Читать онлайн Фиора и король Франции, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 3. НИКОГДА НЕ НАДО ГОВОРИТЬ «ПРОЩАЙ» в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.22 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Фиора и король Франции

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 3. НИКОГДА НЕ НАДО ГОВОРИТЬ «ПРОЩАЙ»

— Где он?
Филипп де Коммин сидел в кресле, положив руки на его подлокотники. Фьора устроилась за столом напротив него.
— Я ничего толком не знаю, — вздохнул он. Де Коммин смотрел на Фьору своими чистыми голубыми глазами, как бы прося извинения, но Фьора была не настолько простодушна, чтобы не понять, что за ними скрывалась дипломатическая хитрость.
— Но здесь что-то не то, — сухо сказала она. — Как это вы, который в курсе всех дел, не знаете этого?
— Не приписывайте мне ни ловкости, ни какой-то особенной осведомленности. Надеюсь, вы не забыли, что я был сослан на много месяцев. Поэтому единственное, что я могу вам сказать так это только то, что мне велел передать наш король: ваш муж был помилован в тот момент, когда его вот-вот должны были казнить.
Деметриос, присутствующий при разговоре Фьоры и де Коммина, подошел к серванту и, наполнив бокалы мальвазией, протянул один из них гостю.
— Попробуйте, — предложил он с улыбкой.
— Вы хотите сказать, — продолжала Фьора, — что, сойдя с эшафота, он просто растворился в толпе? Это так не похоже на короля Людовика.
— Нет, конечно. Сначала его препроводили в дижонскую тюрьму, а оттуда куда-то в другое место. Только не спрашивайте куда, ибо мне это действительно неизвестно. Наш господин считает нужным сам сказать вам об этом при вашей встрече, так как он, разумеется, ждет вас.
Радостная улыбка осветила лицо молодой женщины.
Значит, больше не надо было сомневаться, нужно ли ехать во Францию. Его величество решил призвать ее к себе, а это означало, что она вновь может обрести свое счастье.
— Как это чудесно, что мы поедем вместе! В беседах с вами время в дороге летит незаметно!
Дуглас Мортимер, который в этот момент опустошал корзину с медовыми коврижками с миндалем, запивая их виноградным вином, рассмеялся:
— Придется вам, донна Фьора, довольствоваться моим обществом. Это мне приказано сопровождать вас, для чего я здесь и нахожусь. А мессир де Коммин поедет дальше в Рим.
— В Рим! Боже, а что же вы там будете делать? — спросила Фьора. Потом добавила, извиняясь:
— Простите мне, пожалуйста, бестактное любопытство.
— Ну что вы, что вы! Все объясняется очень просто. Я очень рад, что нашел вас здесь, и теперь спокоен за вашу судьбу. Ведь у меня был приказ найти вас в Риме и отправить первым же пароходом во Францию, чего бы это мне ни стоило. Для этого мне пришлось прихватить с собой такое многочисленное войско.
— Не хотите ли вы сказать, — вставил Деметриос, — что собирались заставить папу выдать Фьору?
— Именно так. Королю не нравится, когда его посланники исчезают бесследно или становятся жертвами нерадушного приема. Ну а пока можно сказать, что все хорошо, что хорошо кончается. Хотя с его святейшеством еще не все окончено.
— Королю Франции угодно быть посредником в улаживании конфликта между Римом и Флоренцией? — не удержался от вопроса Деметриос, который все больше входил во вкус политических игр с тех пор, как ему пришлось пожить около Людовика XI.
— Ни в коем случае. Моя миссия в Италию имеет двойную задачу: заверить Флоренцию в том, что Франция будет оказывать ей помощь и поддержку, а что касается папы римского, то я Должен дать ему понять, что король гневается на него. У меня с собой есть для него письмо, которое, может быть, образумит папу.
Это письмо содержит предложение короля созвать в ближайший месяц в Орлеане представителей церкви для восстановления Прагматической Санкции
type="note" l:href="#FbAutId_2">2
, установленной в свое время в Бургесе еще при царствовании Карла XII. Он требует собрать генеральный церковный совет и будет просить у него низложения Сикста IV. А в конце письма король пожелал папе, чтобы тот, ослепленный ненавистью к Флоренции, немного прозрел, ибо настоящая опасность грозит со стороны Турции.
Деметриос аж присвистнул:
— Надеюсь, вы выйдете живым и невредимым из всей этой истории?
— Это меня как раз не волнует. Даже если со мной что-нибудь случится, нашему повелителю все равно удастся восстановить это старое право наследования Королевства Неаполя, и он пошлет для этого армию в Арагон. А армия эта будет все равнее проходить через Рим.
— Для суверена, который якобы не хочет войны, — вставила Фьора, — он торопится проглотить всех разом.
— Но это всего лишь пустая угроза, донна Фьора. Король слишком разумен, чтобы идти на опасные авантюры. А Италия ему интересна только как союзник Флоренции и Венеции. В данный же момент главное для него — знать, сплотятся ли вокруг монсеньора Лоренцо сеньория с духовенством против происков Сикста.
— Флорентийцы не такие трусы! — воскликнула Фьора, гордая за свой народ, который она горячо любила. — Отлучение Лоренцо и настоятелей усиливает их возмущение папой.
А что до войны, так люди прекрасно понимают, что она неизбежна. И не надо обольщаться тем, что мы только и умеем беспечно веселиться во время праздников.
— Война? Согласен, но интердикт?
type="note" l:href="#FbAutId_3">3
.
— Надеюсь, папа не дойдет до этого? — спросил Деметриос.
— Наши осведомители в Риме передали нам как раз обратное: папа об этом серьезно подумывает. И такой человек считает себя набожным! А ведь он готов на все, чтобы только поставить Флоренцию на колени, погубить Медичи и завладеть богатством и властью. Как вы думаете, что должен делать город в такой ситуации? Сдаться?
— Ну уж нет! — воскликнул Деметриос. — Люди, воспринявшие греческую культуру и философию, уже никогда больше не вернутся к прежним варварским временам. И я даже готов предсказать вам, что произойдет, если духовенство будут принуждать исполнять то, что приказал папа: оно просто скинет его, как ненужную вещь. Во всяком случае, я был бы сильно удивлен, если архиепископ подчинился бы ему.
— До чего же приятно разговаривать с вами, Деметриос, — сказал Коммин, улыбнувшись. — Вы необычайно проницательны. Но хватит политики! После такой трапезы это даже просто неприлично!
— Тогда о чем же еще вы хотели бы поговорить? — спросила Фьора с улыбкой. — Ведь политика поглощает три четверти вашей жизни.
— Тогда поговорим о вашем будущем. Я, кажется, говорил вам, что в вашем доме, в котором вас ждут с нетерпением, все осталось по-прежнему. Полагаю, что и вы сами хотите туда вернуться как можно скорее.
— Еще как хочу! — воскликнула Фьора. — Я так скучала все эти месяцы разлуки по моим домочадцам. А мой сын даже не знает меня, ведь меня похитили сразу же после его рождения.
Вдруг я не понравлюсь ему?
— Выходит, у парня плохой вкус, если он не признает такую мать, как вы, донна Фьора, — вздохнул Мортимер, вставая из-за стола после сытной еды и прохаживаясь по огромному прохладному залу. — Но мне лично кажется, что вы зря беспокоитесь, ведь сам король обожает вашего мальчика. Уж как он радуется, когда видит его. А как возвращается с охоты, так всякий раз заглянет в ваш замок, чтобы только взглянуть на дитя.
— Это правда? Он приходит навестить моего Филиппа?
— Ну да! Вы же знаете, как он заботится о наследнике престола, слабом и хрупком ребенке! А этот малыш без отца и матери очень трогает его. Он ему как родной дедушка.
— Кто бы подумал, что он такой заботливый и нежный! — прошептала в волнении Фьора. — Я не считаю себя достойной его доброты, но буду счастлива встретиться также и с ним.
— Отлично! Так когда же мы отправимся в путь? — спросил шотландец.
Они решили отправиться в путь на следующей неделе, чтобы Фьора успела как следует собраться, к тому же ей не хотелось обижать Лоренцо поспешным отъездом. Итак, Фьора и Коммин должны будут покинуть Флоренцию в один и тот же день, но в разных направлениях: один поедет сначала в Рим, а потом снова вернется во Флоренцию, так как король считал, что его посланник должен быть рядом с Медичи в эти тяжелые времена; другая направлялась во Францию, не зная, вернется ли она когда-нибудь во Флоренцию, так как теперь это зависело только от решения Филиппа.
Когда гости уехали в город, Фьора, взяв под руку Деметриоса, увела его в сад. Стояло лето, вдоль дорожек сада, посыпанных гравием, распускались розы, а лавровые деревья уже покрылись букетиками цветов. При виде этой красоты у Фьоры сжалось сердце: неужели ей придется покинуть и этот дом, и этот сад? Деметриос, наблюдающий за ней, заметил, как слеза задрожала на ее ресницах. Он крепче сжал ее руку:
— Тебе жаль уезжать отсюда?
— Ты знаешь, да… И все-таки ты не можешь себе представить, как я хочу поскорее увидеть Филиппа. Мы могли бы снова стать счастливыми. Порой мне кажется, что я сама себя плохо понимаю. Как будто во мне живут две женщины — Не» как будто «, а так оно и есть. Одна женщина связана с Флоренцией глубокими корнями, воспоминаниями счастливого детства и юности, другая страстно любит своего мужа. Ты же страдаешь при мысли о том, что должна покинуть свой любимый город, не зная, что ждет тебя впереди. Скажешь, я не прав?
— Ты всегда прав. Ведь мы с Филиппом так мало пробыли вместе, а успели причинить друг другу столько боли.
— Не хочешь ли ты сказать, что, если бы не твой сын, ты бы не вернулась?
— О нет, ни на один миг! Какие бы испытания ни ждали меня впереди, моя жизнь — это Филипп, и я никогда не откажусь от него.
Садовая дорожка незаметно привела их к гроту. Деметриос указал на него легким кивком:
— Ну а как же этот?..
— Он забудет меня. И очень скоро. Ведь ему предстоит защищать свой город, да и флорентиек, мечтающих о нем, не так уж и мало. Взять хотя бы Бартоломею дель Нази, а уж о других я и не говорю.
— Возможно, ты и права. А ты сама-то сможешь его забыть?
— Никогда… Хотя нет, ведь я его уже начинаю забывать.
— Довольно интересный ответ, — усмехнулся Деметриос. — Я бы сказал, трудный для понимания. Даже для мужчины, который считал себя знатоком женщин!
— Безусловно, это трудно объяснить. Лоренцо исцелил мои душевные раны, которые казались мне неизлечимыми. Это он вернул мне вкус к жизни, окружил теплом, дал столько радости.
Но ведь и я со своей стороны сделала все возможное, чтобы залечить его рану, нанесенную ему смертью его любимого брата.
— А если ему вздумается оставить тебя навсегда при себе и вопреки всему?
— Ты хочешь сказать, что он оставит меня насильно? — изумилась Фьора.
— Хотя бы!
— Нет, он не таков. Знаешь, он мне сказал однажды, что надо успеть быть счастливым, потому что никто не знает, что нас ожидает завтра. Я уверена, что он понял, что это» завтра» для него уже наступило.
Они помолчали, любуясь красотой оливковой рощи, которая открылась их взору, едва они зашли за ограду сада. Серебристые ветки деревьев уже сгибались под тяжестью плодов. Грек остановился возле одного дерева с узловатым стволом, сорвал маленькую веточку с зеленым плодом и протянул ее молодой женщине:
— Храни ее в память обо мне.
— Как, разве ты отпустишь меня одну? — с грустью спросила она. — А я думала, что вы с Эстебаном вернетесь во Францию.
— Нет, Фьора. Довольно мне скитаться по свету, я слишком стар. А если ты позволишь мне остаться в этом доме с моим верным Эстебаном, то мне лучшего в жизни и не надо. Да и не думаю, что Леонарда зарезала бы теленка по поводу моего приезда.
— Она так обрадуется моему приезду, что и тебя встретит с распростертыми объятиями. Ведь в душе она очень любит тебя.
— Фьора, отвыкай от привычки приписывать людям чувства, которые ты испытываешь ко мне. Леонарда никогда не любила меня и даже немного побаивалась. Возможно, не без оснований, но дело не в ней. Просто я хочу остаться здесь, потому что эта прекрасная страна напоминает мне мою родину. Я здесь обрел мир и покой.
Фьора нежно погладила веточку и произнесла с улыбкой:
— Ты подарил мне ее как символ мира?
— Да! И это намного серьезнее, чем тебе может показаться.
А теперь я попрошу тебя выполнить одну мою просьбу. Обещай, что ты выполнишь ее.
— Если ты настаиваешь.
— Да, я настаиваю. Во-первых, не говори Лоренцо того, о чем ты сейчас со мной поделилась. Ведь он любит тебя намного сильнее, чем тебе кажется, и его гордость не допустит, чтобы ты считала его просто любовником.
— Но я никогда ничего подобного не говорила! — воскликнула Фьора.
— Может быть, но в каком-то смысле получается именно так. Обещай мне и еще одну вещь. Никогда не говори Филиппу Селонже, что ты была любовницей Лоренцо Медичи. Предупреждаю тебя об этом, так как хочу сохранить не только твое спокойствие, но и жизнь. Ведь Филипп в порыве гнева способен на все.
— Однако не он ли простил мне связь с Кампобассо?
— Я не верю тому, что он простил тебе это. Знай, что придет время, и он еще припомнит тебе это. Умоляю, не делай ему никаких признаний, которые вы, женщины, имеете слабость делать на подушке! Я хорошо знаю твоего мужа, он безумно любит тебя и готов забыть увлечения, которые были во время войны, но он никогда не простит матери своего сына, что она утешалась в объятиях Лоренцо Великолепного. Даже если она в этот момент считала себя вдовой. Итак, не забудь выполнить эти два обещания, — серьезно сказал грек.
— Да! Я не забуду. Ты намного благоразумнее меня.
— И еще. У меня есть к тебе вопрос деликатного свойства.
— Я слушаю.
— Ты уверена, что не беременна?
Лицо Фьоры залилось краской. Ни разу в разгар страсти ей в голову не приходила мысль об этом.
— Не… думаю. Нет.
— Ну вот видишь, ты не уверена! Слушай меня внимательно.
Сейчас я дам тебе одну микстуру. При малейшем подозрении на беременность ты выпьешь ее всю залпом и запьешь медом. Сначала тебе будет так плохо, что тебе покажется, что ты умираешь.
И это мучение продлится два дня. Зато потом ты смело сможешь глядеть в глаза своему мужу.
— А это не будет преступлением?
С высоты своего роста Деметриос внимательно посмотрел на молодую женщину, устремившую на него взгляд своих лучистых серых глаз, в которых застыл беспокойный вопрос. Никогда раньше она не казалась Деметриосу такой прекрасной. Одетая в простое платье из тонкой ткани, расшитое полевыми цветами, с волосами, заплетенными в толстую косу, которая спускалась по груди до самой талии, она была олицетворением самой весны.
В руках она держала легкий зонтик от солнца, прикрывавший ее нежное лицо и длинную, точно выточенную из белого мрамора, шею. Безупречны были тонкая талия, округлые бедра, легкая грациозная походка, приводившие Лоренцо в такой восторг. Ее редкая красота стала истинным украшением королевства. Деметриос подумал, что Медичи едва ли сможет в объятиях других женщин, так страстно желающих его, когда-нибудь забыть Фьору. Он вспомнил, как однажды Лоренцо сделал ему признание:
— Обладание Фьорой равнозначно обладанию красотой всего мира. А держать ее в своих объятиях, познать всю прелесть ее любовной страсти, на которую не способна ни одна женщина в мире, и есть настоящее счастье.
Фьора вопросительно продолжала смотреть на Деметриоса, ушедшего в свои мысли.
— Ну? Ты так и не ответишь мне? Ведь это преступление — изгонять из своего чрева собственного ребенка!
— Согласен. А когда твой муж, узнав обо всем, из ревности убьет вас обоих, не будет ли это двойным преступлением? Стоит мне подумать об этом, у меня останавливается сердце. Так что возьми это и спрячь. Повторяю: мужу ни слова!
Они повернули назад к дому. Идя вдоль ограды сада, они увидели Карло, которому садовник помогал устанавливать ульи с пчелами. Молодой человек любил пчел и проявлял большой интерес к их разведению. Закатав рукава халата из грубой ткани, с растрепавшимися на ветру волосами, он устанавливал очередную раму с пчелиными сотами. И весь просто сиял от счастья.
Фьора пригласила его отобедать в обществе своих друзей Коммина и Мортимера. Но уговоры ее были напрасны: он стеснялся своей внешности.
— Довольно того, что шотландец уже видел меня, — сказал он Фьоре извиняющимся тоном, — но не хватало еще, чтобы на меня смотрел господин посол.
— Ну что вы такое говорите, Карло? Все знают, что наш брак недействителен, но нас с вами связывает глубокая дружба.
Дорогой мой, у меня никогда не было брата, теперь я думаю, что обрела его!
— Господи! За что же мне такое счастье! Знайте, у вас никогда не будет брата нежнее меня! И все-таки не просите меня быть с вами за обедом.
Жизнь на свежем воздухе шла ему на пользу, она восстанавливала его силы, его бледные щеки даже порозовели.
— Ты не хочешь взять его с собой во Францию? — тихо спросил грек.
— Это было бы самым лучшим решением. Не забывай, что его считают умершим.
— Но мне кажется, что ему лучше остаться здесь. Пока он находится под покровительством Лоренцо, никто не осмелится тронуть его. Во Франции он будет чувствовать себя рыбой, выброшенной на сушу. К тому же климат этой страны идет ему на пользу. А я со своей стороны помогу ему удовлетворить его жажду к знаниям.
— Другими словами, — печально промолвила Фьора, — из нас двоих ты выбрал его. Я, кажется, начинаю ревновать.
— О, я польщен, — невесело улыбнулся Деметриос. — Но если говорить серьезно, Фьора, мы с Эстебаном должны остаться здесь. Потому что даже я не могу сказать, что бы нас ожидало там. Может быть, огромное счастье, которого бы я желал от всего сердца, а может быть, новые испытания, которые неизбежны в наше безжалостное время. Главное, будь уверена в том, что у тебя есть дом, что мы — твоя родная семья, которая всегда примет тебя. А пока пойдем-ка посмотрим, как там наш Карло справляется со своими любимыми пчелами.
И тут произошло неожиданное. Покой мирного летнего дня внезапно был нарушен оглушительным звоном самого большого колокола, подхваченным перезвоном соседних малых колоколов, звонящих только в случае какого-нибудь бедствия, обрушившегося на Флоренцию. Этот неумолкающий звон, смешивающийся с ревом толпы, напоминал ту страшную ночь расправы и убийств.
Все померкло перед глазами Фьоры. Она уже не видела ни красивого пейзажа, ни лазурного неба, ни ласкового солнца, под лучами которого распустились душистые цветы.
Забыв о Карле, Фьора и Деметриос бросились к старой башенке, служившей когда-то укреплением города. На ее вершине грек установил подзорную трубу, в которую обычно наблюдал за звездами. Но сейчас она ему была нужна совсем для другого.
Он нацелил ее на южные городские ворота в надежде увидеть приближающиеся к Флоренции войска. Однако все было тихо.
— Придется подождать прихода Эстебана, — вздохнул Деметриос. — Он нам принесет свежие новости.
А кастилец в этот день вызвался проводить французов до самого замка Медичи под предлогом, что он заодно обновит запасы свечей. На самом же деле ему нужно было увидеть хорошенькую торговку бельем из квартала Сан-Спирито, которую во время волнений он буквально вырвал из рук разъяренной толпы.
С того самого момента ноги его почему-то сами вели к очаровательной Констанции. Он чувствовал, что все сильнее и сильнее привязывался к ней. Это не укрылось от Деметриоса, который, несмотря на скрытный характер Эстебана, уже обо всем догадывался, а когда тот внушал ему мысль о прибыльности торговли бельем, у Деметриоса не оставалось никаких сомнений по поводу частых отлучек своего слуги.
Поэтому для обитателей виллы Бельтрами не было ничего удивительного в том, что Эстебан не явился сразу после того, как трубы возвестили о закрытии городских ворот. По всей вероятности, кастилец остался на ночь у подружки. Рассерженный Деметриос только пожал плечами: Эстебан еще ответит за этот поступок, недостойный верного слуги.
— Жаль, что мы так ничего и не узнаем до завтрашнего дня! — вздохнула Фьора.
Большой колокол наконец-то перестал бить в набат, однако это не успокоило Фьору, так как со стороны долины поднялся страшный рев, который невозможно было перекрыть звоном малых колоколов.
С наступлением ночи все разбрелись по своим комнатам.
Сидя у окна своей спальни, Фьора вдруг услышала топот копыт.
Лошадь остановилась у ворот виллы. Фьора замерла в нетерпении. Она знала, что ночным гостем не мог быть никто другой, кроме Лоренцо.
Она не ошиблась, он стремительно вошел в ее комнату. При слабом свете лампы Фьора увидела его вновь таким, каким он предстал перед ней в день убийства Джулиано: черный камзол, распахнутый до самого пояса, волосы, взлохмаченные от быстрой езды, капельки пота на лбу и лицо, покрытое дорожной пылью. Но сейчас выражение его лица было совсем иным. Это был уже не тот человек, который пришел забыться в ее объятиях. Перед ней стоял мужчина, полный величия и решимости:
— Я просто приехал сказать тебе «прощай», — сказал он.
— Уже? Но ведь я уезжаю только через несколько дней.
— Я знаю. Но я уезжаю еще раньше и тебе советую не тянуть с отъездом.
— Но почему, ничто не торопит меня, да и Коммин…
— Коммин завтра отбывает в Рим, а я, разумеется, буду сопровождать его. Пошли за Деметриосом, нам надо вместе все обсудить.
Когда они втроем сели за стол, Лоренцо рассказал, что произошло и почему вся Флоренция поднялась на ноги. Оказывается, вечером прибыл гонец от папы и привез весть о том, что Сикст IV объявляет войну. В письме, адресованном настоятелям церкви, говорилось, что сам папа якобы ничего не имеет против сеньории и Флоренции. Он выступал только исключительно против Лоренцо Медичи, считая его убийцей и святотатцем, и что, мол, если Флоренция изгонит недостойного тирана, всевышний благословит этот город.
— Тогда, — сказал Лоренцо, — я предложил горожанам выдать меня, чтобы избежать войны, грозящей нашей любимой Флоренции. Но настоятели церкви наотрез отказались. Я предложил им подумать до утра, посоветовавшись со всеми жителями города.
— Мне кажется, что они уже дали тебе ответ. — сказал Деметриос. — Мы все слышали набат и рев толпы.
— Это была их первая реакция, которая, не скрою, обрадовала меня. Однако с наступлением ночи появляется страх.
— Ты не должен отдавать себя в руки папе, — возмущенно сказала Фьора. — Этому подонку, осмелившемуся убить твоего родного брата в самый разгар Пасхи! Да он просто убьет тебя и глазом не моргнет, и никакой Коммин не сможет тебе помочь.
— Я далек от мысли подвергать опасности Коммина. Его миссия в Рим тоже довольно опасная.
— Да неужели ты так наивен, полагая, что Сиксту хватит только одной твоей смерти. Да он потом пошлет сюда своего любимого племянничка и Риарио, готовых выкачать из Флоренции все золото и выпить ее кровь, а потом заставить валяться в его ногах. Ты этого желаешь своему городу? Или ты думаешь, что этот мерзавец пощадит твоих детей, твою мать и весь твой род?
Да ты просто сумасшедший, Лоренцо!
— Нет, Фьора. Единственное, что я могу сделать, это поступить так, как мне велит моя совесть. А Флоренция пусть сама выбирает!
— Неужели ты думаешь, что город подчинится Риарио, выступив против тебя? Если бы у меня был бы такой вес в городе, я бы ни минуты не сомневался. А еще меньше ночью… — сказал Деметриос.
— Но они согласились на эту ночь, — сказала Фьора. — А это много!
— Нет, ставка слишком велика. Если я не сдамся, город будет под угрозой.
— Ну и что? Если сеньория не поддерживает папу, что ей до его решений? Разве Коммин не говорил тебе апланат короля Франции?
— Ты имеешь в виду церковный совет? Да, но потребуется время, чтобы собрать его. Сможем ли мы пока продержаться?
— Если только хватит денег завербовать кондотьеров. Ведь у Флоренции нет оружия, город не укреплен, ее единственную силу составляют торговцы. И все-таки город будет бороться, иначе это не Флоренция!
Страсть, с которой говорила Фьора, вызвала улыбку Лоренцо, и он нежно прижал ее к себе.
— Ты говоришь, как моя мать, — сказал он, поцеловав ее в лоб. — Но…
— Просто я говорю, как и все женщины.
— Возможно. Но ты мне так дорога, что мысль о расставании с тобой мне просто невыносима. Ты не представляешь, как мне трудно сказать: «Прощай, Фьора!»
Они смотрели друг на друга, не отрывая глаз.
— Мне тоже трудно сказать тебе: «Прощай, Лоренцо!»
Лучше никогда не говорить «прощай»!
Деметриос удалился, чтобы не мешать последним минутам прощания двух возлюбленных. Он унес с собой керосиновую лампу, оставив их наедине в полной темноте. Фьора положила руку на плечо Лоренцо:
— Есть единственный способ, который может скрасить горечь расставания, — провести эту последнюю ночь вместе.
Она почувствовала, как он весь напрягся. Однако он сдержался и отступил на шаг.
— Я пришел сюда не за подачкой, — Фьора. Ведь ты больше не свободная женщина.
— Да, я знаю…
— Где-то там во Франции живет человек, который любит тебя и ты его тоже любишь.
— Знаю…
— Если ты сейчас отдашься мне, ты будешь повинна в супружеской измене, впрочем, как и я.
— Я и это знаю, — прошептала Фьора. — Но как и в нашу первую ночь, я хочу и буду принадлежать тебе. Может быть, мы больше никогда не увидимся, Лоренцо, и я хочу подарить тебе эту последнюю ночь. Конечно, если ты сам хочешь того же…
— И ты еще спрашиваешь?
Он взял руку Фьоры и, перевернув ее, поцеловал в ладонь.
Затем, держась за руки, они спустились в сад. Стояла лунная ночь. Они шли по аллеям сада, спускались по ступенькам лесенок, соединяющих террасы. Лоренцо вел Фьору к гроту их любви. Они остановились перед самым его входом, над которым свешивались белоснежные ветки душистого жасмина.
— Какое красивое сегодня небо! — прошептал Лоренцо, касаясь губами губ Фьоры. — Пусть этой ночью оно будет нам покрывалом.
Не заходя в грот, они сбросили с себя одежды и обнаженными опустились на траву…
Лоренцо проснулся с первыми лучами солнца. В последний раз он привлек ее к себе с неистовой страстью. Их губы слились в долгом поцелуе.
— Да храни тебя бог, моя прекрасная любовь!
Впервые в жизни он произнес это слово, и Фьора почувствовала себя такой растроганной, что захотела удержать его еще на некоторое время. Но Лоренцо начал одеваться. Сидя в траве, обхватив колени руками, Фьора смотрела вслед уходящему Лоренцо, силуэт которого вскоре поглотил утренний туман. Комок подкатил к ее горлу, и она разрыдалась. Она поняла, что никогда не сможет забыть Лоренцо. А еще у нее появилось страшное предчувствие, что ей не суждено вновь встретить Филиппа.
Сердце сжалось от тоски, Фьора была уверена: даже если Лоренцо Великолепный не пожертвует собой ради спокойствия Флоренции, она его все равно больше не увидит, хотя и считала, что никогда не надо говорить «прощай».
Именно это она хотела объяснить Деметриосу, увидев его возле дома, в нетерпении прохаживающимся по аллее сада.
Когда она подошла к нему, он жестом остановил ее объяснения:
— Тебе ни в чем не надо извиняться, Фьора. Ты ни перед кем не виновата!
— И ты не осуждаешь меня?
— А по какому праву? Как я могу осуждать тебя?
— Ты понимаешь, я была с ним… А вдруг он погибнет?
— Он не погибнет! Флоренция никому не отдаст своего герцога и будет сражаться за него. А что касается тебя, не опускайся до ненужных извинений и перестань обманывать себя. Ты ведь желала его, как и он желал тебя… так зачем было противиться?
Пусть частица твоей души останется здесь. Значит, придет время, когда тебе захочется вернуться за ней.
Деметриос был прав. К полудню вернулся Эстебан и привез новости. Сеньория единодушно решила не подчиняться приказам папы. Что же касается тосканского духовенства во главе с прелатами, то оно лишний раз подтвердило свою решимость ни в коем случае не выполнять запрет папы и потребовало немедленного созыва Верховного церковного собора. Для охраны Лоренцо была созвана многочисленная гвардия, во главе которой выступал его личный телохранитель Саваджилио. Что же до военных действий, то весь город был к ним готов, не жалея золота, которое потекло в его казну для создания сильной армии.
— Ну вот, — вздохнула Фьора, — а я в трудную для Флоренции минуту должна уехать.
— Ты будешь молиться за нас, — сказала Кьяра, которая пришла вместе с Коломбой попрощаться с Фьорой.
— Ты сказала, молиться? — спросила Фьора. — Но я разучилась это делать после смерти отца.
— Ничего, Леонарда снова научит тебя. Ах, как мне будет не хватать тебя! Иногда мне кажется, что мы с тобой вернулись в годы нашего детства, — Кьяра с трудом сдерживала слезы.
— Зачем оглядываться назад? Мы с тобой молоды, и у нас еще все впереди. Ты ведь навестишь меня как-нибудь во Франции. Увидишь, это прекрасная страна, не такая, как наша, но, мне кажется, она понравится тебе. И потом я уверена, что там ты будешь иметь огромный успех.
— Я не против. Но вначале мне надо убедить дядюшку Людовико в том, что французские бабочки представляют для науки не меньший интерес, чем флорентийские.
Держась за руки, подруги прогуливались по длинной аллее, усаженной кипарисами, ведущей на виллу и скрывающей их от посторонних взоров. Сзади шла Коломба, приложив к лицу носовой платок и не прекращая всхлипывать. Слуга вел под уздцы мулов Кьяры и Коломбы. Подругам так много хотелось сказать Друг Другу на прощание, но грусть переполняла их и мешала говорить.
И вот наступил момент расставания. Кьяра со слезами на глазах бросилась на шею Фьоре. Затем, оседлав мула, она полетела вскачь. Коломба, крича ей вслед, едва поспевала за ней. Фьора осталась совсем одна на аллее.
Итак, обрывались последние нити, связывающие ее с любимой Флоренцией. Она не знала, сможет ли когда-нибудь их снова связать. Лоренцо при прощании запретил ей появляться в городе, опасаясь за ее безопасность, так что Фьоре нельзя было даже посетить могилу отца, но Кьяра обещала ей приходить туда молиться от ее имени каждую неделю.
Утро расставания было особенно тяжелым для Фьоры и тех, кто оставался в доме. Отъезд был назначен на 14 июля, праздник святого Бонавентуры, сподвижника Франсуа Ассизского.
По этому случаю в маленьком монастыре во Фьезоле была служба, в том самом монастыре, где однажды зимней ночью Филипп де Селонже и Фьора были объявлены мужем и женой.
Прежде чем отправиться на встречу с мужем, она захотела послушать службу именно в этом монастыре, где дала свою первую клятву верности и которую нарушила, потому что считала, что ее мужа нет в живых.
А на заре, еще до восхода солнца, Фьора пошла в часовню преклонить колени и просить прощения за свои грехи, хотя в глубине души она чувствовала, что это была только поза, а не искреннее раскаяние. Однако слова священника, отпускающего грехи, взволновали ее. Теперь молодая флорентийка, любовница Лоренцо, уступала место графине де Селонже. Твердым шагом она покинула часовню и пошла навстречу Дугласу Мортимеру, который уже ждал ее на вилле с тремя гвардейцами и телохранителями.
Она сердечно попрощалась с каждым из домочадцев. Эстебану Фьора сказала:
— Я вам их доверяю, Эстебан, потому что вы самый сильный. Следите за ними, но не забывайте и о себе, потому что вы мне очень дороги.
— У нас было мало времени получше узнать друг друга, брат мой, — обратилась она к Карло, — но и этого мне было достаточно, чтобы глубоко привязаться к вам. Я твердо верю, что мы еще встретимся с вами.
И, наконец, Фьора подошла к Деметриосу:
— Ты был мне вместо отца и останешься им навсегда. Мне особенно тяжело расставаться с тобой. Скажи мне, умоляю тебя, что это только «до свидания»и что через некоторое время мы будем снова вместе.
Едва сдерживая слезы, он крепко обнял ее:
— Мои глаза потеряли зоркость, и Книга судеб все реже и реже открывает мне свои таинственные страницы, но в одном я уверен: эта разлука не будет долгой. А теперь уезжай скорей.
Греческий философ никогда не должен терять самообладания, ни при каких обстоятельствах, иначе он — не философ…
И, развернувшись, он поспешил к старой башне, служившей ему обсерваторией, и заперся в ней.
Мортимер помог Фьоре поставить ногу в стремя и подсадил в седло. Такую же услугу он оказал и ее служанке Хатун, только обошелся с ней более вольно: просто поднял ее и легко посадил в седло, сопровождая свои действия широкой улыбкой, это заставило покраснеть молодую татарку, но рассмешило Фьору. Бесстрашный сержант, безусловно, заинтересовался этим нежным и хрупким созданием, прибывшим как бы с другой планеты. Он проверил подпругу, снова улыбнулся и только потом пошел седлать свою собственную лошадь. Ему было невдомек, что Фьора, наблюдая за этой сценой, прятала улыбку под густой вуалью.
Покинув Фьезоле, группа всадников спустилась спокойно в долину Мюгонь и выехала на дорогу, ведущую на Пизу и Ливорно. Погода стояла хорошая, а легкий ветерок, дующий с моря, не предвещал жары и духоты. Глядя прямо перед собой, Фьора ехала рядом с Мортимером. Чтобы не расстраиваться, она дала себе слово ни разу не оглянуться назад, как бы ей этого ни хотелось.
Когда наездники уже приближались к деревушке Барко, Фьора вздрогнула; колокола Флоренции все разом, как по команде, стали звонить. Этот звон Флоренции, той самой, которую папа хотел поставить на колени, мирно разливался в утреннем голубом небе. Хатун поравнялась с Фьорой и сказала:
— Это он говорит тебе «прощай».
— Может быть. Но тут еще и другое. Это не только прощание, это надежда, которую воспевают все колокола города. Сама Флоренция говорит нам, что будущее ей не страшно, что ничто не заставит склониться ее. Ну а теперь можно спокойно ехать дальше.
Взволнованная Фьора не заметила, как именно в этот момент за стволами оливковых деревьев прятался человек, наблюдавший за ними. Это был Лука Торнабуони.
Спустя два дня, когда в рыболовецком порту Ливорно на каравелле, которая собиралась отправиться в Марсель, поднимали паруса, Филипп де Коммин, прибывший в Рим, шагал по мраморным плитам зала Перроке, громко стуча каблуками. В глубине, притаившись, словно животное в засаде, сидел Сикст IV и смотрел на него, как удав, прищурив глаза. Рядом с французским послом, одетый в ярко-красную мантию, неслышно шагал кардинал-камергер Гильом Детутвилль. А перед ними шлепал Церемониймейстер, как никогда похожий на испуганную мышь.
После торжественного протокольного представления папа, продолжавший хранить молчание с того самого момента, когда вошел посланник Людовика XI, что не предвещало ничего хорошего, посмотрел на спокойное лицо фламандца, голубые глаза которого внимательно изучали его.
Наконец, как бы из глубины своего тройного подбородка папа проворчал:
— Чего желает от нас король Франции?
Коммин вытащил из обшлага своего рукава письмо, скрепленное королевской печатью, приблизился на два шага и, преклонив колено, подал его римскому суверену. Но, видимо, Коммина не сочли достойным того, чтобы он лично смог передать послание, ибо Детутвилль взял его и протянул Сиксту IV.
— Откройте, брат наш, и прочтите! — повелел тот.
Развернув манускрипт, кардинал стал таким же красным, как и его сутана. Латинский язык короля Людовика был весьма красноречив, и это послание оправдывало все страхи кардинала. «А не сложит ли, действительно, посол здесь свою голову?»— подумал Детутвилль, прежде чем начал читать королевское послание.
«Пусть небо вразумит ваше святейшество, — писал король, — и вы не причините никому зла с тем, чтобы не навредить своей церкви. Я знаю, вашему святейшеству известно, что скандалы, предсказанные в Апокалипсисе, разразились сегодня в церкви и что их авторы не выживут, но узнают самый страшный конец в этом и другом мире. Пусть небо сделает так, чтобы вы были неповинны в столь гнусном деянии».
Прелат чуть было не задохнулся от этих последних слов. Но произнесены они были все же внятно. Разъяренный Сикст вскочил со своего трона и разразился громкими проклятиями — Нечестивец! Король еще узнает всю силу моего гнева! Так осмелиться оскорбить нас! Мы отлучим его от церкви…
Тогда вмешался Коммин:
— Мой король не сделал ничего такого, чтобы навлечь такой гнев вашего святейшества! В то время как турецкие корабли медленно направляются к берегам Адриатики, ваше святейшество вместо того, чтобы объединить Италию под своей августейшей рукой и выставлять против неверного сильную армию, думает только о разрушении Флоренции.
— Потому что Флоренция заслуживает этого, — воскликнул папа. — Осмелиться так грубо и высокомерно обращаться с архиепископом Пизы, взять в заложники нашего кардинала, легата Перузы…
— Монсеньор де Медичи не взял в заложники кардинала Риарио, а как раз наоборот — он дал ему пристанище в своем дворце, чтобы того не постигла судьба Сальвиати. Флоренция — набожный город и достойно блюдет веру. Но она не может простить того, что в разгар пасхальной мессы, в святой момент поднятия просфоры, убивают ее горожан. Королю Франции совсем не по душе инцидент в церкви Санта-Мария-дель-Фьоре. И он не один во Франции, кому это не понравилось.
— А что нам до него! — пренебрежительно отмахнулся Сикст.
— Правда? Тогда пусть ваше святейшество сначала поразмыслит. Если ваше святейшество будет упорствовать в своем желании разрушить Флоренцию или же силой передать ее своему племяннику, графу Джироламо Риарио, то Флоренция обратится за помощью к Франции. Пусть ваше святейшество изволит вспомнить, что у Франции есть три владения, которые она пока передала Неаполитанскому королевству, некогда захваченному Альфонсом Арагонским. Если король пожелает вспомнить об этом маленьком государстве и пожелает вновь завоевать его, Рим может оказаться в неприятном положении. И затем, ваше святейшество, призываю вас изучить состояние… ваших финансов.
— Наших финансов? Что это означает?
— А то, что мой король должен был уже издать указ, запрещающий людям церкви посещать Рим или же направлять туда деньги, пусть за это ему и придется заплатить крупный штраф.
— Что вы говорите?
— А что я могу сказать другого? Турецкая опасность реальна, она требует срочного принятия мер, и прежде чем предать меня анафеме, стоило бы рассмотреть ее очень трезво.
— Так же, как и опасность, исходящую от короля Франции? — цепкий взгляд Сикста IV впился в лицо де Коммина.
— Безусловно, потому что Людовик прежде всего король, а потом уже человек, отец или же кто-нибудь другой, и слава господня ему дороже своей собственной.
Полагая, что ему нечего больше добавить, посол снова преклонил колено и, как требовал этого этикет, запрещающий поворачиваться спиной к папе, стал отступать спиной к двери. Вместо того чтобы проводить его, кардинал Детутвилль занял место у трона, где только что стоял Филипп, словно не замечая сильного гнева, овладевшего папой.
— У вас есть еще что-нибудь добавить? — спросил Сикст IV.
— Действительно. И я прошу извинить меня, ведь ваше преосвященство слишком справедливо и слишком заботится о добре христиан. Поэтому я отниму у него время, проинформировав его о факте, возможно, и не очень значительном, но к которому я все же хотел бы привлечь его внимание.
— Какому?
— Речь идет о донне Фьоре Бельтрами, которую ваше святейшество соединило три месяца назад по всем церковным правилам с молодым Карло дель Пацци.
Лицо Сикста побагровело.
— Мы не любим говорить на эту тему, и вам, нашему брату во Христе, это известно. Эта женщина отплатила нам самой черной неблагодарностью за ту доброту, которой мы осыпали ее.
В чем она еще провинилась?
— Ни в чем, святой отец, абсолютно ни в чем, — ответил Детутвилль, — но было бы разумным довести до сведения государственной канцелярии, что ей следует аннулировать это замужество и даже совсем вычеркнуть его из регистров.
— Вычеркнуть? — Казалось, папу сейчас хватит удар. — Это почему? Брак, который мы лично освятили в нашей личной капелле и в вашем присутствии, кардинал? Если бы что-то помешало этому союзу, что бы вы тогда сказали мне?
— Я был в полном неведении, святой отец, и ваше святейшество само бы отказалось даже от мысли освятить подобный союз, если…
— Если что? Хватит ходить вокруг да около, заклинаю вас всеми святыми!
— Если бы его святейшество знало, что эта молодая женщина не являлась вдовой, как мы считали… и как она сама себя считала.
— Что?!
Коммин собрался нанести последний удар, наслаждаясь этим мгновением.
— Это абсолютная правда, святой отец. Граф Филипп де Селонже, приговоренный к смертной казни, действительно поднялся на эшафот в Дижоне, но спустился с него целым и невредимым, потому что король помиловал его в самый последний момент.
Наступило тяжелое молчание, нарушаемое только щебетанием птиц в золотом вольере соседнего зала. Папа глубоко вздохнул:
— А она? Где она находится в настоящий момент?
— Насколько мне известно, на пути во Францию, святой отец.
И откланявшись в последний раз, Коммин покинул зал.




Часть II. ДОРОГИ, ВЕДУЩИЕ В НИКУДА



Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта



аааа...как классно я вся обрыдалась пока читала всем советую!!!!!!!!
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльеттанаташа
30.11.2010, 20.26





ochen xoroshaja kniga ,sovetyu
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльеттаnana
14.08.2012, 23.05








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100