Читать онлайн Фиора и король Франции, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 5. ОБСТАНОВКА В БОЖАНСИ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.22 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Фиора и король Франции

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 5. ОБСТАНОВКА В БОЖАНСИ

К своему сожалению, Фьора не смогла проститься с Дугласом Мортимером. Шотландец, услуги которого король начинал ценить все больше, выполнял новое поручение. Поэтому никто, кроме короля, не знал, где он находится. А королю молодая женщина отправила накануне отъезда письмо, в котором сообщала, что уезжает на несколько дней по делам. Она знала подозрительность Людовика и не могла уехать, не предупредив его.
Обеспечив свои тылы, Фьора с легким сердцем отправилась в Париж через Тур, Амбуаз, Божанси и Орлеан. Путешествие было весьма приятным, потому что из-за Леонарды ехали довольно медленно.
Стояла мягкая осенняя погода, хотя по ночам иногда было Прохладно и шел дождь, днем пригревало солнце.
Подъезжая к большим городам, Фьора обнаружила, что испытывает совсем иные ощущения, чем три с половиной года назад, когда она ехала по этой же дороге с Леонардой, Деметриосом и Эстебаном. После трагической гибели отца и тяжких испытаний, последовавших за нею, ей было необходимо лишь убежище, место, где ее никто не знал и где она смогла собрать силы для будущей борьбы. Теперь у нее уже была возможность внимательнее присматриваться к окрестностям Парижа, которые оказались ничуть не хуже, чем природа Луары: равнины с обработанными полями, холмы с виноградниками и фруктовыми садами, долины, радующие глаз зеленой травой пастбищ, рощи и леса, замки и крепости, мирные деревни и богатые аббатства.
В Париже, над которым больше не висела угроза со стороны англичан, на улицах кипела бурная жизнь, не было слышно стука кованых солдатских сапог, а все выглядело ярким и оживленным. Кроме часовых у ворот Сен-Жак и стражи у моста Менял, путешественники не встретили ни одного военного.
— Как прекрасно, когда нет войны! — заметил Флоран, свирепо посмотрев на компанию студентов, которые при виде Фьоры начали свистеть и посылать ей воздушные поцелуи.
— Тогда не надо ее начинать, и перестаньте обращать внимание на этих молодых людей! И сделайте так, чтобы мы ехали побыстрее! Мне так не терпится увидеть те три башенки на доме мессира Нарви!
Они проехали через Большой мост с его грохочущими мельничными колесами и оставили позади чудовищный запах боен.
Наконец путешественники достигли конечной цели. Здесь ничего не изменилось: та же красивая вывеска покачивалась на ветру, на крыше по-прежнему поскрипывали красные флюгеры.
Вымытые до блеска стекла окон позволяли видеть просторные уютные комнаты, а в магазине на первом этаже над толстыми книгами склонялись с пером в руке прилежные служащие. Но когда по зову Флорана на улице появился Агноло Нарди, у Фьоры сжалось сердце. Все такой же полный и загорелый, но уже поседевший, он шел, опираясь на палку, и глаза молодой женщины наполнились слезами. Ведь эта палка, даже и украшенная резным серебряным набалдашником, была все же горьким следствием тех мучений, которые Агноло Нарди испытал из-за Фьоры: пытка огнем, которой его подвергнул безжалостный Монтесекко с целью получить адрес молодой женщины.
Ему еще повезло, что он мог ходить! Поэтому, когда Фьора подбежала, чтобы поцеловать его, щеки молодой женщины были мокры от слез.
— Ты плачешь, донна Фьора? — воскликнул он. — Вот так гостья! А мы-то так счастливы, что ты к нам приехала!
— Я плачу от стыда, мой друг, и от жалости, потому что ты так пострадал из-за меня и…
— Замолчи! Не таким я оказался храбрецом, потому что, когда эти негодяи принялись за мою Агнеллу, я им все рассказал… Если кто-то и должен просить прощения, то это я.
— Тогда не будем больше об этом говорить! Хвала господу, Монтесекко заплатил за свои преступления. Или скорее за то преступление, которое он отказался совершить!
— Не пойму, о чем ты? — удивленно посмотрел на Фьору Агноло.
— Когда был последний заговор Пацци, он отказался убить Медичи, но все равно его арестовали и отрубили голову.
— В этом проявилась божественная справедливость! А теперь входите в дом, — пригласил Агноло Нарди. — Флоран поставит лошадей в конюшню, надеюсь, он помнит, где что находится и…
Тут его прервал крик радости. Все такая же полненькая и белокурая, Агнелла выскочила из дверей дома и сразу же принялась целовать Фьору, а затем стала обнимать Леонарду.
— Ты хотела приехать, не поднимая лишнего шума, считай, что тебе это удалось, — пробормотал Агноло Нарди, глядя н» открытые окна, из которых выглядывали соседи.
— А кто об этом говорил? — запротестовала его жена. — И к чему скрывать приезд донны Фьоры, которую мы любим как родную дочь!
Тем не менее она и все вошли в дом, где тут же принялись хлопотать служанки, на которых было возложено задание приготовить комнаты для гостей и праздничный ужин. Фьора и Леонарда прошли в те комнаты, что уже занимали прежде, а Флоран направился в контору похвастать новым положением при знатной даме, элегантным костюмом из тонкого серого сукна и плащом, отделанным мехом белки. После этого он собирался отправиться к своему отцу, меняле Кошеле Гошуа, обнять мать и сестер и, возможно, провести вечер в кругу семьи.
Его не было в доме, когда после ужина, в отсутствие слуг, Фьора чистосердечно рассказала своим друзьям обо всем, не пытаясь приводить никаких доводов в свое оправдание.
— Из моих писем вы поняли, в какую бессмысленную авантюру я позволила себя вовлечь перед тем, как оказалась во Флоренции. Там я наконец-то вздохнула полной грудью, обрела мир и покой, стала почти счастливой, но там… я полюбила Лоренцо Медичи, и он полюбил меня. Не буду скрывать, у меня появилось искушение остаться там, вызвать к себе Леонарду и сына.
Конечно, я считала себя вдовой, но пусть я умру здесь перед вами от стыда, но, даже если бы я знала, что мой супруг жив, ничего бы не изменилось.
На минуту Фьора замолчала. Прежде чем снова заговорить, она отодвинулась поглубже в тень. Она отдавала отчет в странности своих слов и испытывала неловкость перед преданными и верными супругами. Агноло и Агнелла искренне и глубоко любили друг друга, и Агнелла никогда не помышляла ни о каком другом мужчине, кроме своего мужа Но на их лицах не было и намека на осуждение. Наоборот, Агнелла ободряюще улыбнулась ей:
— Вы ведь всю жизнь знаете монсеньора Лоренцо?
— Да, всю жизнь…
— Тогда вы, наверное, всегда восхищались им, не отдавая себе в том отчета? Агноло мне все время повторяет, что это исключительный человек своего времени, что его обаяние безгранично!
— Это так на вас похоже, дорогая Агнелла, что вы пытаетесь найти оправдание моей ошибки, но я раньше не любила Лоренцо Медичи. Я была влюблена в его брата, Джулиано. Но я сразу же забыла его, как только встретила Филиппа де Селонже. И вам будет трудно понять меня, но и рядом с Лоренцо я продолжала любить Филиппа де Селонже, а когда от мессира Коммина я узнала, что король помиловал его и что он жив, моей единственной мыслью стало найти его…
С другого конца стола раздался голос Агноло, спокойный и слегка глуховатый:
— Кто из нас может похвастать, что прожил всю жизнь, ни разу не проявив слабости? Я думаю, ты забудешь монсеньора Лоренцо так же, как забыла и его брата.
— Нет. Это уже невозможно, поэтому я и приехала просить вашей помощи… если вы не слишком меня презираете.
Последовало короткое молчание. Агнелла поднялась, подошла сзади к Фьоре и, обняв ее за плечи, сказала мужу:
— Мне кажется, Агнола, что тебе стоит пойти и посмотреть, все ли двери заперты.
Он ничего не сказал, встал и вышел. Постепенно звук его шагов затих. А Агнелла, не снимая рук с плеч Фьоры, прошептала ей на ухо:
— Когда должен родиться ребенок?
— Я думаю, в апреле, но, Агнелла, мне не хочется доставлять вам неприятностей — Никаких неприятностей и не будет. Раз ваш супруг жив, никто не должен знать о рождении ребенка!
— Я тоже этого хочу, поэтому и уехала, пока никто не догадался о моем положении.
— Вы совершенно правильно поступили. Дом у нас большой…
— Нет, — вмешалась в разговор молчавшая дотоле Леонарда. — Здесь это невозможно. Разве вы забыли тот шум, который поднялся при нашем приезде? Кроме этого, здесь ваши слуги, работники в конторе. Нам не удастся сохранить все в тайне. Мы хотели бы поселиться на это время в вашем доме в Сюрене, где когда-то я лечила сломанную ногу.
Агнелла подошла к камину и остановилась, молча глядя на огонь.
— Это вам не по душе? — спросила Фьора, смущенная ее молчанием.
— Я опасаюсь за вас. В том доме мы живем только летом, а вы собираетесь провести в нем зиму, а рядом Сена…
— В каминах хорошая тяга, и я довольно хорошо знаю дом и все его особенности. Лучшего убежища для нас трудно найти.
Естественно, появиться там мы должны безо всякого шума.
Фьора сойдет за итальянскую кузину вашего мужа или за его племянницу, с которой случилось несчастье, а я буду ее дуэньей.
Кроме этого, я не боюсь ни работы по дому, ни предстоящих родов.
— Вы хотите жить там одни?
— Конечно, — ответила Фьора. — Юный Флоран мне предан, но он ничего не знает, и будет лучше отослать его в Рабодьер.
— Это невозможно! — решительно ответила Агнелла. — Как вам известно, дом стоит на отшибе. Там обязательно нужен мужчина, чтобы приносить воду, дрова и выполнять другую тяжелую работу. Флоран работал там в саду, знает окрестности и живущих поблизости. Если мы будем выдавать Фьору за племянницу мужа, то его появление никого не удивит. Почему бы ему все не рассказать? Разве он не заслуживает доверия?
Фьора покраснела и ничего не ответила. Леонарда взялась все объяснить:
— Вполне заслуживает, но Фьору стесняет то, — и вы должны это также знать, — что Флоран в нее влюблен сотого момента, как познакомился с ней здесь, у вас. Она опасается… что это слишком сильно заденет его, возможно, ранит…
— Вы плохо его знаете, — возразила Агнелла. — Он будет горд оказанным доверием и тем, что ему будет поручено охранять ту, которую он любит. А теперь нам надо поговорить о более важном: о ребенке. Что вы собираетесь с ним делать?
С собой вы не можете его взять?..
— Знаю, — кивнула Фьора, — и поймите, как тяжело для меня принять подобное решение. Я не могу представить, что больше никогда его не увижу! Видимо, придется найти приемных родителей, которым можно было бы доверять…
— И вы не подумали о нас! — воскликнула Агнелла с искренним возмущением. — Где вы найдете лучших родителей, чем я и Агноло? И где еще вам будет удобнее его увидеть в любой момент, как только вы захотите? Послушайте! Да вы можете быть его крестной матерью!
При этих словах Фьора встала и обняла эту великодушную женщину.
— Признаюсь: я так и думала, что вы это предложите.
— И все-таки не были в этом уверены? Почему?
— Я была в вас уверена как в женщине. Но у вас есть муж, а он мог воспротивиться, я хорошо знаю его взгляды на жизнь!
— Просто вы не знаете, какое у него сердце! Решительно, дорогая, вы плохо знаете мужчин! Воспитывать, как своего собственного, ребенка монсеньора Лоренцо и своей дорогой донны Фьоры? От счастья мой Агноло будет на седьмом небе!
Так оно и произошло. Банкир со слезами на глазах благодарил молодую женщину за такое доказательство хорошего к ним отношения, которое она предоставила.
— Я сделаю из него человека, достойного вашего дорогого отца, — пообещал он.
— А если это будет девочка? — спросила растроганная Фьора.
— Тогда она станет любимицей этого дома!
Оказалось, что Агнелла знала лучше и Флорана и прекрасно все рассудила. Узнав, что от него ожидают, он стал на колено перед молодой женщиной, как рыцарь перед своей дамой, и поклялся охранять ее и будущего ребенка и, если будет надо, то отдать за них жизнь. Став обладателем тайны, от которой зависело будущее горячо любимой женщины, он был невероятно горд и к тому же полон восторга: его восхищала перспектива долгого совместного пребывания под одной крышей с Фьорой.
Флоран, конечно, испытывал и беспокойство при мысли о Хатун и о том, как она воспримет его столь длительное отсутствие, но даже если по возвращении его и ожидал бы настоящий ураган, то и тогда игра стоила свеч.
В последующие три дня Фьора и Леонарда вели себя как иностранки, приехавшие с визитом к родственнику. Вместе с Агнеллой они сходили в собор Парижской Богоматери, в Сен-Шапелль, посетили кладбище. Там они подали милостыню и почтили блаженную Агнессу дю Роше, замурованную в возрасте восемнадцати лет в каменной келье с маленьким окошком, в которой она прожила до девяноста восьми лет. Там было постоянно много молящихся женщин, которые заглядывали в это окошко, но ничего не видели, кроме кучи грязных тряпок, среди которых было невозможно различить человеческое лицо. Фьора бросила в темный провал две золотые монеты.
— Она их не сохранит, — тихо сказала Агнелла, — вечером придет какой-нибудь несчастный, и она их ему отдаст. Но вы все равно сделали доброе дело.
И действительно, изнутри послышался слабый голос, который, казалось, больше не принадлежал этому миру. Агнесса поблагодарила ее от имени Всевышнего и благословила.
— Как могла молодая девушка приговорить себя к такой пытке? — удивилась Леонарда. — Лучше бы пошла в монастырь!
— Возможно, ей надо было раскаяться в тяжком грехе. Говорят, что Агнесса была из благородной семьи, но полюбила человека ниже ее по происхождению и родила от него ребенка. Ее отец собственными руками убил возлюбленного дочери и новорожденного. Едва оправившись после родов, Агнесса отправилась к парижскому епископу и просила благословить ее на добровольное заточение. Таких келий несколько. Я могу показать вам могилу Алике де Бурготт, которая умерла в 1466 году.
Но Фьора не захотела идти к могиле еще одной добровольной затворницы. Такое непомерное раскаяние отталкивало ее, и если она и понимала, что отчаяние может толкнуть женщину пойти в монастырь, где она сохраняла жизнь, этот божий дар, то она считала слишком ужасной идею такого рода самоубийства, которое, впрочем, им и не было, поскольку все эти люди, живущие в постоянной сырости и холоде, долгие и долгие годы цеплялись за жизнь. В тысячу раз лучше умереть от солнечного удара на знойных дорогах, ведущих к Компостелу, или утонуть в море, направляясь к Гробу Господню, в Святую землю!
Грех ее любви был несравненно более тяжким, чем у этой Агнессы, но Фьора содрогнулась, представив себя на месте этой несчастной, томящейся долгие годы в этой промозглой могиле.
Леонарда это поняла и увела ее прочь.
— Это неподходящее зрелище для будущей матери, — шепнула она. — И если господь так строг к людям, то после Страшного суда у него в раю будет совсем пусто!
Фьора благодарно улыбнулась ей, а под плащом положила руку на живот, как бы защищая будущего ребенка. Шли дни, и она все больше привязывалась к этому пока незнакомому существу, которое развивалось в ней, и начинала задумываться о том, что предстоящее расставание может обернуться совсем не освобождением, а жестоким испытанием.
Пока обе женщины гуляли по Парижу, Флоран, по приказанию Агноло, сделал несколько поездок в Сюрен для того, чтобы как можно лучше подготовиться к предстоящей зиме. Благодаря заботам Флорана и предусмотрительности Агнеллы все было своевременно подготовлено, и когда на четвертый день Фьора и Леонарда попрощались со своими друзьями так же весело и шумно, как здоровались по приезде, они знали, что могут смотреть в будущее более или менее спокойно. Добрые люди с улицы Ломбардцев вряд ли смогут сопоставить благородную и элегантную даму, которая будет приезжать к Нарди после рождения ребенка, с той молодой итальянской девушкой, которая была у них в октябре.
Эти соседи были бы сильно удивлены, если бы спустя час могли увидеть в заброшенной хижине дровосека в лесу Рувре удивительную сцену: знатная дама и ее попутчица меняли свои богатые дорожные костюмы на плотные плащи с капюшоном и густой вуалью, которые набросили на лица, чтобы не привлекать внимание случайных прохожих. После этого все снова тронулись в путь и к концу дня прибыли в Сюрен.
Владение Агноло Нарди располагалось между горой Валерьен и Сеной, к которой спускался огород, и состояло, кроме упомянутого огорода, из виноградника, который полого поднимался в гору, и фруктового сада, окружавшего дом, построенный из деревянных бревен, но оштукатуренный и стоящий на каменном фундаменте, с подвалами и погребами. Прямо с улицы лестница вела на второй этаж, увенчанный остроконечной крышей.
Было еще несколько пристроек, в том числе и конюшня, которые все вместе образовывали внутренний дворик с вырытым посередине прудом, в котором плавали утки и гуси. Старый, весь узловатый, как куст винограда, и почти такой же разговорчивый, папаша Анисе ухаживал за виноградником, а при уборке ему помогали два брата-холостяка из деревни. Сам он жил в маленьком домике на берегу реки, что позволяло ему отдаваться полностью тому, что он больше всего любил на свете после местного вина, — рыбалке.
Жилище состояло из кухни, которая служила местом постоянного пребывания всех домочадцев, четырех спален и чуланчика для оправления нужды. Мебель была простой, но прочной и приятной на вид, так же как и обивка на стенах, от которой делалось как будто теплее. Хозяйская рука Агнеллы чувствовалась в обилии постельного белья и многочисленных предметов домашнего обихода. Конечно, не было особой роскоши, но имелось все, чтобы без каких-то трудностей провести зиму.
— Если паводок не будет сильным, — со знанием дела заявил Флоран, — нам и наводнение не страшно. Случалось, что вода подходила прямо к дверям погреба, но всегда можно выйти через заднюю дверь — ведь дом расположен на склоне холма.
Вам здесь нравится, донна Фьора?
Та только улыбнулась в ответ:
— Здесь очень хорошо. Да я и не сомневалась в этом, выслушав рассказы Леонарды. Посмотрите на нее, Флоран, кажется, что она у себя дома!
Жизнь очень быстро вошла в нормальную колею, подчиняясь звону колоколов на башне Сен — Леффруа. Обе женщины погрузились в домашние дела, они готовили еду, вышивали или шили у камина, где обычно собирались все трое. Флоран следил за садом, запасал дрова и следил за тем, чтобы продукты не иссякали. Фьора чувствовала себя намного бодрее, чем в начале беременности, и охотно ходила на прогулку по имению Нарди, но появляться в деревне опасалась из боязни вызвать излишнее любопытство. Однако, пользуясь тем, что наступило бабье лето, она упросила Флорана проводить их вместе с Леонардой на вершину горы Валерьен, откуда открывался прекрасный вид на окрестности. Ей казалось, что живописная природа помогает ей переносить свое положение.
Сверху вид был замечательный. Париж, обнесенный стенами и разделенный длинной и широкой лентой Сены, с его позолоченными башенками церквей, был прекрасен и походил на большую серебряную чашу, оправленную в золото и медь осенней листвы.
Среди этого моря деревьев, окрашенных осенью в красный, золотой и коричневый цвета, столица нежилась под теплыми лучами солнца и жила своей собственной жизнью. Над нею поднимался легкий туман, который постепенно рассеивался в ярко-синем небе. И Фьора, которая так часто вспоминала свой родной городок Фьезоле и Флоренцию и думала, что ни один другой город в мире не сравнится с ним, а также наблюдала роскошные закаты над Римом, где солнце являло себя во всей своей красе, теперь стояла, замерев и онемев от восторга перед этим величественным и сознающим свою собственную красоту городом, который король Людовик так не любил.
— Почему, — проговорила она, обращаясь не зная к кому, — почему король Людовик так редко бывает здесь? Париж достоин его!
— Да, но Париж так долго был английским, и король никак не может этого забыть, — сказала Леонарда. — Воспоминания об этом еще слишком ярки, и потребуется, возможно, приход нового поколения для того, чтобы Париж снова стал любимой столицей. Король заботится о нем, а это уже не так и мало. А для нас и вовсе хорошо: мы не рискуем встретить его здесь!
С приходом зимы наступили холода, и пошел снег. Ночью было слышно, как поблизости воют волки. Флоран и папаша Анисе внимательнейшим образом следили за состоянием ограды. Поговаривали также, что в соседнем лесу Рувре живет целая шайка разбойников, но все же никто не осмеливался приблизиться к тем домам, которые находились под защитой всесильного аббатства. Фьора чувствовала себя хорошо, но ее начала одолевать скука. Новости из Турени приходили редко. Леонарда написала Этьену письмо, в котором сообщила, что Фьора сильно заболела, и врачи запретили ей поездку к берегам Луары, особенно в зимнее время. Вернуться она сможет лишь к весне, да и то если все пойдет хорошо. В ответ они получили несколько писем, написанных корявым почерком, которые доставили один раз Агнелла, а другой — Агноло. Папаша Этьен умел читать, но писать — не очень. Хатун, которой Фьора отправила короткое письмо, не ответила, что сильно беспокоило ее, поскольку та прекрасно умела и читать, и писать. Флоран решил, что маленькая татарка обижена, но заметил только, что отсутствие новостей может означать то, что все идет хорошо.
А в письме Этьена говорилось, что маленький Филипп здоров и растет прямо на глазах, поэтому никто особенно не волновался.
— Мне все-таки хотелось бы, чтобы вы туда съездили, — сказала однажды Фьора молодому человеку. — Это молчание мне не нравится. Зная, что я больна, они могли бы справиться о моем состоянии.
— Но кто? Никто из обитателей Рабодьера не поедет так далеко в такой холод! А маленькому мессиру Филиппу нужен постоянный уход.
Все это было так. Но Фьора не могла не думать, что Дуглас Мортимер, который не боялся ни холода, ни жары, ни вообще ничего на свете, мог бы приехать в Париж. И она страдала от этого безразличия. Было похоже, что, уехав с берегов Луары, она вообще исчезла из памяти окружающих. Фьора как никогда стремилась вернуться домой, и ей казалось, что время остановилось.
Прошел Новый год и остальные праздники, и дни потянулись еще более медленные и скучные. Леонарда в это холодное время года страдала от приступов ревматизма. К счастью, мороз стоял не очень сильный, но, когда начал таять снег, уровень воды в Сене стал подниматься. Из окна своей комнаты женщины наблюдали, как река заливает огород, затем медленно затопляет сад и постепенно приближается к дверям дома. Одна ступенька, затем — другая… Погреб наполнился водой, необходимо было спасать провизию, и Флоран целую ночь перетаскивал соленья, окорока, яблоки и груши. Он даже предложил вынести мебель на вершину холма, а женщин отправить на время в хижину к отшельнику на горе Валерьен, но как-то утром, будто по мановению волшебной палочки, вода стала быстро отступать, и скоро Сена вернулась в обычное русло.
Были и другие поводы для тревог, но ничего не нарушало размеренного хода жизни Фьоры, Леонарды и Флорана. Фьора, беременность которой подходила к концу, жила в своем собственном мире, и теперь ее философия сводилась к древнему правилу, которое гласило, что то, чего ты не хочешь, просто не существует. Но не замечать страданий бедной Леонарды было невозможно, и поэтому Фьора, о которой и должна была заботиться Леонарда, как могла ухаживала за ней.
Весна все вокруг возродила к новой жизни. Почки на фруктовых деревьях сразу превратились в бутоны, а из еще не просохшей земли стала пробиваться трава. Фьора почувствовала, что ребенок очень скоро появится на свет. И правда, в ночь с 4 — го на 5 — е у нее начались боли. Она позвала Леонарду, та разбудила Флорана, который разжег огонь и поставил кипятиться воду, а сама в это время не торопясь готовила все необходимое. Для колыбели уже давно была припасена плетеная корзина.
Все произошло гораздо быстрее, чем они могли предположить. Уже через полчаса после первой схватки Фьора, без боли и мучений, произвела на свет девочку. Она чувствовала себя настолько хорошо, что сразу начала помогать Леонарде заниматься с новорожденной.
— Я так намучилась с Филиппом! — припомнила она. — Неужели это возможно: так легко и быстро родить ребенка?
— Сами видите! — рассмеялась Леонарда. — С первым ребенком всегда труднее, а наша маленькая мадемуазель, наверное, слишком торопилась увидеть этот мир! Ах, моя дорогая, она так на вас похожа!
И Леонарда, которая закончила пеленать ребенка, расплакалась от радости и умиления. Флоран, который прибежал с дровами для печи, от неожиданности уронил свою ношу.
— Почему вы плачете, госпожа Леонарда? Ребенок ведь не…
— Нет, нет, малышка совершенно здорова, но я сразу столько вспомнила! Вам было не больше, чем ей, Фьора, когда я взяла вас на руки в первый раз, и сейчас мне кажется, что все начинается снова!
— Слава богу, сейчас все совершенно иначе, — тихо сказала Фьора.
— Конечно, все не так страшно, как тогда, но почти так же печально. Этот ребенок не назовет вас своей матерью, как и вы в свое время вашу.
Теперь уже глаза Фьоры наполнились слезами. Она подумала, что до самого своего появления на свет этот ребенок был ей скорее в тягость, чем-то вроде наказания или даже представлял для нее опасность, потому что с его появлением между нею и тем человеком, которого она любила, могла вырасти непреодолимая стена. Она ждала рождения этого ребенка, не испытывая той радости и надежды, которые сопровождали появление на свет Филиппа. Но сейчас это была уже не отвлеченная идея: это было маленькое живое существо, плоть от плоти ее и кровь от крови, и когда Леонарда положила девочку к ней на руки, Фьора приняла ребенка с нежностью и любовью и поцеловала головку дочери, покрытую тоненькими темными волосиками.
— Леонарда, — испуганно проговорила она, — что же с нами будет? И как я могла только подумать, что смогу с нею расстаться? Я уже люблю ее…
— Я тоже. Прошу у вас прощения за то, что позволила себе в такое время выразить те чувства, которые старалась от всех скрыть. Когда я увидела эту малышку, воспоминания нахлынули на меня.
— Вы подумали о моей матери? Я тоже сейчас о ней думаю.
Как она должна была страдать, зная, что сама умрет, а я останусь одна во всем мире!
— Не надо сравнивать. Девочка будет вас знать, и даже если она не будет считать вас своей матерью, вы можете быть уверены, что она вас полюбит! А как вы ее назовете? Ей нужно дать флорентийское имя, потому что она все-таки внучатая племянница этого доброго Агноло.
— Так и назовем: Лоренца… Лоренца-Мария, в память о моей матери.
Несмотря на все уговоры Леонарды, Фьора отказалась расстаться со своей дочерью. Она до утра не отпускала ее с рук, шептала ей на ухо нежные слова, осторожно гладила крошечные ручки и кругленькие щечки, нежные, как персик. Ее сердце было переполнено любовью, смешанной с печалью. А когда утром Леонарда пришла и забрала ребенка, чтобы помыть его и попоить водой, смешанной с медом, Фьора ощутила, что у нее отняли частицу ее самой.
— Сразу же принесите мне ее обратно, — попросила она.
— Нет, Фьора, вам необходим отдых. Лоренца поспит в своей колыбели… но я ее поставлю рядом с вашей кроватью, это я обещаю.
— Но вы… не сообщите о ее рождении сегодня же Агнелле и Агноло? Пусть она хоть недолго побудет со мной…
В ее голосе было столько тоски, что Леонарда почувствовала, как у нее сжалось сердце. С самого первого дня она опасалась именно этого и сейчас содрогалась от жалости при виде изможденного бессонницей лица, на котором оставались следы пролитых ночью слез.
— Это неразумно. Чем дольше вы будете тянуть, тем труд — «нее вам будет расстаться. Кроме этого, Агнелла уже нашла кормилицу.
— Но почему я не могу сама кормить своего ребенка какое-то время? Ведь нас ничто не заставляет торопиться? Нам так здесь спокойно…
— Не забывайте о своем сыне! — напомнила Леонарда, у которой не было других доводов. — Вот уже шесть месяцев, как вы его оставили, но и до этого вы не так много видели его! Разве вы не скучаете о своем первенце?
— Да, конечно… но мне кажется, что я больше люблю этого маленького ангела. У того есть все…
— Кроме отца! — строго ответила Леонарда. — У Лоренцы будут и отец и мать, не считая вас, потому что вы ее не оставите.
Потом, не забывайте, что Лоренца принадлежит к благородному роду. Она — настоящая флорентинка!
— Да, она флорентийка гораздо больше, чем я сама! Но признаюсь вам, что я не думала о ее отце, пока носила ее… не думаю о нем и сейчас. Это говорит о том, что я не любила Лоренцо по-настоящему. А она, возможно, его не увидит никогда.
— Вы об этом не можете ничего знать, — покачала головой Леонарда. — А теперь я должна послать папашу Анисе в Париж и передать с ним письмо. Флорана слишком хорошо знают все соседи, и ему не стоит показываться там.
Фьора плакала и умоляла Леонарду, но та оставалась твердой, хотя в глубине души была полна жалости и смятения. Она туго перевязала Фьоре грудь, чтобы остановить молоко, правда, она помнила, что при рождении Филиппа молока у Фьоры практически не было. Фьора никак не успокаивалась, переходила от слез и жалоб к угрозам, и Леонарда не выдержала:
— Прекратите! Вы ведете себя как ребенок. Подумайте о дочери, ей нужна хорошая кормилица, а у вас мало молока.
Фьоре пришлось смириться. А на другое утро появились взволнованные супруги Нарди, которые не осмеливались проявить радость при виде скорбного выражения лица молодой женщины. Они прибыли на удобной повозке, чтобы малышка проделала это короткое путешествие со всеми удобствами. На улице Ломбардцев уже ожидала тщательно выбранная кормилица. Сами они приехали с подарками, словно надеясь, что изящные кружева и духи смогут хоть немного смягчить горе Фьоры.
Когда Фьора, которая ничего не видела от слез, передавала дочь на руки Агнелле, та ее пылко обняла:
— Мне известно, чего вам это стоит, дорогая, но будьте уверены, что у девочки будет все самое лучшее, а мы с Агноло полюбим ее всей душой. А если вы не сможете приехать и навестить вашу дочь в ближайшее время, обещаю вам, что летом мы сами привезем ее к вам!
— Не знаю, правильно ли это, — вздохнула Леонарда, — уже сейчас видно, что Лоренца — Мария будет копией своей матери!
— Это будет для нее большим счастьем, потому что мне не хотелось бы, чтобы она походила на своего благородного отца, который очень некрасив! Посмотрим, что скажет природа.
— Лоренца-Мария! — приговаривала Агнелла, со счастливой улыбкой покачивая на руках белый сверток, на который Фьора смотрела с полным отчаянием. — Как красиво! Ей дадут это имя сегодня вечером при крещении в церкви Сен-Мерри.
— Уже сегодня вечером! — удивилась Леонарда. — А кого же вы укажете в качестве отца и матери?
— Здесь долго думать не надо, — ответил Агноло. — Мы скажем, что ее родители неизвестны, а мы с Агнеллой будем приемными родителями. Двое наших соседей подпишутся как свидетели.
— Значит, у нее не будет настоящего имени? — горестно прошептала Фьора. — А ведь она могла бы носить фамилию Медичи или хотя бы Бельтрами…
— Разве вы так плохо меня знаете? — не удержался Агноло. — Я дам священнику золота, и он запишет меня ее отцом!
— А кем останусь я? — спросила Агнелла. — Тем более что она, по идее, дочь твоей племянницы?
— Не бойся! — рассмеялся торговец. — Как только им заплатят, приходские чиновники перестанут быть такими уж щепетильными, и у нашего маленького ангела будет имя: Лоренца — Мария де Нарди! Разве это плохо?
— Конечно же, здорово! Ты все так замечательно придумал!
Когда они уехали, дом сразу опустел. Казалось, супруги Нарди забрали с собой все тепло и свет. Фьора лежала на подушках, скрытых под ее распущенными волосами, и молчала.
Она смотрела на свои руки, которые совсем недавно обнимали дорогую дочурку. Невыносимая тяжесть сковала ее. Подняв глаза, она посмотрела на заплаканную Леонарду, перевела взгляд на Флорана, который прислонился к камину и уставился в потухающее пламя. Все словно бы и не смели нарушить воцарившееся тяжелое молчание. Похоже было, что и их жизнь отправилась вслед той повозке, которая направлялась к Парижу.
Внезапный приступ гнева вывел молодую женщину из горькой задумчивости. Она не будет больше лежать вот так и предаваться отчаянию. В тишине комнаты прозвучал ее повелительный голос, при звуке которого Леонарда и Флоран вздрогнули.
— Подайте мне халат, дорогая Леонарда! Я хочу встать.
Старая подруга тут же подбежала к ней, обеспокоенная и одновременно рассерженная.
— Вы не думаете, что говорите! Прошло всего два дня…
— Ну и что? — возразила Фьора. — Перонелла мне рассказывала про одну из своих подруг из крестьян, которая почувствовала боли прямо в саду, когда собирала вишни. В тот же День она родила, а через два дня поехала продавать вишни наг рынок. Не думаю, что я менее здорова, чем она.
— Подождите еще немного, два-три дня!
— Больше ни одного! Поймите, что я не могу выносить этот дом, когда… ее здесь нет. Завтра утром мы тоже едем! Единственное, что я у вас прошу, так это навести во всем доме порядок и приготовиться к отъезду.
— Это не займет много времени, — ответила Леонарда. — Нам здесь почти ничего не принадлежит.
— Вы и вправду хотите уехать, донна Фьора? — недоверчиво спросил Флоран, который с состраданием вглядывался в осунувшееся и побледневшее лицо с запавшими глазами и темными тенями вокруг них.
— Я плохо выгляжу? — горько усмехнулась Фьора. — Я думаю, что это нам на руку, потому что все знают, что я перенесла неизвестную болезнь. Было бы странно, если б я вернулась домой цветущей после тяжкого недуга. Дома я почувствую себя гораздо лучше!
Заранее все продумав, Фьора решила, что они поедут рано утром, чтобы не попадаться никому на глаза, так как она не хотела снова переодеваться в лесу. За эти полгода ее никто не видел, и будет лучше, если так все и останется. Пока Флоран навьючивал на мулов их скромный багаж, она попросила Леонарду найти папашу Анисе.
Этот добрый человек проявлял во время пребывания в доме гостей исключительную деликатность, и Фьора хотела попрощаться с ним. Она спустилась в сад и с чувством произнесла:
— Я покидаю этот дом и никогда больше не вернусь сюда.
Мы никогда не увидимся, но перед этим я хочу отблагодарить вас За все.
Папаша Анисе посмотрел на тонкую фигуру женщины в черном плаще с капюшоном, который наполовину скрывал ее лицо, потом на пять золотых монет, что она вложила в его ладонь. Его тонкие, как у черепахи, веки вздрогнули и приподнялись, открыв живые и совсем молодые глаза.
— Будем считать, что я вас никогда не видел, — сказал он наконец. — Ведь вам не хочется, чтобы я помнил, что здесь кто-то жил?
— Нет. Будет лучше, если вы это забудете, но немного золота еще никому не приносило вреда.
— Действительно. Я сейчас отправлюсь к святому Леффруа и поставлю свечу за то, что он помог мне найти в этом пустом доме такое сокровище.
Затем он неловко поклонился и вышел, крепко сжимая в кулаке монеты.
Через четверть часа трое путешественников тоже отправились в путь по узкой дороге, идущей по берегу Сены, чтобы затем через Медон, минуя Париж, выбраться на основную дорогу и ехать на Орлеан. За густыми кронами деревьев уже исчезли кресты, стоящие на горе Валерьен, а также колокольня Сен-Леффруа, когда из-за горизонта показался красный шар солнца и выкатился на серо-розовое небо, которое по приметам предвещало сильный ветер.
Единственное, в чем Фьора согласилась уступить, это ехать не так быстро, чтобы облегчить путешествие Леонарде. Та ссылалась на ревматизм, который вновь разыгрался под влиянием здешней сырости, и просила делать остановки при первой же возможности. День уже был в полном разгаре, когда путники увидели впереди массивную квадратную башню и колокольню Божанси.
Проехав укрепленную ограду, а затем и городские ворота, они заметили, что в городе царит волнение, особенно это было заметно по сутолоке на площади Мартруа, на которой скопилось множество народа, лошадей и груженых повозок. Самая большая суета была возле дверей трактира» Экю Франции «, в котором Фьора собиралась остановиться. Было ясно, что там же намеревался остановиться какой-то важный сеньор.
— Что будем делать? — спросила Фьора. — Дальше ехать мы сегодня просто не сможем.
— Возможны только два решения, — вздохнула в ответ Леонарда. — Искать другое, менее удобное место или проситься на ночлег у монахов в аббатстве. Займитесь этим, Флоран, а мы пока пойдем помолимся вон в той маленькой церкви. У меня все слишком болит, чтобы идти вместе с вами. Вы как, Фьора?
Та ничего не ответила. Она с интересом наблюдала за одним из пажей, который в сопровождении двух слуг, несших за ним дорожный сундук, шел в сторону» Экю «. На их одежде был герб хозяина, хорошо знакомый Фьоре по тем временам, когда она была в свите Карла Смелого: с левой стороны поле герба было пересечено полосой, обозначающей незаконное происхождение, а сам герб обозначал правящий дом Бургундии. Она не успела решить, что ей делать: на пороге церкви, держа в руке шляпу, появился высокого роста элегантный мужчина, которому уже давно минуло пятьдесят лет. Позади него с подобострастным видом толпились местные священники. Он почти не изменился за два прошедших года, и Фьора машинально вышла из повозки, чтобы приветствовать его: вся Европа называла этого человека Великий Бастард Антуан Бургундский. В былые времена это был самый лучший и самый храбрый военачальник Карла Смелого, его сводный брат, ради которого он бился до самого конца. После трагического сражения при Нанси Великий Бастард скоро обрел свободу, и теперь его считали одним из самых ярых сторонников присоединения Бургундии к Франции.
Он сразу узнал Фьору, приветливо улыбнулся и устремился ей навстречу.
— Мадам де Селонже? Чем мне благодарить судьбу за счастье снова вас видеть?
— Удача больших дорог, монсеньор. Я возвращаюсь к себе в Турень, а была в Париже.
— В Турень? Вы? — удивился Антуан. — А разве вы не в Бургундии? Тогда к кому же наконец присоединился ваш супруг?
— Вот уже более двух лет, как я не видела Филиппа, монсеньор. Судьбе понравилось разлучать нас…
— Как это получилось? — участливо спросил он.
— Это длинная и печальная история, которую не расскажешь на людях.
— Конечно. Но это можно сделать за столом. Я полагаю, что вы окажете мне честь и поужинаете со мной? Нам ведь надо так много рассказать друг другу!
— Я бы это сделала с большим удовольствием, но мы только что приехали: госпожа Леонарда и мой слуга, а сейчас мы ищем, где бы нам остановиться.
— А все лучшее занял я? — спросил Антуан с улыбкой. — Все устроится очень просто. Один из моих офицеров будет в восторге уступить свою комнату дамам. А ваш слуга поступит так же, как и мои: он ляжет спать в конюшне. Нет, нет! Вам от меня не ускользнуть! Вы попались мне в руки, и я вас не выпущу!
Одному из конюхов было дано приказание дожидаться появления Флорана, а Фьора и Леонарда прошли в гостиницу, где им была предоставлена одна из лучших комнат.
— Как полезно иметь такие высокие знакомства! — прокомментировала это событие Леонарда. — Они делают приятным любое путешествие!
— Все зависит от отношений. Нам не стоит гордиться знакомством с кардиналом Ровере… а вы еще не видели папу!
— Не думайте, что я сожалею об этом! Но я спрашиваю себя, что здесь делает этот бургундский сеньор?
Фьора узнала об этом, сидя за столом и отведывая паштет из щуки, одно из ее любимых блюд Они ужинали вдвоем, а кушанья им приносил паж, который получал их одно за другим от трактирщика. Догадываясь, что Фьоре есть о чем с ним поговорить, Антуан Бургундский специально выбрал этот вечер, когда никого не ожидал, и она была ему за это очень признательна.
Чтобы немного развлечь ее, он вначале рассказал о том, что его сюда привело: он ехал в замок Плесси-ле-Тур, чтобы высказать королю свою благодарность за то, что тот подтвердил его права на владение землями Бургундии и собирался добавить к ним новые.
— Я не думаю, — добавил он, — что ошибся, признав зависимость от французского короля. Если бы моя племянница решила сама править в Бургундии, то я бы, не задумываясь, вручил ей свою шпагу, но мне невыносимо видеть свою страну в составе Германской империи. Бургундия отделилась от Франции, но ее правители происходят от Людовика Святого, и над цветами лилии не должны летать немецкие орлы. Кроме этого, Максимилиан — это просто ширма, а настоящие государи — Валуа.
Настало время, чтобы и Селонже это понял.
— Я не уверена, что он когда-нибудь это поймет, монсеньор, и боюсь, что отчасти разделяю его взгляды, — призналась Фьора.
— Вы сказали мне, что не виделись с ним около двух лет?
Что же случилось? Сейчас у вас достаточно времени, чтобы рассказать мне вашу длинную историю, и я весь обратился в слух.
Поверьте, что мною движет отнюдь не праздное любопытство, а самые дружеские чувства, которые я испытывал к вашему супругу, а также глубокое уважение, которое в течение этих страшных лет вызывало во мне ваше мужество. Сколько вам лет, донна Фьора? — неожиданно спросил Антуан Бургундский.
— Двадцать один год, монсеньор.
— Мне пятьдесят восемь. Я мог бы быть вашим дедом, и если я это подчеркиваю, то для того, чтобы вы знали, что можете ждать от меня понимания… и снисхождения.
— Мне это очень понадобится, монсеньор, потому что, когда мы с Филиппом расстались в Нанси, я была перед ним виновата. Я в это время думала, что с нашей долгой разлукой покончено, а он мечтал только о том, чтобы запереть меня в Селонже, а самому продолжать сражаться за мадам Марию. Я не могла этого вынести и…
— ..и разлука продолжилась. Я обещал вам свое снисхождение, дитя мое, но женщина — это прежде всего хранительница очага. Мадам Жанна-Мария, моя супруга, все эти трудные годы ни разу не покинула наш замок Турнегем. Она воспитала в нем наших детей, но… прошу меня простить: говорить должны вы, и какое вам дело до истории жизни такого старого человека, как я.
В этой атмосфере доверительности Фьора говорила очень долго и при этом не делала попыток уменьшить тяжесть своей вины по отношению к мужу, но ни слова не сказала о любовном приключении с Лоренцо Медичи и его недавних последствиях.
Ее история остановилась на том, как она попала в аббатство Валь-де-Бенедиксьон…
— Следы Филиппа оборвались на пороге этого монастыря, и никто не смог мне сказать, что с ним стало. Признаюсь вам: мне приходила в голову мысль о том, что он потерян для меня навсегда. Возможно, что он так и остался с паломниками. Вернулся ли он вместе с ними? А оттуда куда он мог пойти? Сжалился ли кто-нибудь над человеком потерявшим память? Мысль о том, что он мог погибнуть в полной нищете на одной из дорог, долго преследовала меня… но где мне его теперь искать?
Поскольку пажа уже давно отослали, Бастард сам наполнил кубок Фьоры, затем налил себе, глубоко посмотрел в ее огромные серые глаза и с улыбкой спросил:
— А почему бы не в Брюгге?
— В Брюгге? Но он ведь давно уехал оттуда!
— Туда всегда можно вернуться. Город очень красивый, он должен вам понравиться, и я полагаю…
Фьора не понимала — шутит ли он или говорит всерьез.
— Монсеньор, нехорошо смеяться надо мной.
— Но я совершенно серьезен. Я считаю, что наша встреча — это знак свыше: сам господь свел нас. Я могу вас уверить, что я абсолютно точно знаю, что мессир Селонже находился в Брюгге во время новогодних праздников.
— Это невозможно!
— Почему вы так думаете? Один из близких мне людей видел его при дворе герцогини и даже с ним разговаривал. Уверяю вас, что он полностью владел своей памятью и был к тому же слишком склонен к логическим рассуждениям, как мне рассказывали.
— А кто его видел? — спросила Фьора, которая все еще боялась поверить в такое счастливое совпадение. — Этот человек мог ошибиться?
— Чтобы ошибиться, надо было вообще его не знать, — улыбнулся Антуан Бургундский и продолжил, видя нетерпение Фьоры:
— Мадам де Шулембург, свекровь моей дочери Жанны и лучшая подруга моей жены, знает Селонже с самого детства.
Она нашла его похудевшим и несколько угрюмым, и, по правде сказать, он не склонен был вступать с нею в беседу. Эта дама несколько болтлива, но могу вас уверить, что это был именно он.
— Филипп в Брюгге! — в замешательстве проговорила Фьора. — Этого не может быть!
— Как хотите, но это так. Мадам де Шулембург была так потрясена этой встречей, что немедленно отправилась в Турнегем и рассказала обо всем моей супруге. Вы, наверное, знаете, что сейчас существуют некоторые трения между парой Мария — Максимилиан и королем Франции? Появилась какая-то возможность для переговоров… Но что с вами?
Фьора, побледневшая и изменившаяся в лице, казалось, не слушала собеседника. В ней боролись два противоположных чувства: радость и гнев. Радость она испытала от того, что Филипп жив и здоров, а гнев — что, едва восстановив силы от пережитого кошмара, он сразу же поспешил к своей драгоценной герцогине! И это означало, что он никогда не вернется к ней, что он окончательно перевернул ту страницу, на которой было написано ее имя! Она закрыла глаза, чтобы скорее обуздать свои чувства.
Прикосновение холодной мокрой ткани к лицу заставило ее открыть глаза. Антуан Бургундский прикладывал мокрую салфетку ей к вискам и был настолько обеспокоен ее состоянием, что Фьора невольно улыбнулась:
— Большое спасибо, монсеньор, но ничего страшного… Это от, радости! Сам господь устроил нашу с вами встречу!
— Я тоже так думаю, но выпейте немного испанского вина, которое я всегда беру с собой в поездки. Оно вам принесет только пользу.
Фьора послушно выпила вина, но от этого гнев ее еще больше увеличился, и она попросила разрешения удалиться, ссылаясь на естественную в этом случае усталость. Принц с придворной вежливостью проводил ее до двери, поддерживая под руку.
— Вероятно, мы завтра поедем вместе, потому что оба направляемся в Плесси?
Этот простой вопрос мгновенно изменил все планы Фьоры, которая и без того не очень хорошо представляла себе, что собирается предпринимать в самое ближайшее время.
— Нет, монсеньор, весьма жаль, но мне хотелось бы поехать в Брюгге. Но… если ваше высочество согласится взять с собой до Рабодьера госпожу Леонарду, я буду вам несказанно благодарна. Она неважно чувствует себя, и новое путешествие ей будет просто не по силам.
— С удовольствием, но разумно ли будет с вашей стороны пуститься в такое трудное путешествие?
— Мой слуга будет мне вместо телохранителя, да и само путешествие не столь уж опасное, — возразила Фьора.
Гораздо труднее было договориться обо всем с Леонардой.
Пожилая дама метала громы и молнии, упрашивала Фьору отказаться от этой бессмысленной затеи, но она слишком хорошо знала молодую женщину и понимала, что ничто не в состоянии заставить ту изменить принятое решение.
— Теперь вы довольны, хотя и злитесь, ведь так? — спросила она.
— Совершенно верно! К Филиппу уже давно вернулась память, и он знает, что я существую на свете, и ему придется без промедления выбирать между мною и герцогиней!
— Никогда нельзя ставить мужчине ультиматум, особенно такого свойства, — сказала мудрая Леонарда. — Вы должны и так жалеть, что поступили необдуманно в прошлый раз!
— Да, но тогда я еще верила в его любовь!
— А вспомните, что вы сами мне рассказывали? Что он говорил тогда в бреду?
Фьора печально улыбнулась, но улыбка быстро уступила место выражению гнева:
— Кажется, что воспоминания обо мне годятся только для того, чтобы оживлять его кошмары! Только теперь у меня есть маленькая дочь, с которой мне пришлось расстаться! И я требую, чтобы моя жертва не была напрасной! Уже давно настало время все выяснить с Филиппом окончательно.
— Так уж и окончательно? — попыталась остудить ее пыл Леонарда. — Лучше скажите ему, что у вас есть сын! Я буду очень удивлена, если эта новость не изменит его взгляд на вещи.
Но если предположить самое плохое: что вы будете делать в том случае, если супруг вас не примет?
Фьора ответила не сразу. Вопрос был довольно жесток и поставлен ребром. Фьора почувствовала такую боль, что поняла, она никогда не сможет изгнать образ Филиппа из своего сердца.
Но в этот момент она скорее согласилась бы умереть, чем это признать. С неожиданной решимостью она выпалила:
— Тогда меня ничто больше здесь не удерживает! Я возьму с собой обоих своих детей, и мы уедем во Флоренцию! По крайней мере, там вокруг будут люди, которые меня любят!
На другой день, отправив Леонарду в компании с духовником Антуана Бургундского по направлению к Рабодьеру, сама Фьора в сопровождении счастливого Флорана повернула в сторону Парижа, мимо которого собиралась проехать, чтобы добраться до своей главной цели — Фландрии.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта



аааа...как классно я вся обрыдалась пока читала всем советую!!!!!!!!
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльеттанаташа
30.11.2010, 20.26





ochen xoroshaja kniga ,sovetyu
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльеттаnana
14.08.2012, 23.05








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100