Читать онлайн Фиора и король Франции, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 3. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.22 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Фиора и король Франции

Читать онлайн


Предыдущая страница

Глава 3. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

Король, казалось, все-таки проявлял какую-то милость к своей пленнице. На другой день после того, как Грегуар унес поднос с едой, к которой Фьора не притронулась, он сразу вернулся с широкой улыбкой на лице:
— К вам пришли с визитом! Надеюсь, вас это порадует.
Широко открыв дверь, он впустил в комнату Леонарду, которая держала на руках маленького Филиппа. Вид счастливой пленницы вызвал на глазах почтенного тюремщика слезы умиления, и он некоторое время постоял в комнате, с радостью наблюдая прелестную картину, которую представляла собой Фьора с ребенком на руках.
— Мой малыш! Моя любовь! Мое сокровище!
Она покрывала страстными поцелуями ручки, лицо и вьющиеся темные волосики. Мальчик, непривычный к таким бурным ласкам, захныкал. Фьора испугалась:
— Я что, сделала ему больно?
— Нет, — ответила со смехом Леонарда, — но вы его чуть не задушили! Теперь отпустите его. А вы, мессир Филипп, поздоровайтесь со своей матерью так, как я вас учила!
Ребенок неловко поклонился, что привело Фьору в восторг.
— Здравствуйте, мама! — важно произнес он. — Как вы себя чувствуете?
Но поскольку Фьора наклонилась, чтобы быть ближе к нему, мальчик не утерпел и бросился к ней на руки:
— Мама, мама! Я так скучал без вас!
— А он ведь так мало меня знает, — проговорила Фьора через голову сына.
— Он знает вас лучше, чем вы думаете. Ему о вас постоянно рассказывали, и в своих молитвах он просит господа поскорее вернуть ему его мать!
— И папу тоже! — добавил малыш. — Мама, когда он к нам вернется?
— Не знаю, дорогой. Твой отец уехал в далекое путешествие, но ты правильно делаешь, что просишь господа о том, чтобы он возвратился!
— Давайте не будем расстраиваться, — сказала Леонарда, — оставьте пока этого молодого человека и обнимите меня: я вижу, что вы про это совсем забыли!
Женщины тепло обнялись, и старая дама сообщила хорошую новость: маленькому Филиппу и ей разрешили приходить к Фьоре каждый день.
— Король решил скрасить мои последние дни? — вздохнула Фьора. — Я ему за это очень признательна.
— Вы думаете, что король собирается отрубить вам голову, а те, кто вас любит, позволят ему это сделать?
— Тому, кто меня любит, не позволяют защитить меня, и я не знаю никого, кто бы мог вступиться за меня, рискуя при этом собственной жизнью.
— А ваш супруг, мессир Филипп? Ведь вы его нашли?
— И да и нет. Я его видела, но он теперь навсегда потерян для меня!
Очень подробно Фьора рассказала о том, что произошло в Брюгге, затем о том, каким чудом она нашла Филиппа там, где совсем не ожидала. И о том, что между ними произошло и почему он решил остаться в монастыре.
— В монастыре! Он? Полное безумие! Так он вас больше не любит!
— Любит… по крайней мере, он так сказал, но я не уверена, что это правда. Он сам себя обманывает или делает вид, чтобы пощадить меня. Видите ли, Леонарда, я была лишь эпизодом в рыцарской жизни графа де Селонже. Мгновением, за которое ему стыдно, но он согласился на это из преклонения перед герцогом. А теперь тот мертв, Бургундия потеряна и его больше ничего не интересует. Не будем больше говорить об этом. Я бы хотела знать, что случилось с Хатун?
— Если бы я сама знала! — вздохнула та.
Молодая татарка исчезла из Рабодьера в день приезда туда Леонарды. Узнав, что Фьора не собирается возвращаться, а, напротив, едет во Фландрию в сопровождении слуги, Хатун закрылась в своей комнате и не выходила оттуда даже к столу.
А утром обнаружили, что она сбежала через окно, связав три простыни.
— И она ничего не написала, хотя бы несколько слов? — удивилась Фьора.
— Ничего! Перонелла мне рассказывала, что она в последнее время нашего долгого отсутствия встречалась с молодым прекрасно одетым господином.
— Это Лука Торнабуони, мой давний поклонник, который после заговора Пацци хотел отдать Хатун палачам во Флоренции. Если бы я сама не слышала слов этого негодяя, я бы ни за что на свете не поверила!
— О! Я узнала много такого, что вполне объясняет это удивительное событие, — сказала Леонарда. — Хатун и Флоран были… очень близкими друзьями. Кроме этого, она считала, что занимает в доме не то место, которое ей бы полагалось, и ревновала ко всем.
— Разве я не доверила ей своего сына? Это самый большой знак уважения, который я могла придумать!
— Уважения? Она хотела любви… но при этом никакой ответственности! Верите вы или нет, но Хатун создана для праздной жизни в гареме, для жизни, полной безделья и ласк!
— Я могу с трудом поверить, что она найдет все это рядом с Лукой! Он законченный эгоист. Если бы мы только могли знать, где она сейчас!
— Нет, Фьора! Не рассчитывайте на меня в ее поисках, — поджала губы Леонарда. — Она уже достаточно взрослая, чтобы жить самостоятельно, и только что сделала вам подлость.
— Это ничто по сравнению со многими годами преданности.
О, Леонарда! Я так беспокоюсь за нее…
Леонарда не стала говорить, что пусть уж лучше Фьора мучается из-за Хатун, а не из-за себя самой. Это дело с божественным правосудием ей абсолютно не нравилось. Но она была еще далека от того, чтобы начать паниковать, потому что ей пришла в голову одна мысль: написать письмо принцессе Жанне в замок Линьер и попросить ее вмешаться. Конечно, у принцессы не было особо сильного влияния на своего отца, но старая дама знала, что порой ее по — настоящему ангельского взгляда было достаточно, чтобы отец одумался. Это великодушное сердце можно было просить обо всем на свете. За неимением под рукой Мортимера, которого накануне король послал с поручением, и Коммина, от которого отделались таким же способом, Леонарда решила доверить письмо Арши Эрли, тому шотландцу, который обучал Флорана верховой езде. Это был храбрый парень, который частенько заходил в Рабодьер выпить вина. Если он сам не сможет поехать в Линьер, то найдет способ послать туда Флорана. А встретить Эрли Леонарде было совсем просто: она часто видела его, когда выходила в сад с маленьким Филиппом в сопровождении стражника.
Дуэль должна была состояться во вторник, 28 июня, в день празднования памяти святых Петра и Павла. Людовик XI прекрасно знал церковный календарь и специально выбрал этот день, из-за того, что папа, наследник святого Петра, был втянут в эту неясную и неприятную историю через своего племянника.
Король никогда не упускал возможности посоветоваться с господом или призвать небесные силы себе на помощь. Со своей стороны, Леонарда, которая была не менее набожной, чем король, добавила имена этих двух князей церкви к длинному списку обитателей рая и молилась о даровании своей любимице покоя и счастья.
Но по мере того, как мелькали дни, сон начал бежать от Леонарды. Она написала письмо, и Арчи Эрли охотно согласился его отвезти. К тому же ей пришлось принять тысячи предосторожностей при его передаче в саду, единственном месте, где она пользовалась хоть какой-то свободой. С тех пор она больше не видела шотландца и не знала, дошло ли ее послание до адресата.
Леонарда и сама находилась под строгим наблюдением и покидала свою комнату только вместе с маленьким Филиппом и всегда в сопровождении стражника. В одиночку ей было запрещено выходить. Она могла общаться только с тем стражником, который водил их с Филиппом на свидание к Фьоре, и двумя служанками, которые были к ним приставлены. Короля она не видела ни разу, но часто слышала во дворе звуки собиравшейся охоты. Из окон комнаты она могла наблюдать тех, кто входил и выходил, но она не знала никого по именам, и эти передвижения ей ни о чем не говорили. В те часы, которые Леонарда не проводила с Фьорой или ребенком, она безмолвно смотрела на противоположную стену с маленьким зарешеченным окном, через которое к пленнице проникал дневной свет, и молилась о том, чтобы достойный рыцарь согласился бы рискнуть своей жизнью, а молодая женщина не потеряла бы свою.
Фьора же преисполнилась какого-то безразличия, а положилась на судьбу и совсем перестала бояться возможной скорой смерти — той же самой, которая постигла когда-то ее отца и мать. Она даже не испытывала никакой ненависти к Людовику XI, который придумал эту жестокую игру. Она знала, что король с течением лет все больше боялся смерти, но если мужество ему не изменяло на поле боя, то он все сильнее страшился именно убийства исподтишка. Все это происходило, возможно, потому, что за восемнадцать лет царствования — и даже в ту пору, когда он был еще наследником престола, Людовик ненавидел своего отца, Карла VII, и благодаря своему острому уму избежал множества ловушек и измен. А в злополучном письме говорилось об убийстве… В сущности, он и так проявил большую снисходительность, предложив эту странную дуэль, а мог бы просто тайком казнить обвиняемую или отправить ее гнить в какую-нибудь свою секретную тюрьму.
Фьора прогоняла от себя мысли о будущем и занималась исключительно сыном. Она мало была до этого с ним вместе и с наслаждением открывала для себя все прелести материнства.
Мальчик был очень веселый и общительный. Несмотря на уже проявляющийся твердый характер, он весь светился радостью и нежностью к своей матери, которую звал иногда «моя прекрасная дама».
Чтобы как-то объяснить, почему мать никогда не выходила с ним в сад, ему сказали, что она больна и ей еще долго придется оставаться в постели. Он согласился с объяснением и не стал спрашивать, почему мать не живет с ними в замке, а в «этой противной комнате», которая, по его детским понятиям, не могла никак способствовать выздоровлению. Он просто стал относиться к Фьоре с еще большей нежностью. Обычно такой подвижный, мальчик мог часами сидеть у нее на коленях и внимательно слушать разные истории.
— Боже, — молилась про себя Леонарда, — сделай так, чтобы после этой идиотской дуэли Фьора снова обрела свободу.
Если же этого не случится, то… я даже боюсь подумать о том, что может тогда произойти…
Ласковый и весь в цвету прошел июнь со своим веселым праздником Тела Господня, после которого в садах не осталось ни единого цветка роз, и чествованием летнего святого Иоанна, когда с наступлением ночи на всех деревенских площадях и в парадном дворе королевского дворца загорелись костры. В Плесси Фьора могла видеть отблески такого костра, зажженного шотландскими гвардейцами перед своими казармами, и слышать песни, сопровождаемые криками радости веселящихся придворных. А в ее комнате было темно, и это лишний раз давало ей почувствовать, что она находилась на краю могилы. О короле она думала скорее с печалью, чем с гневом, поскольку была в какой-то степени привязана к этому стареющему человеку, обладающему таким умом и знанием жизни. А теперь случилось так, что этот великий ум позволил страху перед возможной насильственной смертью взять верх над привязанностью, которую он прежде испытывал к «донне Фьоре». Эта дружба не выдержала первого же испытания. Это письмо, подделанное Оливье ле Демом, сделало Фьору изменницей в глазах Людовика. Более того, он отказал двум рыцарям, вызвавшимся вступиться за ее честь, и для большей уверенности в том, что они не смогут вмешаться в задуманный им праздник смерти, отослал их далеко с важным поручением. Когда ее охватывали черные мысли, Фьора вставала на колени и горячо молилась.
Наступил последний день…
Утром Леонарда привела маленького Филиппа, и Фьора напрасно старалась того убедить, что ей в глаза что-то попало, было понятно, что она всю ночь проплакала. Добрых новостей не было: ни Коммин, ни Мортимер не вернулись, а Арши Эрли сообщил Леонарде, что ни один человек не высказал желания сражаться за честь Фьоры. Он добавил, что почти каждый из гвардейцев был готов сражаться, но все боялись, что это вызовет недовольство короля, как в случае с Мортимером.
Для обеих женщин день прошел в тоскливом ожидании и длился бесконечно. При ребенке они старались держаться как обычно, ласково улыбались ему и играли. У Фьоры это получалось намного лучше, чем у Леонарды, потому что она уже ничего не боялась. Она страдала только оттого, что ей придется разлучиться с теми, кого она так любила, что она не сможет в последний раз обнять маленькую Лоренцу, которая так никогда и не увидит своей матери.
При расставании Фьора обняла Леонарду с огромной нежностью.
— Вы такая набожная, — прошептала она, поцеловав ее в мокрую от слез щеку, — и должны полагаться на бога. Завтра все будет решать он, и если ему не нужна моя смерть, то ни король, ни кто другой тут ничего не смогут сделать.
— Вы совершенно правы, моя девочка, а я всего-навсего старая дура. Но я буду молиться, чтобы господь меня услышал!
Теперь я верю, что, если завтра я не обниму вас так же, как сегодня, это будет означать, что бога нет. Но на этот счет я совершенно спокойна, ведь бог есть!
После этого Фьора взяла на руки своего сына и стала нежно прикасаться губами к его шелковистым волосам.
— Будь послушным, счастье мое! Если мы завтра не встретимся, это будет означать, что я уехала далеко… лечиться.
— Вы увидите моего папу?
— Да, мой ангел, обещаю тебе: я увижу твоего папу, и возможно, мы вернемся вместе!
Слезы уже подступали к глазам, и она не хотела, чтобы Филипп их заметил. Поэтому Фьора передала малыша Леонарде и легонько подтолкнула ее к двери, которую Грегуар держал открытой. Стражник оставался на лестничной клетке.
Когда дверь за этими бесконечно дорогими ей существами закрылась, Фьора замерла на месте, прислушиваясь к затихающим шагам Леонарды. Затем с грохотом закрылась входная дверь, и Фьора осталась совсем одна, наедине со своим прошлым, с его ошибками и любовью, настоящей и вымышленной…
Ей вдруг пришло в голову, что для всех было бы лучше, если бы на другой день после убийства отца она согласилась бы на испытание водой, на котором настаивала Иеронима, уверенная, что выйдет победительницей. И уже давно ее тело, унесенное желтоватыми водами Арно, исчезло бы в бескрайнем синем море. Не родились бы ни Филипп, ни Лоренца… Фьора сильнее беспокоилась о сыне. Лоренца жила под защитой любви Агноло и Агнеллы, возможно также, что ей придет на помощь всемогущий Лоренцо Медичи, узнав о ее существовании. А у Филиппа не будет никого, кроме старой Леонарды и преданных слуг из Рабодьера, если, конечно, отец не оставит монастырь и не займется сыном.
Когда священник маленькой церкви Плесси-ле-Тур пришел к Фьоре исповедать ее, то нашел молодую женщину сидящей на кровати со спокойно сложенными на коленях руками.
Исповедь продолжалась очень долго. Фьоре пришлось рассказать ему всю свою недолгую жизнь. Изложенная скупо и коротко, она показалась ей самой настолько нереальной и странной, что Фьоре был понятен недоумевающий вид священника.
— Вы уверены, дочь моя, что ничего не выдумали? — с испуганным видом спросил он, когда она поведала ему о своих отношениях с папой. — Святой отец не способен на такие поступки!
— Я понимаю ваше недоверие, господин аббат, ведь вы не итальянец. Я просто пытаюсь объяснить вам, почему мною было совершено столько ошибок, и прошу мне их простить так же искренне, как я о них сожалею и раскаиваюсь. Подумайте, что, возможно, завтра я предстану на суд Всевышнего. И ему объяснения не понадобятся!
Монах ушел, а Фьора, внутренне успокоившись, с аппетитом съела фрикасе из утки и телячий паштет, который принес добрый Грегуар вместе с салатом, сладкими пирожками и кувшином молодого вина. Завершился обед корзиночкой крупных и сочных вишен, которые она отведала с не меньшим удовольствием, стараясь не замечать при этом всхлипываний и покрасневших глаз своего тюремщика. После этого Фьора улеглась и спокойно уснула, как будто завтра начинался обычный, рядовой день.
Утром она встала очень рано, затем долго и тщательно занималась своим туалетом, после чего надела свое самое любимое платье из плотного белого сандала, вышитого маленькими зелеными веточками с золотыми вставками. Прическу без помощи камеристки она не смогла себе сделать, а просто подобрала с висков две пряди и заколола их на затылке. Затем Фьора взяла белую вуаль и накинула ее на голову, а концы завязала на шее, как она это обычно делала во время верховых прогулок. После этого села и стала ждать, когда за ней придут.
Фьора знала, что ей позволено присутствовать на мессе в маленькой церкви, в которой молился сам король и которая находилась рядом с главной тюрьмой. Торнабуони и ле Дем должны были слушать мессу в дворцовой церкви, примыкающей к апартаментам короля.
Фьора по достоинству оценила эти распоряжения, благодаря которым она могла избежать встречи с людьми, добивавшимися ее гибели. Пересекая двор, она увидела стоящее там возвышение, обтянутое тканью, соответствующей цветам Франции. Перед ним было большое пространство, огороженное шнуром. Там должно было состояться сражение на шпагах и кинжалах, а отнюдь не простой турнир. В мягком утреннем свете голубые и золотые цвета придавали приготовлениям довольно праздничный вид.
Все было предусмотрено так, что, помимо сопровождавших ее стражников, Фьора не должна была никого встретить на своем пути. В церкви тоже не было никого, кроме старого священника и его помощника, перед которым Фьора встала на колени и так простояла всю мессу, прежде чем принять причастие. Затем ее таким же порядком провели назад, и она опять не встретила ни единой живой души. Весь дворец, кроме часовых на стенах, казался погруженным в полное оцепенение.
Ее ожидал легкий завтрак из молока, меда и хлеба с маслом, и Фьора съела почти все, чтобы убедиться самой в том, что душевное равновесие не покинуло ее. Поединок должен был состояться незадолго до полудня, и времени до него оставалось совсем немного. Она поправила прическу и вымыла руки. Теперь она была готова принять свой жребий, каким бы он ни был. В душе она ощущала полное умиротворение. Ей оставалось проявить лишь немного храбрости, и Фьора подумала о своей матери, Мари де Бревай, которая взошла на эшафот с улыбкой на устах.
Конечно, она разделяла судьбу с тем, кого любила, и поэтому ей было гораздо легче. Фьоре же предстояло умереть в одиночестве и не показать при этом никакой слабости, и она подумала, что обязана сделать это, чтобы не запятнать имени, которое носила, памяти родителей и своего приемного отца.
В назначенный час она оказалась на небольшом возвышении с креслом, стоящим недалеко от королевского трона, вокруг которого толпились одетые в темное приближенные Людовика XI.
На нем все еще была цепь с орденом Святого Михаила, а сам он был одет в костюм из черного бархата и в такую же шляпу.
Фьора поклонилась Людовику XI и прошла на свое место.
И только тогда она увидела палача. Должно быть, он был в той группе, которая шла следом за Фьорой, и она его просто не смогла заметить.
Фьора побледнела, когда он подошел и встал рядом с нею.
Она заставила себя смотреть прямо перед собой на огороженную площадку. Одна из сторон, та, что была обращена в сторону дворца, оставалась открытой, а по остальным трем сторонам вплотную стояли гвардейцы, и их начищенные доспехи сверкали на ярком солнце. Но, увы, среди них она не видела Мортимера, так же как и среди советников короля — Филиппа де Коммина.
У подножия королевской трибуны появился Великий прево, который должен был судить бой… Рядом с ним стояли четверо трубачей, а немного в отдалении — четверо барабанщиков, все одетые в черное.
Тристан Отшельник повернулся к королю, которого приветствовал с достоинством старого солдата:
— Не угодно ли королю приказать, чтобы привели участников поединка?
Движением руки Людовик XI выразил согласие. Почти сразу под звуки барабанов появились Лука Торнабуеии и ле Дем, которые встали на колени перед королевским троном. На обоих были короткие кожаные плащи и легкие доспехи для пешего боя.
Позади них слуга нес две шпаги и два кинжала. Кто-то одолжил им латы, которых у них не было, а у Торнабуони на небольшом щите было изображение его герба. Ле Дем, который не принадлежал к благородному сословию, сам изобразил на щите фигуру лани на лазурном поле, чтобы иметь какой-то символ. Оба были очень бледны.
В это время поднялась решетка, разделяющая дворы, и все увидели священника со свитой, перед которыми окружающие встали на колени. Позади священников шла молодая женщина.
Ее высокий эннен, обвязанный голубой вуалью, и затканное цветами лилии платье резко контрастировали с мрачной одеждой самого короля и его окружения. С замиранием сердца Фьора узнала ее: это была вторая дочь короля, Жанна Французская, герцогиня Орлеанская. И, по — видимому, ее появление очень не понравилось отцу.
— Дочь моя, что вы здесь делаете? — раздраженно воскликнул он после того, как процессия приблизилась.
Юная принцесса смиренно преклонила колено перед троном и подняла на отца чистые голубые глаза.
— Я еще не знаю, ваше величество, но мне показалось, что я непременно должна быть рядом с вами, когда вы станете просить небо о вынесении справедливого приговора, и помочь вам.
— А как, интересно, вы обо всем узнали, сидя в своем замке?
— Я получила письмо, сир, — ответила Жанна, которая не умела лгать.
— От кого это письмо?
— Потерпите, и я вам отвечу, но только после того, как закончится сражение.
— Как вам это нравится? Впрочем, я, кажется, знаю! Но если вы пришли, то сядьте рядом со мной, и давайте займемся тем, для чего мы здесь собрались!
Его мрачный взгляд снова обратился к тем двоим, что стояли на коленях:
— Вы не отказываетесь от обвинений, выдвинутых вами против присутствующей здесь мадам де Селонже?
Ответил «да» один Торнабуони, впрочем, довольно твердым голосом. Оливье ле Дем, который дрожал с головы до ног и не мог вымолвить ни единого слова, только кивнул.
— Вы оба исповедались, прослушали святую мессу и получили святое причастие? И все же продолжаете настаивать?
Оба подтвердили. В глазах короля сверкнула молния, но губы его сложились в улыбку.
— Нам, кажется, известно, почему вы оба высказываете столько уверенности и храбрости, впрочем совершенно необоснованной, — продолжил он с насмешкой в голосе. — Вы, вероятно, думаете, что раз мессир Мортимер и мессир Коммин не могут выступить здесь, то уже не найдется никого, кто встал бы на защиту этой дамы и рискнул бы жизнью за ее честь? Тогда посмотрите! А вы, трубачи, играйте! Мне кажется, сюда направляется рыцарь!
Решетка снова поднялась и пропустила трех всадников: один из них был одет в дорожное платье, двое других — в полном вооружении, и огромная радость охватила Фьору: если первый из них был Коммин, то второй на боевом плаще носил герб с серебряными орлами и был Филиппом де Селонже!
Миновав ворота, трое всадников спешились и направились к королевской трибуне, а Торнабуони и ле Дем со страхом смотрели на их приближение и, без сомнения, думали, что правила изменились и им придется сражаться каждому с отдельным соперником. Трое рыцарей приблизились, поклонились королю, и Коммин проговорил:
— Сир, мессир Мортимер и я выполнили поручение, которое ваше величество соблаговолило на нас возложить. Если вашему величеству угодно, то я представлю ему графа Филиппа де Селонже, кавалера благородного ордена Золотого Руна, который явился к вам по своей доброй воле, чтобы встать на защиту жизни и доброго имени своей оклеветанной супруги. Он согласен на смертельный бой.
Фьора со своего места жадно вглядывалась в суровое лицо Филиппа, и ее сердце наполнила безграничная любовь. Он никогда еще не казался ей таким гордым и красивым! Людовик XI наклонился к нему:
— Мы удовлетворены, граф де Селонже, что вы приехали к нам для этого поединка! Мы полагаем, что вам известна та опасность, которой подвергается жизнь графини из-за ее… неосторожности.
— Если все то, что мне сказали, — правда, то я все понимаю и с радостью буду драться, с позволения короля, сразу с двумя этими людьми, которые оклеветали ее из-за самых низких побуждений: ревности и скупости.
— Минутку! Прежде чем вы выйдете сражаться, давайте проясним ваше отношение к нам! В первый раз вы были приговорены к смерти за то, что заманили нас в ловушку и пытались убить.
— Слово слишком жестоко, сир, — возразил Филипп. — Тогда была война, а вы были самым смертельным врагом моего господина, последнего герцога Бургундского, да упокоит его господь вместе с праведниками!
— Допустим! Графиня добилась не только вашего помилования, но и освобождения. Во второй раз, в Дижоне, мы приговорили вас к смерти за то, что вы смущали народ и призывали его к бунту. Дайте нам договорить и не перебивайте! — с досадой воскликнул он, потому что увидел, как Филипп снова пытался что-то сказать. — На этот раз мы сами помиловали вас, чтобы прекрасные глаза не покраснели от слез, и вас поместили в наш замок Пьер-Сиз, откуда вы сбежали. Так?
Селонже склонил голову в знак согласия.
— Итак, — продолжил король, — для нас вы — беглый заключенный, и мы имеем полное право арестовать вас, если в поединке вы одержите победу. Надеемся, что наши посланники объяснили вам ваше положение?
Слабая улыбка появилась на губах Филиппа:
— Мне, что меня ждет. Мессир де Коммин, которого я не видел с тех пор, как он… покинул службу у герцога Карла, как нельзя более ясно объяснил мне все это. Сейчас для меня важнее всего одно: вырвать из рук палача женщину, которая носит мое имя и родила мне сына.
— Сына, которого вы не слишком торопитесь узнать? Вы не только странный муж, господин граф, но вы и довольно удивительный отец!
— Те, кто остался верным данным клятвам и памяти покойного герцога, переживают теперь тяжелые времена, сир! Мне же надоели трусливые уступки и двусмысленные договоры, поэтому я решил служить богу. Только он один казался мне действительно великим…
— Что имел право на ваше почитание? Это не слишком лестно для нашей персоны, но мы не можем вас упрекнуть в том, что вы избрали такого господина, для которого мы, короли и принцы, будем всегда лишь ничтожными слугами. Но мы не думаем, что такой благородный выбор изгладит ту клятву, которую вы дали перед алтарем женщине, и она вправе ожидать от вас любви и защиты.
— Я этого не забыл, поэтому буду сражаться за нее!
— Против двух противников, подумайте! Нам известно, что это не совсем по правилам рыцарства, но мы не сомневались в том, что вы согласитесь, а зная вас как бойца, мы считаем, что силы уравнялись…
Филипп посмотрел на своих противников, и его улыбка выразила нескрываемое презрение:
— Несколько лет назад во Флоренции я уже видел, как сражается мессир Торнабуони, и, кажется, сказал ему, что думаю о его способностях… бойца. Про другого я слышал только то, что это — лжец.
— Какое немыслимое самомнение, — прорычал флорентиец. — Я покажу тебе, на что я способен! Вспомни, что только воля моего хозяина Лоренцо Медичи помешала мне отрезать тебе уши!
— Воля, которая пришлась как нельзя более кстати! А моим ушам особо бояться нечего! Вы готовы, господа?
Из рук Мортимера Селонже взял шлем, а у Коммина — шпагу и щит. Поклонившись еще раз королю, он быстро подошел к алтарю и встал там на колени, дожидаясь благословения священника. За ним проследовали его противники, а несчастный Оливье ле Дем едва держался на ногах, что вызвало насмешливую улыбку у Тристана Отшельника. После этого все трое приблизились к прево, чтобы выслушать от него условия поединка.
В это время прозвучал голос Людовика XI:
— Еще минуту! Подойдите сюда, господа!
Когда они снова встали перед ним, король внимательно осмотрел всех троих, а затем остановил свой взгляд на Селонже и мягко сказал:
— Мессир Филипп, между нами никогда не было взаимной симпатии, но вы принадлежите к славному роду, и мы ценим вашу решимость драться с мессиром ле Демом, который всего-то наш брадобрей, не удостоившийся чести быть посвященным в рыцари. Он — негодяй, недостойный носить оружие. Вы будете сражаться только с послом Флоренции, человеком благородного происхождения.
Вздох облегчения, вырвавшийся у Оливье ле Дема, вызвал у окружающих сдержанный смех. Но Селонже остался серьезен:
— Если он оскорбил мою даму, то заслуживает наказания, и я перережу ему горло. Для этого будет достаточно кинжала, а шпагу я не стану об него пачкать!
— Потише, потише! — осадил его король. — Мы понимаем ваш гнев, граф, но не лишайте же нас нашего брадобрея! Однако после того, — добавил он с внезапным ожесточением, — как будет доказана вина мэтра Оливье, его заключат в замок Лош, и, надеюсь, надолго. Уведите его, Мортимер, и пусть им займется наш прево.
— С удовольствием, сир! А теперь не желает ли король приказать начать поединок?
Король небрежно взмахнул рукой, даже не взглянув на поникшего цирюльника, радость которого была кратковременной. Тем временем Филипп подошел к Фьоре и протянул ей свою шпагу, держа ее за кончик клинка, а она по издревле принятой традиции положила на рукоятку пальцы. Эту традицию почти никогда не соблюдали, но Филипп был верен себе.
— Мадам, — произнес он громко, чтобы слышали все. — Согласны ли вы, чтобы я бился за вашу честь?
Она снова коснулась оружия и сквозь слезы обратила на своего супруга взор, в котором светилась любовь.
— Да, но, ради бога, берегите себя. Ведь если с вами что-нибудь случится, то жизнь для меня потеряет смысл.
Селонже коротко улыбнулся и тихо сказал:
— Умоляю вас не рисковать собой, как вы уже сделали однажды…
И он пошел на сближение со своим противником, а барабаны торжественно отбивали дробь, отчего у Фьоры кровь застыла в жилах. Она знала, что Торнабуони был серьезным противником. Во Флоренции от безделья он подолгу практиковался в фехтовании, а Филипп уже многие месяцы не держал в руках шпаги. Из глубины сердца вознеслась ее молчаливая молитва:
— Господи, ради всего святого, помоги ему!
Как раз в это самое время смолкли барабаны, и прево провозгласил:
— Начинайте бой, и пусть вас рассудит бог!
Противники сошлись и стали биться с крайним ожесточением, не проведя никакой разведки, каждый думал лишь о том, чтобы сразить противника. Лука Торнабуони был искусным фехтовальщиком, но стало очевидно, что у Филиппа преимущество в росте и хладнокровном ведении боя. Он умело отразил коварный удар, направленный в грудь, и обрушил на Торнабуони град ударов. Лука стал отступать и уже не думал об ответной атаке, а только о том, как уберечь свою голову от мощных ударов. Его спасло то, что он коснулся заградительного шнура, и прево приказал Филиппу отойти и дать тому пространство для маневра. Филипп быстро отошел, но противник воспользовался моментом и как молния бросился на него, стараясь повторить тот первый удар, направленный в незащищенную грудь. Это было настолько внезапно, что Фьора не смогла сдержать испуганного возгласа, но Филипп был слишком опытен, и противнику не удалось застать его врасплох. Он отбил удар с изяществом танцора, а флорентиец продолжал нападение и чуть не пронзил Тристана Отшельника, который с силой оттолкнул его прочь.
Лука извинился и снова повернулся лицом к Филиппу, но тот неожиданно отбросил шпагу и кулаком свалил соперника на землю, придавил коленом и, выхватив кинжал, уже хотел перерезать тому горло.
— Я тебя предупреждал, что итальянец ничего не стоит по сравнению с бургундским рыцарем, — насмешливо сказал он. — Молись!
— Сжалься, будь милосерден! Да, я солгал, чтобы король поверил, будто ты и Фьора составили против него заговор. Но;..
— Если у тебя есть еще что сказать, поторопись, потому что я не могу больше терпеть!
— Ребенок действительно существует, но его отец — Лоренцо Великолепный! Смилуйся!
Филипп уже поднял кинжал, но тут раздался крик короля:
— Стой!
Не отпуская поверженного врага, Филипп повернулся в сторону трибуны:
— Поединок должен закончиться смертью одного из противников, сир, я вам это напоминаю. Жизнь этого человека принадлежит мне!
— Тогда отдайте ее нам! Он — негодяй, и господь все верно рассудил; но он все-таки посол, который находится слишком близко к дому Медичи! Мы не хотим слишком обижать сеньора Медичи, который пользуется нашим расположением.
Селонже поднялся, но не убрал кинжал в ножны, а продолжал смотреть на поверженного врага.
— Воля короля для меня закон! Но могу я спросить, что вы намерены с ним делать?
— Он вернется во Флоренцию под конвоем и с сопроводительным письмом, в котором будет сказано обо всем, что здесь случилось, — сказал Людовик. — Надеюсь, сеньор Лоренцо сам решит, как с ним поступить. Стража! Отведите его в комнату, и пусть он останется там под охраной до самого отъезда!
А в это время, видя, что его услуги больше не понадобятся, палач поклонился Фьоре и направился к башне Справедливости.
Фьора больше всего на свете хотела броситься к Филиппу, но без позволения короля не смела сдвинуться с места. Филипп подошел к королевской трибуне, но не опустился на колени, как этого требовал обычай:
— Жизнь и честь донны Фьоры спасены, чего и хотел бог, сир. А я становлюсь пленником вашего величества.
— Это как раз то, чего нам хотелось бы, но, прежде чем мы вынесем окончательное решение, ответьте на один вопрос. Если мы теперь дадим вам свободу, что вы с ней сделаете?
— Я возвращусь туда, откуда пришел, сир! — твердо сказал Филипп.
— 01 Вздох Фьоры был слишком слабым, но король все-таки его услышал и жестом приказал ей молчать.
— Вы хотите сказать, что вернетесь в монастырь? — уточнил он.
— Да, сир. Я не хочу больше служить никакому хозяину, кроме бога. И пусть король меня простит.
— Мы не можем вас упрекать за такое высокое устремление, но ваша свобода все еще находится под вопросом. Итак, мы предлагаем вам выбор: либо вы уезжаете с вашей супругой и сыном в свои бургундские земли, которые за вами сохранены, и живете там, либо вы проведете несколько невеселых лет в нашем замке Лош, в одной из его темниц! Подойдите сюда, донна Фьора!
Молодая женщина подошла к своему супругу, на которого не осмеливалась взглянуть.
— Сир! — произнесла она и подняла на короля свои полные слез глаза. — Я умоляю ваше величество не ставить мессира де Селонже перед таким трудным для него выбором. Разрешите ему вернуться в монастырь, если он этого желает.
— А что будет с вами, мадам?
— Все, что будет угодно королю, — тихо сказала Фьора. — Я подчиняюсь вашей воле. Я страшно устала…
— Надо думать! — кивнул король с сочувствием. — Как бы то ни было, за вами остается Рабодьер, который я вам дарю пожизненно с правом наследования вашими потомками. Однако посмотрите, что там?
К ним приближалась принцесса Жанна, которая покинула трибуну после того, как окончился поединок, и отец ей что-то прошептал на ухо. Она вела за руку маленького Филиппа, а следом шла Леонарда.
Как и все собравшиеся, Филипп тоже повернул голову туда, куда смотрел король. При виде принцессы и очаровательного малыша он замер. Жанна наклонилась к Филиппу:
— Не хотите ли обнять вашего отца?
Малыш с восторгом смотрел на высокого рыцаря в полном вооружении. Именно таким он представлял своего отца. Мальчик бросился к Филиппу, который встал на колено и раскрыл объятия, но не мог прижать сына к груди, потому что стальные доспехи могли причинить ему боль. Но он обнял его с такой нежностью, что это вызвало довольную улыбку на лице короля.
— Я думаю, — вздохнул он, — что тут все ясно!
С трудом поднявшись, он спустился по ступенькам трона.
— Мы не собираемся требовать от вас клятвы верности, — сурово произнес он, обращаясь к Филиппу. — Однако настаиваем на официальном признании того, что отныне вы не станете никаким образом вредить нам и не будете прививать своим сыновьям ненависть к Франции, а, напротив, разрешите им поступить на нашу службу. Не забывайте, что Селонже находится в Бургундии, а сама Бургундия снова принадлежит французской короне.
Филипп поднялся с колен, а мальчик подбежал к матери. Селонже некоторое время смотрел на этого невысокого роста человека, над которым возвышался на целую голову и который внешне так мало походил на настоящего короля, хотя временами от него исходила властная сила. Филипп опустился на колено и поднял руку, как это принято в момент принесения клятвы:
— Клянусь своей честью и именем, которое ношу, сир. Отныне никто из рода де Селонже не поднимет оружие против короля Франции.
— Мы благодарим вас! Вот, донна Фьора, вы и обрели семью!
Именно вам мы поручаем этого бунтовщика. Теперь вы будете его охранять, и мы не сомневаемся, что…
— Нет, сир, ради бога! Сжальтесь, я не вынесу такой ответственности!
— Делайте с ним все, что вам угодно! — благодушно махнул рукой король. — А мы хотим пожелать вам доброй ночи. Ну, как, дочь моя, — обратился он к герцогине Орлеанской, — довольны ли вы своим отцом?
— Да, сир! Я никогда не сомневалась в вашей справедливости! — улыбнулась Жанна. — Но зачем надо было подвергать донну Фьору такому жестокому испытанию? Неужели вам и вправду было необходимо обращаться к божественному правосудию?
Так, продолжая беседу, они направились к дворцу. Король улыбнулся, а затем наклонил голову и сказал, чтобы все могли это слышать:
— Конечно же, нет! Я почти сразу понял, что мадам Селонже стала жертвой заговора, но было необходимо, чтобы все подумали, что ее жизнь в опасности, и таким образом я смог добиться от ее упрямого супруга, чтобы он вышел из своей норы.
— Но как же она сама? Почему нельзя было предупредить ее?
— Потому что она тем не менее совершила очень много глупостей и заслуживала небольшого урока. Но ей не стоит знать об этом. Я не люблю посвящать окружающих в ход моих мыслей. А теперь, дочь моя, нам пора пообедать. По правде сказать, все это очень возбудило мой аппетит!
Фьора вместе с Филиппом, сыном и Леонардой возвращались верхом в свой дом с барвинками, но оба супруга еще не обменялись ни единым словом. Селонже посадил сына перед собой в седло и бережно поддерживал его. А Фьора чувствовала, как в ней нарастает печаль, потому что супруг не сделал ни единого движения ей навстречу.
Когда они въехали в тенистую аллею, обсаженную дубами, Фьора приблизилась к нему.
— Филипп, — с трудом начала она, — пока ты еще не вошел в этот дом, я напомню о том, что король вручил твою судьбу в мои руки, и хочу тебе сказать…
— Что?
— Я хочу тебе сказать, что ты свободен, совершенно свободен! Если ты захочешь вернуться в Нанси, ты волен это сделать.
— Если я тебя правильно понял, ты не собираешься предложить мне свое гостеприимство? — с удивлением взглянул на нее Филипп.
— Ты с ума сошел! — воскликнула Фьора. — Это мое самое большое желание!
— И ты хочешь наслаждаться всем одна: и Селонже, и этим очаровательным маленьким человечком! Ты собираешься меня прогнать? Ты права, потому что я вполне этого заслужил, и ты можешь отказаться жить вместе со мной!
Он спешился, отдал ребенка Леонарде, а сам помог Фьоре сойти с лошади. Она боялась поверить своим глазам. Филипп смотрел на нее совсем как раньше, и в его светло-карих глазах мелькала легкая усмешка, которую она так любила, но больше всего поразило ее то, что он ей улыбался! ., — Я все время только и мечтала, чтобы жить рядом с тобой, Филипп!
Он не выпустил ее руку, а притянул жену к себе:
— Ты ведь знаешь, что я невозможный человек.
— Я это знаю, но я и сама тоже не образец кротости.
— Я это давно заметил. Давай попробуем снова жить вместе до тех пор… пока смерть не разлучит нас?
Вместо ответа она прижалась к нему, а в это время обитатели Рабодьера спешили им навстречу, чтобы поздравить с возвращением.
— До тех пор, пока смерть не разлучит… — тихо повторила она. — А ты думаешь — это возможно?
— Я только что тебе сказал; давай попробуем. Тесно прижавшись друг к другу, они вошли в дом, увитый нежными голубыми цветами, в котором пахло праздничным пирогом, испеченным Перонеллой…


Предыдущая страница

Ваши комментарии
к роману Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта



аааа...как классно я вся обрыдалась пока читала всем советую!!!!!!!!
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльеттанаташа
30.11.2010, 20.26





ochen xoroshaja kniga ,sovetyu
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльеттаnana
14.08.2012, 23.05








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100