе с собственной записочкой, в которой объяснялось, что ту обокрали и что было бы желательно выйти на след злоумышленника. Позже Эузапия Палладино, низенькая женщина лет пятидесяти, седоволосая и востроносенькая, завладела этой перчаткой и заявила, что речь идет о дорогих драгоценностях и что кражу совершил мужчина; ей, впрочем, не удалось дать описание его внешности: она видела только темный костюм и лицо с неясными чертами. Она все еще держала в руках перчатку и записку мисс Форбс, когда внезапно голос ее изменился и превратился в мужской, вернее, юношеский; молодой человек изъяснялся наполовину по-английски, наполовину на неаполитанском диалекте. Языковая смесь получилась невразумительной, и бедная Эмити так ничего и не разобрала. Вызванный дух принадлежал некоему Виргилио, ловцу кораллов с острова Капри, с которым Эмити Форбс связывали в молодости, когда она путешествовала с дядюшкой Стенли и гувернанткой, узы страсти.
– Он был необыкновенно красив! Обликом он походил на «Персея» Бенвенуто Челлини, украшение Флоренции… – Эмити вздохнула. – Он уговорил меня прогуляться с ним ранним утром, чтобы посмотреть термы Тиберия, сказал, что любит меня… и я поверила ему.
– До какой же степени? – негромко спросила Александра.
– До такой… которую невозможно забыть. Еще он уговаривал меня уехать вместе с ним. Мы доплыли в лодке до Амальфи и там укрылись у его сестры…
– Каковы же были ваши намерения? Выйти за него замуж?
– А как же! Я не могла помыслить о чем-нибудь более прекрасном, чем жизнь с ним в маленьком домике среди скал, ожидание возвращения рыбака с промысла, стряпанье для него еды, воспитание его детишек…
– Иными словами, вас ожидало жалкое существование. Вы этого хотели?
– Да. Пусть это покажется тебе бредом, но – да! Мне хотелось жить с ним рядом, проводить с ним дни… и ночи. Тебе не дано знать, что это такое – познать в семнадцать лет страсть молодого, пылкого мужчины. Я обязана ему… незабываемыми часами, тайну которых я надеялась унести с собой в могилу.
– Как же все закончилось?
– Банальнейшим образом. Стенли не стоило больших трудов меня разыскать. Как-то утром, когда Виргилио ушел в море, он вырос передо мной в компании полицейского, запасшись кругленькой суммой денег. Сестра Виргилио, и так не слишком осчастливленная моим появлением под ее крышей, с радостью приняла у него взятку. Возможно, она так и не поделилась деньгами с братом. Что до меня, то я тщетно пыталась возмущаться, отбиваться, даже хотела сбежать, однако это ни к чему не привело. Подлая женщина помогла им погрузить меня в экипаж. Спустя несколько часов меня посадили в Неаполе на пароход, отходивший в Лондон, а потом еще на один, который и доставил меня в Нью-Йорк. Страдая от качки, я отказывалась покидать каюту, то борясь с тошнотой, то заливаясь слезами. До Филадельфии я добралась полумертвой, однако меня спасли мать и сестра – то есть моя мать и ваша. Они окружили меня любовью и ускорили мое выздоровление. Они добились успеха… а остальное сделало время. Я всегда любила собак, лошадей…
– И Томаса Джефферсона?
– О, история его жизни всегда меня влекла! Мне казалось, что любить великого человека, пусть почившего, гораздо удобнее, чем мелкого, пусть и живого: ведь Виргилио я потеряла навеки. Признаюсь, что с годами я стала относиться к этому своему приключению, как к прекрасной истории, которую можно вычитать в романе, словно она произошла с кем-то другим. Вот так я и сделалась старой девой, невыносимой мисс Форбс.
Александра нежно взяла тетю за руки и стала ее укачивать, как малое дитя:
– Я никогда не считала вас невыносимой… Я вас очень люблю!
– Знаю, малышка. Я всегда считала, что если мне когда-нибудь придется рассказать кому-то эту историю, то это будешь именно ты. Вспомни-ка: на «Лотарингии» я говорила тебе, что у меня есть кое-какие воспоминания, которыми я, быть может, когда-нибудь с тобой поделюсь. Видишь, так и получилось. Я, конечно, не могла себе представить, что это произойдет при столь плачевных обстоятельствах…
– Так что же случилось на сеансе?
– В такое трудно поверить, но эта впавшая в транс итальянка вдруг заговорила голосом Виргилио… Теперь я знаю, что он мертв, но, услышав, как он зовет меня прежним именем «Amitia mia» и говорит, что никогда не переставал меня любить, я чуть было не сошла с ума. Он говорил о нашей любви… о том первом утре в термах Тиберия… о ночах в Амальфи… Я не вынесла этого и сбежала, наверняка произведя грандиозный скандал.
– Простите… но ваш друг Риво ничего не предпринял?
– Как же! Он бросился за мной вдогонку и поймал у выхода. Я была сама не своя… Я крикнула ему в лицо, что Виргилио был моим возлюбленным и что я не хочу больше видеть его, Риво!
– О, да вы к нему сильно привязались!
– Да, должна сознаться, что это так. Он и впрямь очаровательный человек. Представляешь, он принимал меня за девицу! А теперь я, наверное, предстала в его глазах Мессалиной!
– Если я правильно помню наш разговор на «Лотарингии», то вы как раз говорили, что не похожи на Мессалину. Кстати, мне тоже хочется думать, что для такого сравнения нет оснований…
– Возможно, это было бы чересчур. Но я все равно окончательно утратила его уважение… а возможно, и твое, милочка.
– Отчего же, скажите на милость? Потому что, полюбив, вы уступили возлюбленному?
– Ах, где тебе понять меня!
Александра встала, налила себе коньяку, который опрокинула одним глотком, а потом вернулась к жертве спиритизма и присела с ней рядом.
– Тетя Эмити, – решительно произнесла она, – сейчас я расскажу вам, почему я дернула стоп-кран Средиземноморского экспресса. Вам предстоит узнать, что я находилась на волосок от того, чтобы повторить ваш опыт…
Следующим утром, всего-то в девять утра, миссис Каррингтон, уже одетая с иголочки, вышла прогуляться в гостиничный сад. Хотя они с тетей Эмити улеглись едва ли не на рассвете, она отменно выспалась. Не будучи уверенной в окончательном успехе, она все же сумела уговорить отчаявшуюся родственницу не уезжать первым же поездом. Она бы ни за что не позволила ей уехать одной, а ей, Александре, еще предстояло пробыть в Каннах несколько часов, чтобы переговорить с комиссаром Ланжевеном. Он проявил любезность, откликнувшись на ее зов, и было бы непростительной грубостью показать ему спину. Однако ей пришлось предупредить директора отеля об их намерении этим же вечером или самое позднее следующим утром съехать из номеров. Было бы жестоко заставлять бедняжку Эмити и дальше сидеть здесь, сгорая от стыда и отчаяния: ведь та твердо решила не покидать номер, пока экипаж, предоставленный гостиницей, не отвезет ее на вокзал.
Утренний воздух был синь, свеж, насыщен упоительными ароматами моря, и Александра с радостью дышала бы ими гораздо дольше, однако ее позвали дела. Посидев совсем немного у каменного фонтана, в котором сновали рыбки нежных расцветок, она с глубоким вздохом поднялась и твердым шагом направилась назад к отелю.
Из-за ствола тиса она увидела, как к ней спешит месье Риво. Вид его весьма ее удивил. Вместо традиционного утреннего костюма, в какой принято облачаться на Лазурном берегу по утрам, – пиджака и брюк из светлого тика, белого пикейного жилета, панамы и свободного галстука, на нем был черный фрак, отменного, впрочем, покроя, серые полосатые брюки, воротничок с загнутыми уголками, высокая шляпа – которую он снял, как только заметил даму, – и перчатки цвета свежевзбитого масла. Одним словом, он оделся так, словно подготовился к торжественной церемонии.
Обнаружив, как напряжен его взгляд, что указывало на беспокойную ночь, и как он взволнован, она приветствовала его улыбкой и словами:
– Вы угадываете мои мысли, сударь: я как раз собиралась вам звонить.
– Я счастлив, миссис Каррингтон! Однако прошу вас извинить меня за неудобство, которое может причинить вам столь ранний визит.
– Вы прощены.
– Благодарю вас! Понимаете, я опасался, что… приняв скоропалительное решение, вы уже покинули Кан. Как я был бы тогда несчастлив!
Вид у него и сейчас был далеко не жизнерадостный. Она видела только его реденькие бакенбарды, лицо же он отворачивал, однако Александра готова была поклясться, что заметила слезы у него на глазах. Не было сомнения, что славный господин нуждался в помощи.
– Если я в состоянии что-то для вас сделать, – начала она бодрым тоном, чтобы его обнадежить, – то можете без колебаний обращаться к мне. Простите за откровенность, но вид у вас потрясенный. Полагаю, в этом виноваты непредвиденные события вчерашнего вечера?
Идя наперекор требованиям протокола, он вынул из кармана платок и вытер им взмокший лоб.
– Вы просто представить себе не можете, до какой степени это было ужасно! Сначала нам пришлось пережить демонстрацию Ассоциации друзей свободной мысли, связанной с неведомо какой ложей материалистов, которая выразилась в непредвиденном падении одного финансового инспектора в оркестровую яму. Мы были вынуждены немало потрудиться, чтобы выгнать всю эту публику и восстановить тишину, без которой ни один медиум не сумеет впасть в транс. У бедной Эузапии дело что-то не клеилось. Никаких явлений, представляющих интерес, тем более материализации духов, если мне будет позволено так выразиться, не наблюдалось. Она ответила на несколько вопросов, после чего и… разразилась вся эта драма.
Он перевел дух и осведомился с величайшей робостью:
– Могу я спросить, как чувствует себя этим утром мисс Форбс?
– Понятия не имею. Пока она спит. Однако вчерашний вечер завершился ужасно. Она была без ума от стыда и твердила, что обесчещена.
– Обесчещена? Не пойму, каким образом…
– Вы мужчина, вам не дано этого понять. Она была потрясена напоминанием об этом, казалось бы, давно забытом, болезненном эпизоде. Помимо этого, она убеждена, что стала причиной дичайшего скандала. Она говорит, что теперь никогда не посмеет посмотреть в глаза вам и мадемуазель Матильде…
С необычайным проворством, словно у него внутри распрямилась пружина, Риво вскочил, натянул перчатки и с поклоном провозгласил:
– Миссис Каррингтон, коль скоро вся ваша семья представлена здесь в вашем лице, то я имею честь просить у вас руки мисс Форбс, вашей тетки…
От удивления Александра шлепнулась на лавочку, счастливым образом оказавшуюся в нужном месте.
– Вы хотите жениться на тете Эмити?
– Таково мое самое сокровенное желание. С той минуты, как мы познакомились, я испытываю к ней глубокую нежность вкупе с бесконечным уважением. Нам нравится быть вместе, к тому же она наделена необыкновенным чувством юмора. Моя сестра почти полностью разделяет мои чувства.
– Вы хотите жениться на тете Эмити! – повторила Александра, все еще не верившая своим ушам.
– Разве с этим так сложно освоиться? Ни она, ни я не молоды, но оба мы достаточно настрадались в жизни, чтобы понимать, что она предоставляет нам шанс, которым грешно пренебрегать. К этому я добавлю, что обладаю достаточным состоянием, чтобы обеспечить своей супруге ту жизнь, которую она пожелает.
Миссис Каррингтон по-прежнему молчала, поэтому он добавил уже более робко:
– Разумеется, я собирался подождать еще немного, прежде чем делать ей это предложение, однако… события вчерашнего вечера настолько меня потрясли, что я испугался… что потеряю ее. Поэтому я и позволил себе явиться сюда в такую рань. Для меня было бы большим ударом, если бы мое предложение вызвало у вас возражения, и я бы просил вас не ставить об этом в известность мисс Эмити. В таком случае я имел бы честь, – тут его тон обрел необходимую твердость, – лично предстать перед ней. Пусть даже мне придется последовать для этого за ней в Филадельфию. Я… я люблю ее! Вот так Теперь вы все знаете.
Выглядел Никола Риво воинственно, если не считать слез, стоявших у него в глазах, которые и растопили сердце Александры. Она встала, взяла славного француза за плечи и расцеловала в обе щеки.
– Я сообщу ей о вашем предложении, как только она проснется. Искренне надеюсь, что скоро смогу звать вас дядей Никола. После вчерашнего потрясения это станет для нее лучшим лекарством. Полагаю, она разделяет ваши чувства.
– О, вы так считаете?
– Почти уверена в этом.
– А ваша семья? Как, по-вашему, она отнесется к этому браку?
– Честно говоря, не знаю. Однако у вас есть несомненное преимущество: один из ваших предков сражался за нашу независимость.
– Никогда не устану вас благодарить! Я…
– Тсс! Там посмотрим. Поговорим о другом: ваш полицейский прибыл?
– Да. Он дожидается вас у моей сестры. Возможно, – тут Риво вытянул из жилетного кармана красивые золотые часы, – сейчас еще рановато? Мы условились на одиннадцать часов. Правда, надо еще успеть добраться до Круа-де-ла-Гард.
– Вот что мы сделаем: вернемся в отель, чтобы вы могли подкрепиться кофе – это наверняка пойдет вам на пользу. Тем временем я переговорю с тетушкой, а потом вернусь к вам, дав ей время собраться. Если она согласится стать мадам Риво, вам останется лишь прибыть за ней ближе к обеду, а я тем временем отправлюсь на допрос к комиссару. Если же она ответит отказом…
– Тогда я присоединюсь к ней за обедом. Я полон решимости сражаться ради достижения цели!
– Не исключено, что у вас будет больше шансов уговорить ее, чем у меня, но предупреждаю: сначала она будет упрямиться. К тому же вам надо будет во что бы то ни стало не допустить, чтобы она заподозрила, будто вы снисходите к ней из жалости.
– Жалость? К этой женщине можно испытывать разнообразные чувства, но жалость не входит в их число…
Оказавшись немного погодя в комнате тетушки, Александра готова была поклясться, что Никола ошибся и тетя Эмити заслуживает именно жалости: она полулежала на кровати с растрепанными волосами и катящимися по лицу свежими слезами; с отсутствующим видом она макала булочку в чашку с кофе, то и дело забывая вынуть ее оттуда.
Александра опустилась на краешек кровати и предусмотрительно убрала чашку, чтобы она не опрокинулась, не вызвав у тети ни малейшей реакции; затем, решив, что можно обойтись без вступлений, она бросилась с места в карьер.
– Я только что виделась с месье Риво, – безмятежно произнесла она. – Он просил у меня вашей руки.
Последовало молчание, нарушаемое сопением. Затем Эмити с усилием приподняла веки и посмотрела на племянницу взглядом побитого спаниеля. Александра услышала:
– Чего он просит?
Решив, что ее не расслышали, посредница повысила голос:
– Вашей руки? Он хочет жениться на вас, потому что он вас любит. По-моему, это прекрасно! Так что утрите слезы!
– Не кричи во все горло, я не глухая! – отрезала мисс Форбс и, разразившись громогласными рыданиями, с такой силой рванулась с кровати, что опрокинула все содержимое подноса, вылившееся на ее ночную рубашку и на простыню. Через секунду племянница сжимала ее в объятиях. Выслушав сбивчивые признания тетушки, объявившей себя сквозь слезы самой счастливой женщиной на свете, что трудно было заподозрить по ее виду, она была вынуждена удалиться к себе, чтобы переодеться.
Совсем скоро Александра, выглядящая совершенно очаровательной в белом фуляровом платье в разноцветный горошек и в шляпке из итальянской соломки, похожей больше на цветущую клумбу, вышла к Риво, который рассеянно осушал четвертую по счету чашку кофе и нервничал все больше.
– Дядя Никола, – радостно окликнула она его, – у меня такое впечатление, что сегодня в полдень вы будете угощать нас шампанским!
На сей раз в ее объятия рухнул, обливаясь слезами, счастливый жених.
Комиссар Ланжевен произвел на Александру впечатление серого человека: и костюм, и глаза, и усы с бородкой были у него именно этого невеселого окраса. На его лице лежала печать застарелой скуки; казалось, его того и гляди сморит дремота. Однако доверять первому впечатлению было бы опрометчиво: несмотря на сонный вид, комиссар реагировал на все, что слышал, резко и в совершенно индивидуальном ключе.
Сидя посредине маленькой гостиной за столиком с выгнутыми ножками, накрытом зеленой бархатной скатертью, он слушал рассказ Александры о том, что привело ее к решению дернуть в Средиземноморском экспрессе стоп-кран.
– Мне редко приходится путешествовать одной, – фантазировала она, – к тому же я не привыкла к французским поездам. В тесном купе у меня случился… приступ клаустрофобии. Мне показалось, что я вот-вот задохнусь…
– Так вышли бы в коридор или вернулись в вагон-ресторан.
– Вы правы; но этого мне казалось мало. Ведь тогда мне рано или поздно пришлось бы возвращаться в эту закупоренную каморку!
– Мне впервые приходится встречаться с пассажиркой, жалующейся на недостаток комфорта в спальном вагоне. Если вы так исстрадались, то что помешало вам сойти в Дижоне?
– Знаю, надо было поступить именно так; но я думала, что мое состояние пройдет.
– Но оно никак не проходило?
– Никак! Хуже того, оно сделалось невыносимым. И тогда…
В гостиной воцарилась тишина, нарушаемая лишь пением птиц, доносившимся через широко распахнутое окно, выходящее в сад. Смежив ресницы, Ланжевен опытным взглядом рассматривал безупречный профиль молоденькой женщины, полной прелести, рельефно выделявшийся на фоне зеленого бархата, обтягивавшего глубокое кресло, в котором она сидела. Волосы ее лучились, и вся она была так необыкновенно прекрасна, что полицейский мысленно отнес ее к дюжине красивейших женщин на земле. Не приходится удивляться, что одни питают к ней страсть, другие – ненависть, оборотную сторону того же чувства.
Он откашлялся, однако вопрос его прозвучал по-прежнему негромко:
– Вы говорите мне чистую правду?
– Господин комиссар! – возмутилась миссис Каррингтон. – Разве у вас есть основания допустить противоположное?
– Вы настаиваете? Я бесконечно далек от намерения вас оскорбить, мадам, но… мне было бы куда проще работать, если бы вы соблаговолили видеть во мне не только полицейского. Нам иногда случается брать на себя функции исповедников.
– Не будучи католичкой, я никогда в жизни не имела дела с исповедниками, – сухо проговорила Александра. – И потом, я что-то плохо понимаю, в чем мне надо вам исповедаться.
– А как насчет вот этого?
Ланжевен вытащил из кармана газету, нашел, пошелестев, нужную страницу, что-то подчеркнул карандашом и передал газету Александре. Это был вчерашний номер «Журналь» со статьей Жана Лоррена.
Журналист с присущим ему рвением расписывал в ней злоключения красотки американки, которая на протяжении нескольких недель служила украшением парижских салонов, после чего, обуянная охотой к перемене мест, села в поезд, имеющий пунктом назначения Лазурный берег, причем именно в тот момент, когда туда же отправлялся самый ее пылкий обожатель. Последний, носитель громкого титула, сошел, как ни странно, в Дижоне, где ему, судя по всему, было совершенно нечего делать; что еще более странно, молодая дама, до невозможности удрученная, по всей видимости, его исчезновением, всего через несколько километров дернула стоп-кран и потребовала высадить ее в Боне. Так, судя по всему, завершился светский роман, из тех, что расцветают в Париже каждую весну. В Средиземноморском экспрессе разразилась, должно быть, ссора, вследствие коей кавалер и решил покинуть даму и даже сам поезд; совсем скоро его примеру последовала его очаровательная подруга. Автор статьи делал предположение, что примирение может состояться в какой-нибудь миленькой прибрежной гостинице; здесь в ход пойдет скорее не лазурь, а золото, а за ним последуют услады, знакомые тому, кто умеет их добиться. Ни одно имя в статье, естественно, не было упомянуто, однако и инициалов было достаточно, чтобы понять, о ком идет речь.
Чтение сделало миссис Каррингтон до того бледной, что Ланжевен, поняв степень ее потрясения, проникся к ней жалостью. Пусть он не поверил ни единому слову в басне Александры о приступе клаустрофобии, но версия Лоррена внушила ему ничуть не больше доверия. Во-первых, он просто не любил этого репортера, а легкость, с которой этот любимчик фортуны принимал сторону зла, и вовсе ненавидел. Во-вторых, он читал в глазах этой красивой женщины подлинное страдание… Она выронила газету и глядела растерянно. – Так он сошел в Дижоне… – прошептала она, обращаясь не столько к собеседнику, сколько к самой себе. – Если бы я только знала…
Встав из-за столика, чтобы не выглядеть слишком официально, комиссар пододвинул себе кресло и сел рядом с Александрой.
– Забудьте пока этот паршивый листок, мадам. Давайте-ка лучше разберемся в том не совсем обычном происшествии. Могу ли я рассчитывать на вашу откровенность? Скажите, наконец, что произошло!
– Можете. Теперь я вижу, что вы – единственный мой шанс на спасение репутации, которой сейчас угрожает ужасная опасность. Этот мерзкий субъект не терял времени: он отомстил мне за то, что получил от ворот поворот.
– Что у вас с ним произошло?
Александра рассказала о стычке в вагоне-ресторане, где, вступившись за соотечественников, она потребовала, чтобы журналист пересел за другой столик.
– Вместо него мне в соседки досталась некая леди Глоссоп, в обществе которой я чувствовала себя немногим лучше; мне пришлось покинуть ресторан раньше времени, распорядившись, чтобы кофе был подан в купе.
– Хорошо. А теперь ответьте: герцог де Фонсом – а речь идет именно о нем, если я правильно расшифровал инициалы и описание, данное Лорреном, – тоже находился в ресторане?
– Нет. Я понятия не имела о его присутствии в поезде, иначе я сошла бы с поезда еще на Лионском вокзале. Именно из-за него я убежала из Парижа, и он был последним, кого бы мне хотелось встретить в пути.
– Понимаю. А теперь давайте поподробнее. Можете не сомневаться, что я сохраню все в тайне, чтобы не нанести вам никакого ущерба.
– Не сомневаюсь… Итак, господин де Фонсом устроил все так, чтобы никто, за исключением проводника, не знал, что он едет Средиземноморским экспрессом. Должна признаться, что на протяжении последних недель нас с ним нередко видели вместе и мне… нравилось его общество.
– Всего лишь нравилось… или что-то большее?
– Если вы знаете его, то вы должны представлять себе, насколько он привлекателен и насколько его внимание льстит женскому самолюбию. Однако должна сознаться, что он внушал мне несколько больше… нежели просто симпатию. Он же со своей стороны сделал из этого чересчур далеко идущие выводы.
И она четко, с предельной откровенностью, вызвавшей у Ланжевена одобрение, поведала обо всем, что произошло между ней и Жаном сначала в Версале, а потом в Средиземноморском экспрессе.
– После этой сцены, ставшей для меня серьезным испытанием, меня охватило желание немедленно покинуть поезд. Не зная, что герцог сошел еще в Дижоне, я опасалась за свою безопасность, поэтому, говоря, что задыхалась, я ничуть не грешу против истины. Я должна была покинуть поезд любой ценой.
Ланжевен позволил себе улыбнуться.
– Цена оказалась, наверное, высоковата? Остановка экспресса стоит недешево…
– Какое это имеет значение по сравнению с чувством свободы и безопасности, которое я испытала! Кроме того, я познакомилась с восхитительным городком.
– Я сам родился всего в нескольких километрах от Бона и просто счастлив, что вы оценили его по достоинству. А теперь вернемся к краже драгоценностей: от своего друга Риво я узнал, что вы не теряли свою шкатулку из виду все время, за исключением ужина сперва в обществе Лоррена, а потом престарелой леди?
– Именно так. Это я утверждаю со всей определенностью. Ночью в Боне я хорошо заперлась у себя в номере, а когда отправилась на прогулку по городу, как и во время еды, шкатулка была при мне. Это не слишком тяжелая ноша. – Так.. Из ваших слов вытекает, что на Средиземноморском экспрессе находилось всего двое людей, способных совершить кражу. Первый из них проводник; впрочем, не стану скрывать, что меня сильно удивило бы, если бы вором оказался он, потому что я его давно знаю, и…
– Меня тоже. Я познакомилась с ним в Китае, где он работал переводчиком французского посольства. Он был одним из тех, кто спас мне жизнь… Кто же второй?
– Ответ ясен: герцог де Фонсом.
– Вы полагаете? Но ведь это же абсурд, комиссар! Говорят, герцог сказочно богат.
– Верно, к тому же трудно себе представить, чтобы он позволил себе поступить таким образом с женщиной, которой предлагал руку и сердце. Тогда займемся пассажирами двух других поездов, которыми вы воспользовались, добираясь сюда. Будьте так добры, опишите мне как можно подробнее ваших попутчиков, а также припомните, где находилась шкатулка. Наверное, у вас на коленях?
– Нет. Она лежала в сетке у меня над головой, вместе с моей ночной сумкой.
– Вы спали?
– Да. Сначала между Маконом и Лионом, потом после Марселя; но шкатулкой никто бы не сумел завладеть, не разбудив меня.
– Для опытного вора не существует препятствий.
– Вплоть до того, чтобы открыть шкатулку, не повредив замка?
– Представьте себе! Неужели Америка – настолько добродетельная страна, что там не появляется способных грабителей?
– У нас слишком много богатых людей, чтобы возбуждать зависть. Но и у нас хватает прохвостов. Однако я пытаюсь вспомнить своих попутчиков, и ни один не напоминает мне первоклассного вора.
– А как должен выглядеть, по-вашему, первоклассный вор? – с улыбкой осведомился комиссар.
Немного поразмыслив, Александра признала себя побежденной.
– По правде говоря, понятия не имею! Я их видела только на сцене.
– Поэтому я и прошу вас с максимальной тщательностью описать мне людей, ехавших бок о бок с вами.
Она добросовестно выполнила это требование, стараясь, как маленькая девочка, которой поручили сложное задание. Обладая превосходной памятью, она никогда не забывала один раз увиденное лицо. Ланжевен внимательно слушал, делая пометки в блокноте.
– Вы надеетесь извлечь из моего рассказа что-то полезное? – спросила она иссякнув.
– О, да! Все это очень познавательно. Кажется, я уже могу утверждать, что кража произошла до Лиона. Потом у вас в купе было слишком много народу, если только не предположить, что вы угодили в лапы организованной банды…
– Перед Лионом? Не хотите ли вы сказать, что злодей – тот самый галантный и милый господин в картузе с ушами?
– Именно! Он назвался Муано?
– Действительно…
– Что ж, попробуем его разыскать. Данное вами описание разбудило кое-какие старые воспоминания… Я вам очень благодарен. Вы свободны. Ваши муки позади.
– Вы вели себя так, что я и не заметила, что меня мучили. Скорее это я должна вас благодарить.
Обед получился веселым. Александра настояла, чтобы все познакомились со статейкой Жана Лоррена, которая вызвала дружное возмущение. Один лишь Риво отнесся к этому серьезно.
– Этот тип сказал вам, что едет в Ниццу?
– Да. Не знаю, надолго ли. У его матери свой дом на авеню Императрицы. – Великолепно! Сегодня же нанесу ему визит.
– Никола! – вскричала мисс Форбс, которая заливалась краской всякий раз, когда ей приходилось называть жениха по имени. – Не опасно ли это?
– Опасно? – возразила мадемуазель Матильда. – Побои грозят не моему брату, а совсем другому человеку.
Картина, представшая благодаря ее реплике перед мысленным взором обедающих, развеселила всех без исключения. Все с энтузиазмом выпили за счастье будущих супругов, за арест грабителя и за наказание обладателя ядовитого пера.
Не зная, чем заняться в ожидании поезда, которым он должен был возвратиться в Париж, комиссар Ланжевен решил сопроводить друга в его карательной экспедиции. Обе американки вернулись в отель. Тетушке Эмити не терпелось письменно уведомить свое семейство о предстоящей свадьбе.
– Интересно, как они прореагируют? – веселилась Александра. – Вы не опасаетесь, что дядя Стекли опять явится в сопровождении полицейского, чтобы вырвать вас из лап соблазнителя?
– По-моему, Александра, этот намек на достойное сожаления прошлое свидетельствует о дурном вкусе, – буркнула тетя Эмити. – На сей раз мне как будто нечего бояться, и я не сомневаюсь, что твоя мать будет в восторге. Что касается старшего из твоих дядьев, Роберта, то я заранее знаю, что он скажет: «Я всегда говорил, что Эмити не в своем уме, поэтому можно только радоваться, что нашелся отважный человек, который возьмет ее на свое попечение. Да благословит его Бог!»
Александра от души посмеялась, а потом сказала, что тоже напишет в Филадельфию, чтобы сообщить родне, что за славный человек Никола Риво. Ведь он был так любезен, что занялся отстаиванием интересов будущей племянницы! К тому же она надеялась, что супружеская пара – бракосочетание должно была состояться в Париже спустя три недели – составит ей компанию, когда она в начале августа отправится назад в США.
Ей также захотелось сообщить новость Джонатану. Присутствие на свадьбе у тети было более чем уважительной причиной для того, чтобы продлить пребывание во Франции; однако, поразмыслив, она решила не прибегать к этому средству. Письмо-приказ судьи Каррингтона слишком ее огорчило, и она решила отмалчиваться, пока Джонатан сам не сообразит, как дурно поступил. Для него будет неплохим уроком, если о браке тети Эмити он узнает не от собственной жены, а от постороннего лица.
Не желая долго думать о супруге, к которому она теперь не испытывала никакой нежности, Александра, покончив с письмами, вернулась в сад, где в этот час неспешно прогуливалась всего одна пожилая пара. Ее манил заброшенный замок и призрак женщины, когда-то в нем обитавшей, которую все называли просто «герцогиней». Она медленно обошла его кругом, испытывая странную грусть при виде стен, трещины в которых зияли даже сквозь заросли вьющихся растений. Это покинутое людьми жилище медленно приближалось к неминуемой гибели. Скоро настанет день, когда оно превратится в романтические руины, подле которых станут мечтать о счастье молодые пары, приезжающие сюда в свадебное путешествие…
Эта мысль напомнила ей о ее собственном одиночестве. Между ней и Джонатаном пробежал холодок, и она оттолкнула, наверное, навсегда, единственного мужчину, из-за которого трепетало ее сердечко и которому она была готова сдаться безо всяких почетных условий. Теперь она знала, что Жан не появится в конце аллеи парка – а ведь она втайне надеялась именно на это! Ее охватила печаль, в глубину которой ей было страшно заглянуть.
Значит, он сошел с поезда вскоре после сцены, которая так сильно ее потрясла? Где же он теперь? В Париже или на краю света? Последние слова, которыми они обменялись, прежде чем расстаться, все еще отдавались эхом у нее в памяти: «Уйти навсегда? – Именно!» Теперь они приобретали трагическое звучание. Прошло совсем немного времени, а ярость уже отступила, и она, еще не осмеливаясь сожалеть о том, что не уронила стяг добродетели, уже упрекала себя за слишком сильное упрямство. Любовь Жана – а он казался искренним – этого не заслуживала. В конце концов он предлагал ей жениться, стать герцогиней, презрев громы и молнии, которые обрушатся на него из-за неподчинения семейной традиции, не допускавшей развода и тем более брака с разведенной, пренебрегая горем собственной матери, видимо, сильно приверженной католицизму, и даже, судя по всему, собственным положением в свете. Одно не вызывало сомнений: ее охватил страх, отсюда и происходило все зло; однако ей начинало казаться, что теперь все обстоит по-другому. После воссоединения с тетей Эмити она окунулась в атмосферу неожиданно пылкой любви. Ей довелось сделать двойное открытие: тайный роман тетушки в настоящем, а также в далеком прошлом. Оказалось, что Эмити – вовсе не старая дева, не имеющая представления о радостях плотской жизни. Она познала страсть и проявила готовность согласиться ради страсти на нищенское существование, совершенно не похожее на все то, к чему она привыкла… Несомненно, со временем она все больше сожалела, что дело обернулось именно так, и теперь наверняка надеялась, что судьба во второй раз сулит ей счастливый шанс. Это будет, конечно же, счастье несколько иного сорта, однако и за него стоило побороться.
В свете всего этого супруга Джонатана Каррингтона попыталась получше разобраться в себе самой. К собственному браку она отнеслась как… к спортивному состязанию! Ей захотелось сыграть наилучшую из всех возможных партий, и она добилась победы, однако знала теперь, что никогда не испытает в объятиях законного мужа той дрожи, в которую повергало ее прикосновение Жана. Нет, их супружеские объятия были напрочь лишены сладостного безумия! Когда Джонатан приходил к ней в постель, она охотно принимала его, однако, так и не познав подлинных радостей любви, позволяла ему просто любить себя, вовсе не претендуя на что-то большее.
Она вспоминала, как тетя Эмити пила на «Лотарингии» шампанское, отложив своего «Гекльберри Финна», и внушала ей, что она «не знает всех радостей седьмого неба». Теперь-то она понимала, что тетка говорила об этих вещах со знанием дела…
Что произойдет, если перед ней снова предстанет герцог де Фонсом? Если он возвратился в Париж, то это совершенно неизбежно. Что ж, в таком случае она обязана загладить свою вину перед ним. Вдруг он не на шутку страдает? Полная женского эгоизма, она именно на это и надеялась. Попытаться снова завоевать его будет пьянящей игрой. Почему бы вообще не забыть, хотя бы на одну ночь, что она – честная женщина, респектабельная супруга и звезда нью-йоркского света?..
Внезапно ее охватило желание поскорее возвратиться в Париж. Здешний прекрасный край засыпал с приближением лета и просыпался только накануне зимы. К тому же здесь не было ни малейшего шанса повстречаться с властителем ее дум…
Она испытала тайное удовлетворение, когда в Канн возвратились не солоно хлебавши двое охотников. Оказалось, что Жан Лоррен пробыл в Ницце всего двое суток: срочное дело позвало его назад в Париж.
– Не могу не прореагировать на это, – заявил Никола Риво. – Я отбуду тем же поездом, что и мой друг Ланжевен…
Эмити с Александрой в один голос объявили, что они последуют за мужчинами на следующий же день.
– Как ни проста ожидающая нас церемония, к ней все же следует как-то подготовиться!
– Уж не вздумали ли вы почтить своим присутствием последний сеанс Эузепии Палладино? – с невинным видом спросила мадемуазель Матильда, которую брат не счел нужным посвятить в курс драмы, которая произошла при участии женщины-медиума, ничуть в ней, впрочем, не замешанной.
– Нет, – отозвалась мисс Форбс. – Я достаточно насмотрелась на эти упражнения. Я, конечно, не сожалею, что совершила ради них поездку в Канны, однако готова признать, что утратила к спиритизму почти весь былой интерес.
– Как любопытно! Вы говорите об этом почти теми же словами, что и Никола! Можно подумать, что эта итальянка отвратила вас обоих от интереса к вызову духов умерших!
– Это легко объяснимо, – ответил ей братец, беря невесту за руку. – Не отрицая пользы, каковая может проистекать из деятельности некоторых добросовестных кружков, подобных тому, где встретились мы, я полагаю, что мы оба искали там средство от невыносимого одиночества. Эмити когда-то лишилась нежно любимого друга, я – Маргариты и единственного сына. Обоим казались чересчур суровыми и неосуществимыми средства, предлагаемые церковью. Неплохо, конечно, попробовать установить контакт с теми, кого ты лишился. Но теперь мы нашли друг друга и, не забывая прежних привязанностей, обрели способность искать счастья в совместной жизни.
– Что ж, – вздохнула его сестрица, – тем лучше! К вам можно будет наведываться в гости, и никто не порадуется этому больше, чем я. Я докажу вам это, явившись на вашу свадьбу в этот чертов Париж! Уже лет, наверное, двадцать ноги моей там не было.
– Вы никогда не покидаете Канны? – осведомилась Александра.
– Чего ради? Разве станешь соваться в ад, проживая в раю?
– С этим не поспоришь. Но в поездках тоже есть своя прелесть.
– А я никогда не любила разъезжать. Видите ли, моя маленькая, я – старая весталка, ожидающая для себя смертные муки, если из-за моего небрежения угаснет фамильный очаг…
– У вас есть слуги, вполне способные его поддерживать. Мне бы очень хотелось показать вам владения нашей семьи в Делавэр-Бей и в Филадельфии.
– Но не в Нью-Йорке?
Александра обвела взглядом мирную, играющую всеми цветами радуги панораму, открывавшуюся с террасы, – бездонную синеву моря, неистовство цветущего сада, – а потом снова посмотрела на хрупкую мадемуазель Матильду, эту пришелицу из незапамятных времен. До Эмити донеслись негромко произнесенные слова, на которые еще несколько недель тому назад заносчивая миссис Каррингтон была совершенно не способна:
– Нет. Нью-Йорк вам не понравится. Это грязный город, где властвует безвкусица. Он вам совершенно не подходит; зато Филадельфия придется вам по душе.
Никола тоже был крепко озадачен, когда его сестрица ответила на это:
– Соблазн велик! Что ж, поглядим. Я не говорю «нет»…
Спустя два дня, сойдя утром со Средиземноморского экспресса, путешествие в котором на сей раз было лишено всякой оригинальности, миссис Каррингтон и будущая мадам Риво возвратились в «Ритц» где их встречал прямо в холле презревший протокол Оливье Дабеска.
– Нам доставила огромное облегчение полученная вчера вечером весть о вашем возвращении, миссис Каррингтон и мисс Форбс!
– Облегчение? – фыркнула Эмити. – Неужели вашей гостинице настолько не хватает постояльцев? Уж не грозит ли вам разорение?
– Слава Богу, пока нет. Наоборот, мы не знаем отбоя от клиентов. Просто вчера утром у нас объявилась юная мадемуазель по фамилии Хопкинс, которая потребовала встречи с вами, назвавшись мужниной сестрой.
– Корделия? Она здесь? – Да, в компании двух нью-йоркских дам. Мы не знали, следует ли уведомлять вас об их приезде или же посоветовать нашей новой постоялице искать вас в Каннах. К нашему великому сожалению, мы не смогли предложить ей ничего лучшего, кроме номера на втором этаже. Приближается «Большой приз», и, если нас не предупреждают более, чем за сутки, нам остается только разводить руками…
Он еще долго мог бы продолжать в том же духе, однако Александра уже не слушала его. Сейчас ее интересовало одно: что понадобилось здесь сестре Джонатана?


Глава IX
ВАМ НЕ ХВАТАЕТ ОДНОГО…
– Все очень просто: я приехала в Париж за подвенечным нарядом. В Нью-Йорке я ничего не смогла подобрать…
– И вы надеетесь, что я этому поверю, Делия? – с улыбкой прервала ее Александра. – Скажите правду, вас послал Джонатан?
– Он?! Бедняга, он знать не знает о моей эскападе. Последние дни он проводил в Вашингтоне, на каком-то там конгрессе. Никогда не понимала, почему у нас в Америке питают такую страсть к многолюдным сборищам. Наверное, просто потому, что это удачная возможность хоть ненадолго удалиться от семейного очага. Что касается меня, то…
– Не надо водить нас за нос, мисс! Если сам Джонатан не в курсе дела, то уж ваша матушка наверняка поставлена в известность. Или вы вообще сбежали?
– Конечно, нет! Мама полностью согласна, то есть ей совершенно наплевать. Ведь вы знаете, что мы питаем друг к другу пылкое безразличие. Когда я садилась на пароход, она паковала вещи для поездки в Ньюпорт. Ей было не до меня: шторм повредил нашу яхту.
– Это – два, – усмехнулась миссис Каррингтон. – Теперь поговорим о третьем лице, которое могло бы оказать на вас какое-то влияние: о вашем женихе. Не надо рассказывать мне, что милейший Питер, который успокоится только тогда, когда нанижет вам на пальчик обручальное кольцо, благосклонно отнесся к тому, чтобы вы кинулись безумствовать в Париж. Что-то на него не похоже…
– Тут вы правы: он не слишком этим доволен. Но ничего, очухается. Я доходчиво объяснила ему, что не желаю продевать голову в петлю, не пробежавшись напоследок по французским лавчонкам. Он в конце концов уступил…
– То есть согласился, что это все-таки лучше, чем снова откладывать дату бракосочетания? Готова поклясться, что именно этим вы его и шантажировали…
– Ну, скажем, я сделала такой намек, но без малейшего злого умысла! Это мой последний каприз, только и всего! Я обещала, что вернусь вместе с вами.
– Об этом не может быть и речи! Я возвращаюсь только в августе, а вам предстоит еще тысяча дел, предшествующих свадьбе…
– Никаких дел! Пусть суетится Питер, моя мать, еще куча людей, но только не я! Не допускаете же вы, что я пересекла океан ради какой-то недели?
– Будьте же благоразумны! Неужели вы действительно хотите заставить своего бедняжку Питера страдать?
Делия повела плечами, а потом запорхала по гостиной, рассматривая приобретения Александры, начиная от севрских бисквитов и кончая полотном кисти Ренуара.
– На самом деле он не страдает. Сами знаете, ждать – это прекрасно! Тем лучше он оценит прелесть жизни вместе со мной. Вы по-прежнему планируете поездку в Венецию?
– Планирую, – сухо отозвалась миссис Каррингтон. – Друзья приглашают меня туда на знаменитый праздник Искупления 18 июля. Но откуда это известно вам?
– От Джонатана, разумеется! Он был взбешен, но если это так интересно, то, думаю, вы правы. Мне бы очень хотелось составить вам компанию. Может быть, ваши друзья будут так любезны, что пригласят и меня?
Александра ограничилась вздохом. Делия ничуть не изменилась: все так же очаровательна, уравновешенна, полна жизни и веселья, вот только крайне плохо воспитана: ее, избалованную от природы, испортил вдобавок старший брат, не умевший ни в чем ей отказать. Мать считала дочь забавной и совершенно отпустила поводья; потом Делия облюбовала себе Питера Осборна, и тот, влюбленный без памяти, полностью очутился у нее в неволе.
Глядя, как она ходит туда-сюда, открывает шляпную коробку, чтобы извлечь оттуда нечто невесомое с букетом ландышей в центре, а затем примеряет это произведение шляпного искусства перед зеркалом, Александра думала о том, что перед ней претендентка на звание самой симпатичной девушки во всем Нью-Йорке, которой к тому же едва исполнилось еще 18 лет. Ей была присуща слегка нервная утонченность чистокровной кобылицы; талия была чересчур тонка, ноги длинны, грудь высока и округла. К этому добавлялись белокурые волосы с пепельным оттенком и огромные сине-зеленые глаза; она скорее походила на норвежку или датчанку, нежели на уроженку берегов Гудзона.
Делия заметила, что стала объектом пристального изучения, и метнулась к невестке, обвив ей шею с внезапно вспыхнувшей нежностью.
– Я вас так люблю! Вы и сами это знаете. Но не злоупотребляйте моей любовью! Позвольте мне остаться с вами! Было бы невеликодушно пользоваться всеми этими чудесами, не делясь со мной. Тем более, что моя мамаша проявила неожиданную щедрость…
Александра не удержалась от смеха:
– Хорошо! Я помогу вам разорить вашу матушку. Между прочим, пользуясь тем, что вы еще не вышли замуж, я предлагаю вам роль подруги невесты. Только не надо таращить глаза и издавать недоуменные восклицания! Просто через три недели моя тетушка Эмити сочетается браком.
– Так с этого и надо было начинать! – вскричала девушка. – Вот самая лучшая новость! Кем же она станет? Графиней? Маркизой? Баронессой?
– Ни тем, ни другим, ни третьим! Именно это меня и прельщает в ее выборе: она выходит просто за обаятельного, просвещенного, богатого, полного великодушия человека, который, уверена, сумеет подарить ей счастье. Однако называться ей предстоит просто мадам Никола Риво.
– Надо же, не приплыв сюда, я бы пропустила такие интересные события! О, Александра, этого бы я себе ни за что не простила! Не говоря уже о том, что от этой новости все семейство с размаху плюхнется на задницу…
– Корделия! – одернула ее оскорбленная миссис Каррингтон. – Если хотите сопровождать меня, соблаговолите следить за своими выражениями.
Пока Александра в «Ритце» пыталась образумить юную Корделию, перед домом Жана Лоррена остановились два элегантных экипажа. Из одного вышел месье Риво, из другого – герцог де Фонсом и его приятель граф Робер де Монтескью. Все указывало на то, что намерения у прибывших схожие. Впрочем, подойдя к дверям, отставной горный инженер украдкой оглянулся на вторую карету с гербом на дверце и, не позвонив, двинулся навстречу двоим титулованным особам, коих учтиво поприветствовал:
– Прошу простить меня за то, что я обращаюсь к вам, не будучи представленным. Не имею ли я чести говорить с герцогом де Фонсомом?
Холодный взгляд молодого вельможи немного смягчился – уж больно радушен был этот незнакомец, элегантен его костюм и красноречива ленточка Почетного легиона в петлице.
– Это так, сударь. Соблаговолите назвать себя.
– Не имею счастья быть с вами знаком. Меня зовут Никола Риво, я горный инженер в отставке. Вы лучше поймете, почему я представился вам, когда я скажу, что вскоре женюсь на мисс Эмити Форбс.
– Тетке миссис Каррингтон? – молвил Фонсом с чуть хитроватой улыбкой. – Примите мои поздравления и самые искренние пожелания.
– Благодарю вас. Однако я явился сюда, разумеется не за тем, чтобы сообщить вам об этом. Дево в том, что я бесконечно счастлив, что повстречал вас, прежде чем вы пересекли порог этого дома. Полагаю, что мы оба явились сюда по одной и той же причине. Речь идет о статейке в колонке «Пэл-Мэл» газеты «Журналь»?
– Именно так. Буду вам весьма признателен, если вы уступите мне приоритет. Я намерен преподать мерзавцу урок, который отобьет у него охоту впредь поступать так же. Я неплохо боксирую…
– Не сомневаюсь, что вы с легкостью расправитесь с больным. Вы рискуете вообще лишить его жизни.
Фонсом пренебрежительно повел плечами, что означало, что он вполне готов и к такому исходу.
– В этом случае, – продолжил Рите, не давая сбить себя с толку, – вы будете обвинены в убийстве, к тому же окончательно замараете репутацию ни в чем не виноватой женщины.
– Вот-вот! А я что говорил? – вмешался Монтескью. – Я полностью разделяю ваше мнение, сударь. Однако вы должны согласиться, что… умеренное наказание является единственным пригодным решением. Герцогу де Фонсому не подобает драться на дуэли с бумагомарателем.
– Дуэль тоже не пойдет на пользу репутации моей будущей племянницы. Говоря начистоту, этим делом следовало бы заняться ее супругу, но он, увы, далеко.
– Грубиян и недотепа, если позволите сообщить вам мое мнение, – выпалил герцог. – Разве можно позволять такой красивой женщине одной путешествовать по дорогам Европы? Впрочем, все эти рассуждения не позволяют нам продвинуться вперед. Что вы предлагаете?
– Позвольте действовать мне! Я гораздо старше вас годами и владею кое-каким оружием. Ведь в статье не упомянуто ни одного имени?
– Всего лишь инициалы! – скрипнул зубами Фонсом. – Но их ничего не стоит расшифровать.
– Совершенно справедливо. Вот я и намереваюсь принудить Лоррена выступить с еще одной статьей на «светскую» тему, но уже с именами. Полагаю, это вас удовлетворит?
– У вас ничего не получится! Этот писака слывет большим упрямцем.
– Хотите пари? Если я проиграю, вы получите с меня сто луидоров, а если выиграю…
– Тогда платить мне! – воодушевился Фонсом, который любил пари, как англичанин.
– Нет. Проиграв, вы на некоторое время покинете Париж. Сегодня утром сюда возвращается миссис Каррингтон, и было бы, по-моему, предпочтительнее, чтобы вас более не видели вместе.
– Из-за вас он пропустит «Большой приз»! – Монтескью всерьез всполошился. – Это просто недопустимо!
– Зато окажет целительное воздействие на исстрадавшееся сердце Александры. Цель стоит жертв, не правда ли? Ведь можете вы, скажем, приболеть?
– В это никто не поверит, – отмахнулся Монтескью, – разве что женщины. Вот они-то двинутся на приступ его крепости сомкнутыми рядами…
– Тогда уезжайте! После моей свадьбы миссис Каррингтон поедет в Венецию – ее пригласили туда на праздник Искупления.
– А как же Вена?
– Не знаю. Одно мне известно: в начале августа она возвращается в Америку. Каково же ваше решение?
Молодой герцог порывисто протянул руку достойному пожилому господину, сумевшему добиться его расположения. – Действуйте по своему усмотрению, сударь! Сегодня же вечером я уеду в Пикардию, где у меня замок. Желаю вам удачно разобраться с этим нечестивцем.
– Если вы не добьетесь успеха, то во имя французского гостеприимства эстафету перехвачу я! – заключил Робер де Монтескью, тоже пожимая Никола Риво руку.
Оба дворянина уселись в экипаж и укатили, а жених Эмити, облегченно вздохнув, занялся своим делом.
Добиться у журналиста приема оказалось непростой задачей. Слуга с внешностью корсиканского бандита, любезностью смахивающий скорее на нарывающий фурункул, поведал посетителю, что хозяин накануне поздно лег спать, вследствие чего до сих пор почивает.
– Что ж, – решил Никола, – придется дожидаться его пробуждения! Нам предстоит важный разговор. Может быть, предложите мне стул, дружище?
После этих слов мало обходительный слуга соблаговолил отворить дверь восточной гостиной, которая больше походила на поле боя.
Это было просторное помещение, убранное роскошными коврами, с огромными диванами под меховыми накидками, из-под которых виднелась дорогая обивка, бесчисленными подушками и развесистыми растениями в разноцветных фарфоровых кадках, служивших, судя по всему, пепельницами. Подушки валялись в беспорядке вперемешку с пустыми бутылками; подобрать успели только бокалы – видимо, они представляли собой немалую ценность; за стеклами буфетов красовалась коллекция зверюшек, вырезанных из камня. Надо всем этим парил большой портрет Сары Бернар, кажущейся воздушной и загадочной под вуалью, с кошачьим личиком, удлиненными зелеными глазами и копной рыжих волос.
Риво, не зная, как долго ему придется здесь томиться, со вздохом уселся на край обитого позолоченными пластинками дивана, проклиная восточный стиль, не предназначенный для ревматика. Он боялся, что встать с низкого дивана уже не сможет. К счастью, у него не успели затечь ноги, поэтому он вскочил достаточно легко, не уронив достоинства: хозяин дома не заставил себя ждать.
Его появление трудно было назвать величественным, если не считать халата с золотым шитьем, достойного халифа. Светлые волосы его были всклокочены, лицо поражало серым оттенком, одутловатостью; казалось, оно вот-вот пойдет пузырями. От него пахло смесью одеколона и вина; стоило ему открыть рот, как на гостя шибануло перегаром, способным умертвить лошадь. Он не позаботился смыть с лица краску, однако его мутные глаза глядели враждебно.
Риво, вовсе не напуганный нелюбезным видом Лоррена, представился, упираясь для удобства на тросточку, и спокойно объяснил, в чем заключается цель его визита. Лоррен слушал его с растущим нетерпением.
– Если бы вы лучше знали меня, сударь, – проговорил он наконец, – то знали бы и другое: я никогда не опровергаю написанного мной ранее.
– Вот как? Даже если вам доподлинно известно, что написанное вами есть ложь, ибо события развивались совершенно не так, как это было представлено вами?
– Я солгал? Разве ваша миссис Каррингтон не остановила поезд? Разве не сошла в Боне?
– Этот поступок может объясняться тысячью разнообразных причин. Та же, которую придумали вы, истинной не является.
– Вы так в этом уверены? Откуда такая убежденность?
– Я знаю миссис Каррингтон, которая, как я уже сказал, скоро станет моей племянницей. Вы нанесли удар по ее честному имени.
Журналист пожал плечами и принялся протирать кольца на пальцах платком, выуженным из жилетного кармана.
– Ваши уверения смехотворны! Все женщины одинаковы: от них дурно пахнет.
– И от этой тоже? – Риво указал кончиком трости на портрет.
– Эта?! – Голос журналиста неожиданно сделался похож на голубиное воркование. – Это не женщина, а нимфа, лилия, богиня, муза и дыхание поэзии. Она божественна! Остальные же – всего-навсего грязь у нас под ногами. Красив один мужчина…
– Ваши вкусы всем известны! Вы содомит, садист, демоническая личность. Вам нравится совращать людей, особенно юношей.
– Вас неверно проинформировали. Я не люблю юнцов: от них пахнет цыпленком. Мне подавай мужчин, настоящих мужчин!
– Ага! А чем, по-вашему, пахнет от них?
– Горячим хлебом! Вкусным горячим хлебом! Деревенский запах! Тепло! Они…
– Сколько в вас энтузиазма! Вы заставляете меня сожалеть, что я не дал войти к вам еще двоим. Можете мне поверить, то были двое истинных мужчин, которые горели решимостью сломать о вашу спину несколько тростей, а то и порядком подпортить вам внешность. Впрочем, повреждения не были бы очень заметны!..
Отекшее лицо писаки исказила гримаса ярости. Его зеленоватые глаза блеснули, как болото, озаренное луной.
– Напрасно вы помешали им войти! Я бы изрядно позабавился. Люсьен! – внезапно позвал он. – Зайди сюда, малыш!
Дверь в гостиную вдруг показалась очень низенькой: в ней вырос блондин, напоминающий телосложением медведя; он был почти совсем наг, если не считать повязки на бедрах; впрочем, тело его поросло настолько густой шерстью, что сперва могло показаться, что он одет. На его багровом лице выделялись длинные галльские усы. Риво вспомнил о пристрастии Лоррена к базарным силачам и едва не спросил, чем пахнет этот экземпляр.
– Видишь этого господина? – прорычал журналист. – Он полагает, что имеет право на мою признательность, так как помешал только что двоим замухрышкам попотчевать меня палкой. Так покажи ему свое умение.
Однако, прежде чем мастодонт принялся за дело, Риво привлек внимание Лоррена жестом руки.
– Думаю, – резко проговорил он, – мы уже достаточно посмеялись. – Теперь вам придется мне повиноваться!
С этими словами он, засунув трость под мышку, сделал уже двумя руками жест, от которого журналист застыл, как копанный. Побледнев, он остановил своего телохранителя.
– Возвращайся к себе, Люсьен! Произошло недоразумение. Я скоро к тебе присоединюсь.
Оставшись наедине, Риво и Лоррен какое-то время смотрели друг на друга, причем взгляд Риво делался все более неумолим, а журналист все больше терял уверенность в себе, с каждой секундой все больше съеживаясь.
– С этого и надо было начинать! – проворчал он. – Вы магистр?
– Больше.
– Преподобный?
– Еще больше. Знайте, что я достиг восемнадцатой степени и обладаю властью скрутить вас в бараний рог, если вы не сделаете того, о чем я вас сперва просто вежливо попросил.
– Чего вам, собственно, нужно?
– Всего-навсего статейки: вы достаточно поднаторели, чтобы суметь восстановить справедливость, не выставив себя на посмешище. Но только быстро! Мне очень не понравится, если из-за вас миссис Каррингтон, которой предстоит пробыть в нашей стране еще несколько недель, обнаружит, что двери великосветских салонов захлопываются у нее перед носом!
– Договорились. Немедленно сажусь за статью.
– В таком случае мы оба забываем о том, что только что произошло. Ваш покорный слуга!
На следующий же день в рубрике, которую вел Жан Лоррен, появилась за его подписью статья, озаглавленная: «Новый франко-американский брак». В ней в самых изысканных выражениях сообщалось о близящейся свадьбе мисс Эмити Форбс из Филадельфии и Никола Риво, кавалера ордена Почетного легиона и т. д. К этому было присовокуплено, что невеста и ее племянница, неотразимая миссис Каррингтон, заслуженно пользуются уважением в высшем обществе всего мира и что племянница, вернувшаяся из поездки с друзьями по Голландии, занявшей несколько дней, с радостью узнала о готовящемся событии. В завершение автор просил прощения у этой «искренней приверженки Франции» за недоразумение, в результате которого кое-кто, возможно, посмел отождествить ее с героиней недавно случившегося эпизода, чему виной неверно указанные инициалы…
Статья произвела тем более отрадное действие, что Жан Лоррен был известен своей неспособностью приносить извинения. Записные сплетники тут же принялись вынюхивать, кем же на самом деле была героиня истории со Средиземноморским экспрессом. Статья появилась своевременно: Александра уже успела обратить внимание на странное отношение к себе двух-трех знакомых особ, которые из кожи лезли вон, лишь бы их поведение не выглядело так, словно они попросту отвернулись от нее. Хуже всего было то, что в их число входила одна американка, о которой каждому было известно, что она наставляет мужу рога.
Александра, удрученная до такой степени, что уже подумывала, не захворать ли дипломатической болезнью, поручив тете Эмити, не запятнанной подозрениями, сопровождение Делии, с радостью приняла приглашение Долли д'Ориньяк та звала ее на чай в кафе при площадке для игры в поло под названием «Багатель» – одно из самых изысканных и закрытых для посторонних заведений Парижа в разгар сезона.
«И не вздумайте отказываться! – писала Долли. – То, как поступили с вами, именуется подлостью, и вы можете рассчитывать на моего мужа и на меня: мы станем за вас бороться!»
То была достойная благодарности преданность, глубоко тронувшая бедняжку; к счастью, необходимость в ней уже отпала. Утром того дня, когда она была приглашена на чай, парижские сплетники рвали друг у друга газету со статьей популярного хроникера. Александра могла уже с легким сердцем руководить первыми шагами юной родственницы в парижском свете, где ее романтическая красота быстро завоевала успех. Долли глядела на окружающих с вызовом, и окружающие тянулись к столику американок, торопясь поздравить Александру с будущим замужеством ее тетушки.
– Что за великолепный предлог для этой своры лицемеров! – вздыхала мадам Ориньяк.
Один лишь маркиз де Моден набрался смелости и высказал собственное мнение. Сперва склонившись к ручке Александры, он устроился с ней рядом поудобнее и прошептал ей на ухо:
– Вы не можете себе представить, как я сожалею, что произошла ошибка. Мне бы очень хотелось считать вас немного виноватой.
– Вам не терпится увидеть меня растерзанной львами?
– Дорогая моя, надобно вам знать, что львы – прежде всего неразумные звери! Мне же остается лишь скорбеть, что вы, с вашей пламенной красотой, остаетесь столь недоступны. Я всегда предпочитал Минерве Венеру. Она меня пугает своим шлемом, копьем, всем своим дурацким видом.
– Однако как бы вы поступили, если бы Жан Лоррен не внес необходимых уточнений? Сидели бы сейчас за этим столиком?
– Даже на самом столике, чтобы меня было лучше видно! Долли отлично знала, что я сегодня буду здесь, и твердо решила поломать из-за ваших прекрасных глаз столько копий, сколько потребуется.
Сердечная улыбка Александры послужила ему благодарностью за искренние, дружеские чувства; после этого она могла сполна насладиться очарованием дня, благоухающим розарием и зеленью лужаек, по которым гарцевали всадники. Ее внимание часто привлекали игроки. Она знала, что Фонсом любит поло, но не осмеливалась произнести его имя, а только попросила, чтобы ее познакомили с играющими, чем с энтузиазмом занялся Моден. Подводя ее то к одному, то к другому игроку из противоборствующих команд, он наблюдал за ней краешком глаза. Не вызывало сомнений, что красавица американка сильно изменилась со времени их последней встречи, причем причина перемены заключалась явно не в замешательстве, в которое ее повергла дурацкая статья Лоррена. Лично он, Моден, придерживался мнения, что статья не была целиком лживой. Он отлично знал Жана де Фонсома и догадывался, что его обуревает безжалостная страсть, которая иногда обрушивается на мужчину, как гроза. Что касается ослепительной Александры, пытавшейся казаться холодной, как лед, то он и раньше подмечал, как она краснеет и безуспешно борется с собой, оказываясь в присутствии молодого герцога. Ведь он видел их танцующими, да так ладно, что вполне можно было заподозрить, что они влюбленная пара; он почти не сомневался, что между ними происходит что-то серьезное. Но что именно? До какой грани дошли их отношения? Красота молодой женщины стала как бы мягче, беззащитней, в ее огромных глазах легко было обнаружить волнение, они словно искали чего-то… или кого-то.
Неподалеку от их стола послышался визгливый женский голос, перекрывший негромкий рокот разговора:
– Здесь собрался весь Жокей-клуб! А где же Фонсом?
Маркиз не расслышал ответа, который прозвучал далеко не так громко: он был занят наблюдением за своей очаровательной соседкой. Он подметил, как она напряглась, как будто в нее попал брошенный кем-то не очень тяжелый предмет, и в ее пальцах, обтянутых розовой замшей, задрожала чашечка севрского фарфора, да так сильно, что едва не расплескался чай. Александра аккуратно поставила чашку на блюдце и, повернувшись к Долли, спросила, когда та уезжает в замок в Дордони. Голос ее прозвучал вполне спокойно, словно ее ничто не волновало, и старый дамский угодник одобрил про себя ее светское самообладание.
Раз подопечная не требовала опеки, маркиз немного отвлекся: он как будто узнал обладательницу визгливого голоса. Догадка подтвердилась: то была одна из наиболее зловредных сплетниц Сен-Жерменского предместья. К тому же она смотрела в их сторону, и у маркиза сложилось впечатление, что вопрос был задан столь громко вовсе не случайно. «Похоже, раскаяние писаки не всех убедило», – подумал он. Придется лично заняться этой вздорной особой, когда удалятся миссис Каррингтон и мисс Хопкинс. Всевышний наделил его острым, а иногда и смертельно ранящим язычком, подобным оружию версальских жителей прежней эпохи. Недаром же он приходился правнуком пажу Людовика Пятнадцатого…
На беду, Александра медлила, не поддаваясь на уговоры Модена: она надеялась на появление Фонсома. Тот все не показывался, и маркиз с грустью наблюдал, как все больше омрачается ее прекрасный взор. Его охватила жалость к ней, а за жалостью – потребность прийти ей на выручку.
– Придете ли вы сегодня вечером на бал к Латур-д'Овернам? – осведомился он, предлагая миссис Каррингтон руку, чтобы проводить ее к карете.
– Несомненно. Правда, я буду там не ради собственного удовольствия. Должна признаться, свет мне порядком наскучил, но нельзя же допустить, чтобы Корделия, проделав столь долгий путь, не увидела ничего, кроме интерьеров Ритца»!
– Тогда я заеду за вами. Вы обе слишком красивы, чтобы обходиться без кавалера, а мой возраст, как и дружеское расположение к вам, делают из меня безупречного ментора.
Александра была тронута. Она протянула маркизу руку. Эту дружбу трудно было переоценить, ибо расположения маркиза де Модена искал всякий, и всякий перед ним трепетал. Никто, будь то самый бессовестный плут или самая злая на язык болтушка, не мог себе позволить покуситься на репутацию дамы, которую вел под руку маркиз, не рискуя стать объектом блистательной отповеди или просто безжалостной реплики, после которой двери в свет оказываются для нарушителя приличий накрепко закрытыми. Примеры такого исхода были на памяти у каждого… Скажем, как-то в понедельник, когда маркиз направлялся к своему месту в партере Оперы, нашлась дама, не убоявшаяся пожаловаться на распространяемый им аромат фиалок и ирисов – в этом он был приверженцем старой школы.
– Что за ужасные духи! – возмутилась она достаточно громко, чтобы реплику услыхала дюжина соседей.
Тогда, повернувшись к непочтительной особе, чтобы получше рассмотреть ее в монокль, Моден ответствовал:
– Мадам, я же не мешаю вам плохо пахнуть…
После недавних испытаний Александра рассудила, что общество маркиза – именно то, чего ей недостает. Даже Делия, хотя она всегда составляла о людях и событиях сугубо личное мнение, порой слишком скоропалительное, призналась, что старый дворянин произвел на нее сильное впечатление.
– Мне кажется, – призналась она, – что я предпочла бы умереть, лишь бы не заиметь в лице этого человека врага.
– Не стоит его опасаться, – ответила Александра. – Он находит вас прелестной, к тому же он мой друг.
Однако дружба маркиза пришлась ей на балу очень кстати. Наряд Александры на этом блестящем собрании был выдержан в нежно-желтых тонах, повторенных лавровыми листочками, украшавшими ее прическу. Она была в этот вечер красива, как никогда, и пользовалась вместе с Делией, обернутой зеленым, в тон ее глаз, муслином, всеобщим успехом. У девушки мигом заполнилась тетрадка для записи кавалеров; тем временем ее невестка, решившая не отходить от своего пожилого караульного, отказывала всем без изъятия. Час шел за часом, а тот, кого она ждала, все не появлялся…
Точно так же обстояли дела и на следующий день, и днем позже. Неделя «Большого приза», прелюдия отъезда высшего общества в замки и на курорты, была отмечена бесчисленными скачками, зваными трапезами в разное время суток и всевозможными раутами. Красавицы американки, неизменно сопровождаемые старым маркизом и четой Ориньяк, ничего не пропускали. Однако день ото дня и без того наигранное оживление миссис Каррингтон делалось все слабее. Никогда еще она не была столь блистательна, о ней повсюду отзывались как о наиболее элегантной даме сезона, однако ей не удавалось более обрести радость, которую она познала весной, когда ей нравилось наряжаться просто ради того, чтобы читать восхищение в мужских взорах. Фонсом исчез, Фонсом стал невидимкой, и это исчезновение сделалось для нее тем большей пыткой, что вызывало всевозможные комментарии. Куда он подевался? Что с ним стряслось – с ним, никогда не обходившим вниманием этот важнейший для лошадника момент в году? Поговаривали, что его особняк заперт на замок, вследствие чего можно было услыхать самые невероятные версии: одни утверждали, что он подался на Огненную Землю, другие – что он плавает у берегов Исландии на яхте наследника английского престола… Некоторые договаривались до того, что он, мол, удалился в монастырь бенедиктинцев…
Александру терзало не только само его отсутствие, но и все эти безумные предположения, которые достигали ее ушей, несмотря на старания Модена избавить ее от сплетен. Впрочем, и сам маркиз не мог не задавать себе кое-каких вопросов. В те часы, когда Александра отдыхала, он добывал сведения, сохраняя совершенно безразличный вид, – в этом он был большой мастер; однако все ограничивалось невнятными слухами. В день «Большого приза» на старт не вышла ни одна лошадь с гербом герцога, а из этого следовало, что Жан де Фонсом действительно исчез, причем не исключено, что надолго. Париж мигом лишился в глазах Александры всего своего очарования, поскольку здесь не было больше ее «обожателя».
О Корделии этого сказать было никак нельзя. Совершив налет на магазины предместья Сент-Оноре и модные салоны – Жанна Ланвэн сшила ей непревзойденное подвенечное платье, – она решила как следует воспользоваться своей молодостью, свободой, которой скоро наступит конец, и многочисленными приглашениями: ведь она была весела, ослепительна, а также слыла невестой с немалым приданым. Со своей стороны Долли д'Ориньяк, желавшая пополнить контингент американок в Европе, неуклонно работала в этом направлении. Не зная лично Питера Осборна, она беззастенчиво нахваливала преимущества жизни во Франции. В последнее время она приняла покровительство над Делией, поскольку Александре все меньше хотелось показываться на людях.
Из Америки до нее не доходило никаких вестей, не считая нескольких писем от матери. Тетка объясняла растущую печаль племянницы упорным молчанием Джонатана.
– Не испытываю ни малейшей нежности к судье Каррингтону, которого я считаю просто упрямым мулом, – заявила она как-то вечером Александре, в который раз отказавшейся от приглашения Долли поужинать в ресторане. – Однако мне кажется, что тебе следовало бы подумать о возвращении. Вчера мы говорили на эту тему с Никола и решили что с радостью доставим тебя в Нью-Йорк Зачем тебе злые толки?
– Вернуться домой с понурой головой, в простой рубахе, с петлей на шее и с посыпанными пеплом волосами? Об этом и речи быть не может! Я не желаю потворствовать властности Джонатана, к тому же зачем отказываться от удовольствия посетить Венецию? Нас с Делией уже ждут.
Она показала тетке полученное утром письмо Элейн Орсеоло. К своему огромному сожалению, чета была вынуждена на сей раз отказаться от присутствия на «Большом призе»: это было вызвано необходимостью участвовать в земельной тяжбе, навязанной соседом. «Однако мы надеемся на вас, – писала Элейн. – Будете ангелом, если подберете мне что-нибудь посимпатичнее у «Пакена»: мне просто необходимы вечерние туалеты на это лето…»
– Сами видите, – заключила Александра, – теперь я просто не имею права отказываться. К тому же Делия, насытившись Парижем, спит и видит, как бы попасть на венецианские карнавалы. Вернемся в августе, как предполагалось. А вы можете отправляться на медовый месяц в Турень, как собирались.
– Поступай, как знаешь, милочка. Но объясни мне, откуда такая меланхолия?
– Это не меланхолия. Просто усталость. Однако, не стану от вас скрывать, позиция моего мужа не доставляет мне радости. Я думала, что он меня гораздо больше любит! Полагаю, ваш Никола будет далеко не столь суровым мужем. По-моему, он вас безумно балует!
Действительно, снова поселившись в «Ритце», Эмити каждое утро получала грандиозный букет цветов; она сделалась обладательницей превосходного темно-голубого сапфира, обрамленного бриллиантовой россыпью, вручение которого в «Ритце» заставило ее радоваться, как маленькую. Все приобретения, которые она сделала во Франции, уже перекочевали в просторную квартиру жениха на набережной Вольтера; Риво, зная, что его будущая супруга привыкла к простору, собирался во время свадебного путешествия купить замок на берегу Луары.
– Ты права, – согласилась Эмити, – и я очень счастлива, – однако мне кажется, Александра, что Джонатан всегда был с тобой щедр, отдадим же ему должное! Ты владеешь едва ли не лучшими драгоценностями Америки и…
– Вот-вот! Разве вы забыли, что у меня стащили мои изумруды? Неужели вы считаете, что, вернись я без них, настроение Джонатана улучшится? А тут еще этот комиссар полиции никак не сообщит ободряющей новости!
Она явно теряла терпение. Нервы ее были на пределе. Тетушка сочла за благо сменить тему. Александра не могла дождаться свадьбы Эмити, чтобы уехать вместе с Делией в Венецию. Она все хуже переносила светскую жизнь, которая раньше доставляла ей столько радости, в том числе прогулки по Булонскому лесу, где скользили б открытых колясках дамы неземной красоты в убранстве из перьев, султанов и цветов, унизанные жемчугами, с гордо поднятой грудью, слегка прикрытой букетиком, который красавица то и дело подносит к тонким ноздрям… Недавно и Александра принадлежала к их числу, однако теперь аллея Акаций не влекла ее, ибо она не ожидала увидеть на ней черного жеребца, несущего всадника безупречной выправки, который, не покидая седла, припадет к ее руке. Париж лишился для нее красок, и даже небо Парижа более не казалось ей голубым…
Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы, выбраться на аукцион предметов, принадлежавших королеве Марии-Антуанетте. Романтическая аура, окружавшая прежде этот образ, рассеялась. Подобно многим молодым особам, не знающим стеснения в средствах, Александра испытывала раньше потребность найти аналогию между своей жизнью и чудесной и одновременно трагической судьбой исторического персонажа. Теперь же ее гораздо больше интересовала реальность…
Невзирая на недостаток интереса, она позволила Никола и Эмити привезти ее на аукцион, где теснились, как на похоронах, потомки бывших королевских придворных. Туда ли она попала? Однако без пяти минут дядя подарил ей вышитый платок, выигранный в нелегкой схватке у герцога де Рошфора, и она приняла его со слезами на глазах; всю ночь она плакала над этим клочком тонкого батиста с короной: он напомнил ей сады Трианона и первый поцелуй Жана. В тот день ее не покидала надежда, что он наконец объявится. Разве здесь не место для человека, числящего среди своих предков единственную подлинную любовь прекрасной австриячки? Однако надежды оказались тщетными: Фонсом не пришел на аукцион, и Александра окончательно поняла, что все кончено, что он выполнил ее последнее повеление исчезнуть навсегда буквально. Как она могла даже на минуту предположить, что человек его склада, видя, что его любовь столь твердо отвергается, вернется, чтобы продолжать разыгрывать с ней легкую комедию светского флирта?
Дурное настроение Александры отразилось на Делии. Девушка, обожавшая верховую езду, каждое утро спешила в Булонский лес в сопровождении тети Эмити и Никола, который в свое время был одним из славных наездников Сомюра
type="note" l:href="#n_10">[10]
. Естественно, там всякий раз оказывались молодые люди, которые со времени ее приезда вились вокруг нее, как пчелы вокруг улья; в тот день, явившись в гостиную к невестке, она рухнула на кушетку, сперва ловко набросив на бронзовую статуэтку свою бархатную беретку, и заявила:
– Определенно, Париж – самый приятный город в мире. Я уже сожалею, что обручена…
– Не вижу связи! – отрезала Александра.
– По-моему, все ясно! Знаете ли вы, что сегодня утром я получила восемнадцатое по счету после прибытия в Париж предложение руки и сердца?
– Кто же это был на сей раз?
– Франсуа де Лимей. Молод, красив, богат…
– Об этом вы знаете только с его слов.
– Не будьте столь строги, Александра! Вы никогда не сомневались, что у европейской знати нет иного способа обеспечить себе безбедное существование, кроме охоты за американским приданым. А между тем этот молодой человек вовсе не беден: у него собственный замок, выезды, особняк в Париже. К тому же я нахожу его полным жизнелюбия и весьма забавным. Я могла бы стать графиней и…
– Довольно!
Отбросив серебряную пилочку, которой она обрабатывала ноготки, Александра вскочила и набросилась на девушку, как фурия:
– Не желаю больше слушать подобных речей! В противном случае я вопреки вашей воле тотчас отправлю вас в Гавр и посажу на первый подвернувшийся пароход. Этот город скоро совершенно сведет вас с ума!
Если она надеялась, что ее вспышка произведет на девушку должное впечатление, то ее ждало разочарование. Та всего лишь расхохоталась:
– Ну, не думала я, что вы так отреагируете! Где ваше чувство юмора, Александра? Нельзя же так! Посадить на пароход силой? Меня? Не знала, что вы так жестоки! К тому же я смогу за себя постоять.
– Я не жестока, просто вашей матери не следовало разрешать вам приезжать ко мне. Здесь для наивной девушки расставлено слишком много ловушек.
– Ловушки? Где вы их узрели? Здешние мужчины не опаснее наших. Я всегда обожала флирт, и Питеру это известно, как известно ему и то, что, приняв от него обручальное кольцо, – она посерьезнела и принялась крутить на пальчике кольцо с крупным изумрудом, – я обязалась выйти замуж за него, а не за кого-нибудь другого.
Миссис Каррингтон с облегчением перевела дух.
– Как вы меня испугали! Хорошо еще, что мы приехали сюда ненадолго. Теперь я жду не дождусь, чтобы отвезти вас…
– В Италию, и это чудесно! – вскричала Делия и снова разразилась смехом. – Говорят, тамошние мужчины еще хуже здешних! Во всяком случае, во Франции никто не станет терзать у вас под окнами струны мандолины…
Накануне бракосочетания сестры дядя Стенли, только что сошедший с корабля «Турень», влетел в «Ритц», подобно урагану, требуя пристойный номер и встречи с сестрицей. Первое ему предоставили незамедлительно, вторую же он обнаружил во внутреннем саду, где она попивала чай в обществе Александры и Делии.
При виде брата, устремившегося к их столу с такой яростью, словно собирался брать его штурмом, бедняжка Эмити густо покраснела и поперхнулась от испуга чаем: неужто сейчас повторится такая же сцена, как когда-то в Амальфи? Ее несколько успокоило то, что за спиной брата не топчется полицейский.
Пока Делия хлопала Эмити по спине, Александра храбро повела наступление на неприятеля:
– Дядя Стенли! Почему вы не сообщили нам о своем приезде?
– Вы что, хотели бы, чтобы я терял в Гавре время на телеграмму? Я едва поспел на поезд…
– Отчего такая спешка?
– Как же иначе? Разве ты не выходишь завтра замуж, Эмити?
Еще не до конца придя в себя, невеста ответила еле слышно:
– Да, Стенли. У тебя… есть возражения?
– Этого еще не хватало! – взвилась миссис Каррингтон. – По-моему, тетя Эмити достигла возраста, когда она сама может решать, как распорядиться своей жизнью.
– Эмити, вели своей племяннице отвечать только тогда, когда я обращусь к ней с вопросом!
Затем, пододвинув садовый стульчик, он схватил шоколадный эклер, слопал его в один присест и провозгласил с ангельской улыбкой:
– Мне отлично известно, какая ты необузданная натура, Эмити. Однако разве ты согласилась бы шествовать к алтарю об руку с кем-то другим, кроме брата? А теперь соблаговоли распорядиться, чтобы мне подали двойное виски. Ты меня этим очень обяжешь. Тебе отлично известно, что я презираю это ваше британское пойло!
Бракосочетание состоялось в мэрии VI округа, где проживал Никола, а затем в консульстве Соединенных Штатов. Эмити отлично смотрелась а ансамбле из светло-серого шелка с Шантильи и в шляпке из «шелковой соломки» со страусиными перьями, выкрашенными в разные оттенки серого цвета. Уже несколько недель знаменитый парикмахер колдовал над ее львиной гривой, серебристые пряди которой несколько смягчали ярко-красный цвет ее щек. Легкий слой косметики омолодил ее лет на десять, и даже брат, приятно удивленный, заметил:– Кое-кто не поверил бы мне, если бы я рассказал, что увидел сегодня. Ты просто сногсшибательна, Эмити… Готов поклясться, что тебя не узнали бы старые подруги!
– Придется узнать, – ответила довольная новобрачная. – Посоветуй им тщательно подобрать слова для комплиментов к тому моменту, когда перед ними предстанем мы с Никола. Я по-прежнему несдержанна на язык…
Столы были накрыты в небольшом зале ресторана «Лоран» на авеню Габриэль. Новобрачных явились поздравить мадемуазель Матильда, одетая, как добрая матушка из былых времен, дядя Стенли, добившийся чести вывести Матильду с церемонии под руку и определенно находивший ее забавной, поскольку оба весело смеялись; Александра и Делия, одна ослепительнее другой; Ориньяки, комиссар Ланжевен, маркиз де Моден и Робер де Монтескью, которые с радостью согласились служить кавалерами двум красоткам, за что миссис Каррингтон была им очень благодарна, хотя и сожалела об отсутствии своего друга Антуана Лорана, о местонахождении которого она не имела ни малейшего понятия, поскольку на телефонные звонки на улице Торини никто не отвечал. По всей видимости, квартира пустовала.
Яства были восхитительны. Подали знаменитую курицу «а ля Лоран» с грибами, сметаной и портвейном, раков в сухарях, ягненка с картофелем «дюшес», салаты, апельсиновый компот со слоеными печеньями и великолепный свадебный торт. Все это сопровождалось лучшими винами, в которых Риво знал толк. Он был очень оживлен и радушен, поскольку поздравить его пришли искренние друзья.
Однако когда новобрачным настало время садиться в карету, которой предстояло отвезти их в Версаль, в гостиницу «У фонтанов», где они проведут первый свой вечер перед отъездом в Турень, Александра так разволновалась, что не смогла сдержать слезы. Ей казалось, что тесные узы, всегда связывавшие ее с тетушкой, теперь ослабнут, и Америка в очередной раз уступит Франции свою дочь. Мисс Форбс больше не было, ее сменила мадам Риво. Александре это причиняло нешуточную боль.
Видимо, что-то похожее испытывала и Эмити, потому что она сперва крепко стиснула племянницу в объятиях, а потом обернулась к Корделии.
– Доверяю ее вам! Смотрите за ней хорошенько. Сдается мне, что, несмотря на разницу в четыре года, она такой же ребенок, как и вы.
– Не бойтесь! И не вспоминайте о нас в свадебном путешествии. Можете не сомневаться, что в Венеции мы повеселимся на славу… и что я очень люблю невестку.
Никола тоже сердечно простился с новой родственницей:
– Не сердитесь на меня, что я отбираю ее у вас! Я буду стараться изо всех сил, чтобы она была счастлива. К тому же вы не теряете ее на веки вечные: к первому августа мы вернемся в Париж, чтобы сопровождать вас в Америку.
– Что ж, – молвила его сестра, – мне не остается ничего другого, кроме как пожелать вам огромного счастья! Что до вас, милое дитя, то если после всех здешних развлечений вам захочется покоя и отдыха на берегу прекраснейшего в мире моря, то знайте, что Канны и мой дом всегда с радостью примут вас.
На этом все и завершилось: трое американцев вернулись в «Ритц», Ориньяки отбыли в свое поместье на берегу Дордони, маркиз де Моден – в Виши, а Робер де Монтескью – в курортный Довиль. Несколько недель Парижу придется довольствоваться обычными обитателями, памятниками истории и иностранными туристами. Это никак не скажется на его красоте, однако ему будет недоставать атмосферы изящества и некоторого безумия, чудесных экипажей и знаменитых кокеток, которые придавали ему неповторимое обаяние некоторой испорченности. Еще несколько дней – и закроются театры. Для высшего общества наступит каникулярная пора, тем более что фейерверки и балы 14 июля в любом случае прогнали бы его из столицы: потомки жертв Революции не имели ни малейшего настроения праздновать годовщину взятия Бастилии» Через три дня после свадьбы Эмити и Никола дядя Стенли возвратился в Соединенные Штаты, а Александра с Делией отправились в Венецию.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Гордая американка - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Пролог

Часть первая

Глава iГлава iiГлава iiiГлава iv

Часть вторая

Глава viГлава viiГлава viiiГлава xГлава xiГлава xiiГлава xiii

Ваши комментарии
к роману Гордая американка - Бенцони Жюльетта



Хороший роман, правда в середине меня очень возмутило поведение гг, но в прочем интересный роман до последней главы не возможно предсказать чем закончится роман, главная героиня восхитила, чем узнаете прочитав роман...
Гордая американка - Бенцони ЖюльеттаМилена
30.04.2014, 18.10





Не интересно и скучно. Так и недочитала до конца роман.
Гордая американка - Бенцони ЖюльеттаMari
15.05.2015, 11.27








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100