Читать онлайн Фиора и король Франции, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 2. ОПУСТЕВШИЙ ДОМ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.22 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Фиора и король Франции

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2. ОПУСТЕВШИЙ ДОМ

Фьора никогда не думала, что можно так страдать. Она лежала на постели без движения, а слезы не переставая лились из ее глаз и стекали на волосы и подушку; она не могла ни есть, ни спать, в ней жила только одна лихорадочная мысль, которая ее медленно убивала; Филипп бросил ее, и навсегда. Он предпочел ей жалкий монастырь и могилу, рядом с которой он хотел закончить свои дни. Роковая связь с Лоренцо закончилась для нее страшным наказанием, навсегда разлучив ее с единственным человеком, которого она любила.
Замкнувшись в своем унижении, она ни одного мгновения не хотела думать о том, что Филипп, возможно, борется сейчас со всеми демонами ревности, не желала слушать утешительных слов, которые говорили ей все окружающие, и отказывалась уехать из этого города, где он, как она знала, живет в нескольких шагах от нее и находится в смертельной агонии.
С тех пор как ее подобрали на полу церкви в почти бессознательном состоянии, Флоран и Баттиста не знали, что им предпринять, а еще больше волновалась Николь Маркез, которой они кое-что рассказали. Как только Фьору поместили в ее комнату, молодой Колонна тут же поспешил в монастырь, чтобы сообщить обо всем де Селонже и попытаться смягчить его, но натолкнулся на настоящую стену.
— Для меня эта женщина умерла, — бросил Филипп с яростью, которая удивила молодого человека. — Она совершила непоправимое. Один раз я простил, больше — не прощу!
— Она считала вас умершим, и, как я понял, ей пришлось пережить серьезные испытания.
— Когда она отдавалась Кампобассо, то знала, что я жив!
То, что она считала себя вдовой, не может быть ей оправданием.
Допустим, я соглашусь жить с нею: сколько времени она останется мне верна? Ее красота привлекает мужчин, а она позволяет увлечь себя любовью.
— Она любит только вас! — горячо воскликнул Баттиста.
— Может быть, а может, она и заблуждается, — покачал головой Филипп. — Что будет, когда наступит однообразие повседневной жизни? Кому она позволит развлечь себя? Какого мужчину мне придется убить, если… я не убью ее саму? Нет, Колонна! Я отказываюсь! Я не желаю сходить с ума.
— А здесь с вами этого не случится? Вы не созданы для монашеской жизни… так же, как и я, но теперь я сам знаю, что ошибался!
— Вы выбрали единственное убежище, достойное рыцаря, но теперь у вас есть другие причины, чтобы продолжать жить! А я буду по-прежнему нести караул у могилы того единственного хозяина, которому я был согласен служить. Если мир не придет в мою душу, то я пойду, как уже однажды собирался, воевать с турками.
— А… ваш сын? Вы не хотите даже его увидеть?
Взгляд Филиппа блеснул, но он сразу прикрыл глаза веками.
— Я безумно хочу его видеть! — взорвался он. — Но если я его увижу или дотронусь до него, то у меня не хватит мужества расстаться с ним! Или придется лишить его матери. Лучше я не стану пробовать… Уходите, Колонна! Идите вашей дорогой, а мне оставьте мое одиночество!
— Не позволите ли вы мне передать ей от вас хотя бы одно слово привета? — проговорил расстроенный Баттиста. — Она совсем разбита, уничтожена, может случиться, что она и не поправится.
— Скажите, что я поручаю ей своего сына и надеюсь, что она вырастит из него человека, достойного его предков! Я знаю, что у нее благородное и мужественное сердце. И не так уж она виновата в том, что ее тело слабо. И скажите еще, что я буду молиться за нее, за них…
После этого Филипп де Селонже открыл дверь монастыря и исчез за ней. Расстроенный Баттиста вернулся к Фьоре, но не смог передать ей полученное им послание.
На другой день уже Флоран в пылу яростного гнева направился в монастырь, чтобы заставить этого упрямца внять голосу рассудка, а заодно и высказать, что он о нем думает. Но его не приняли, и он вернулся ни с чем. Жорж Маркез, который из дружеских чувств к Фьоре предпринял схожую попытку, также потерпел неудачу. Было очевидно, что Филипп решил замкнуться в своем молчании.
Наутро четвертого дня страданий Фьоры мадам Николь, Баттиста и Флоран сообща решили, что пора вмешаться. Стало очевидно, что молодая женщина решила уморить себя голодом.
— Я отказываюсь, — заявила супруга каноника, — видеть, как она умирает в моем собственном доме. Идите оба со мной и не обижайтесь, если мои слова покажутся вам слишком грубыми.
Держа в руке поднос с легкой едой и бутылкой вина, она в сопровождении обоих молодых людей двинулась вверх по лестнице, которая вела в комнату затворницы.
Несмотря на то, что в камине горел огонь, с помощью которого здесь боролись с сыростью, вызванной проливными дождями, помещение выглядело довольно мрачным. Мадам Николь сделала Флорану знак раздвинуть тяжелые шторы. В комнату проник серый печальный свет с улицы, и он нисколько не развеял царящую тоску. Но все же стала видна кровать и распростертая на ней Фьора. Казалось, что жизнь едва теплится в ней., С обострившимися от бесконечных слез чертами лица она выглядела настолько постаревшей, что у обоих молодых людей защемило сердце.
— Я бы собственными руками задушил этого палача! — проворчал Флоран. — Подумать только, за четыре дня она согласилась выпить лишь несколько глотков воды! Хоть бейся головой о стену!
— Это не поможет. Так же, как и убить мессира Филиппа, — заметил Баттиста. — Счастливей от этого она не станет.
В это время Николь старалась приподнять Фьору на подушках.
— Вы уже достаточно плакали! — заявила она. — Вам надо поесть, даже если мне придется для этого кормить вас из рожка, как ребенка.
Раздался голос Фьоры. Он был слабым, но, однако, в нем чувствовалось упрямство:
— Оставьте меня, Николь. Я не хочу есть! Я… больше никогда не буду есть!
— На самом деле? Тогда послушайте, что я вам скажу! Вы хотите умереть, не так ли? А вот я не хочу иметь здесь завтра ваш труп! Идите и умирайте где хотите, но не в моем доме!
Несмотря на слабость, Фьора широко открыла глаза, в которых отражались боль и удивление:
— Что вы имеете в виду?
— По-моему, это ясно! Несколько дней назад я приютила у себя любимую подругу и была этим счастлива. Теперь же эта подруга желает умереть под моей крышей, а я не могу с этим согласиться! Хотя я и горжусь до какой-то степени своим гостеприимством, но оно тоже имеет свои пределы. Существует множество способов покончить с жизнью, но дом господина Марке за не подходит ни для одного из них! Раз уж вам так хочется умереть из-за мужского упрямства, претворяйте ваше решение где-нибудь в другом месте!
— Вы хотите, чтобы я уехала? О, Николь…
— Послушайте, Фьора, все очень просто: или вы соглашаетесь принимать пищу, и я даю вам время, необходимое для того, чтобы вы могли собраться с силами, или я вместе с этими молодыми людьми кормлю вас силой, чтобы вы смогли перенести дорогу в несколько лье!
— Как вы можете быть такой жестокой! — прошептала Фьора.
— Это я-то жестокая! Посмотрите на себя!
Мадам Николь стремительно поднесла к лицу молодой женщины маленькое зеркало:
— Посмотрите, на что вы стали похожи после этих четырех дней беспрерывных слез! Кто из мужчин заслуживает такой жертвы? Одна из самых красивых женщин, которых я знаю, вы превратились в настоящую развалину! Подумайте о вашем сыне.
У него теперь нет отца, а вы хотите лишить его и матери?
— Отец ему намного нужнее, чем я!
— Вы можете думать как вам угодно, — продолжала мадам Николь. — Лично я считаю, что вы уже достаточно оплакали мессира де Селонже. Если ему нравится нести почетный караул у могилы Карла, смерть которого многие считают для себя избавлением, — это его дело. Но вы-то молоды, красивы… если, конечно, прекратите делать глупости, и перед вами — вся жизнь!
Послушайте, что скажет вам Баттиста.
— Вы разговаривали с ним, Баттиста? — встрепенулась Фьора. — Вы его видели?
— Видел. И разговаривал… но вам я ничего не скажу до тех пор, пока вы не съедите чего-нибудь существенного! — заявил паж, который твердо решил следовать по пути, намеченному мадам Николь.
— Вы действительно хотите заставить меня жить?
— Вот именно! Ешьте! Говорить будем потом.
Поддерживаемая переполненным жалостью Флораном, Фьора съела несколько ложек сбитых с медом желтков, выпила глоток вина, пожевала две дольки сушеных абрикосов и без сил откинулась на подушки. Ее щеки слегка порозовели.
— Я сделала то, что вы хотели. А теперь говорите, Баттиста!
Стараясь по возможности смягчить слова Филиппа, молодой человек рассказал в общих деталях о своей последней встрече с Селонже и закончил так:
— Надо подчиниться ему, донна Фьора, но особенно следует подумать о вас и о ребенке! Бог мне свидетель в том, что я сохраняю к вашему супругу все мое уважение и полное восхищение, но этот человек остался в прошлом, а вы молоды, вам надо жить дальше. Вы можете принести в мир еще столько радости!
Некоторое время Фьора хранила молчание, оценивая мудрые слова бывшего пажа. Затем она решилась:
— Скажите, что вы мне посоветуете?
— Прежде всего вернитесь домой. Здесь вы не поправитесь окончательно. Вы здесь слишком близко к… нему. Уезжайте.
Дома вы постепенно обретете самое себя, а нам надо только это, нам, вашим верным и искренним друзьям.
В первый раз слабая улыбка тронула побелевшие губы:
— А вы, Баттиста, должны быть уже далеко! Ведь не для того, чтобы вы занимались мною, я уговорила вас покинуть ваш монастырь!
— Я знаю, но не могу вас оставить до тех пор, пока не увижу, как вы едете по дороге в сторону Турени.
Молодая женщина взглядом поблагодарила всех, кто стоял вокруг ее постели, а затем нашла руку мадам Николь и сжала ее.
— Вы все прекрасные друзья! — прошептала она. — И я никогда не смогу отблагодарить небо за то, что оно мне вас послало.
Через два дня, горячо поблагодарив чету Маркез за гостеприимство и дружеские чувства, Фьора и оба ее попутчика покинули Нанси. Молодые люди решительно воспротивились тому, чтобы их дама в последний раз посетила церковь Святого Георгия. Фьора изо всех сил сдерживалась, чтобы не повернуть голову в сторону стен монастыря Пресвятой Богородицы, когда они проезжали по мосту Фоссе-о-Шво. Ей надо было забыть Филиппа, даже если она знала, что это невозможно, но Фьора надеялась, что со временем его образ постепенно отступит в прошлое.
Жорж Маркез, который много путешествовал и хорошо знал дороги, объяснил им, что они могут проехать все вместе до Жуанвилля, где их пути разойдутся. Баттиста, уже хорошо одетый и с достаточной для долгого путешествия в Рим суммой денег, должен повернуть на юг и направиться в Марсель, где ему предстояло сесть на судно, а Фьора и Флоран собирались отправиться на запад, чтобы оказаться на большой дороге, ведущей к Луаре, которую они оба хорошо знали.
Поначалу они не хотели слишком утомлять Фьору, которая еще не вполне оправилась от своего добровольного поста, и поэтому потратили целых два дня на то, чтобы проделать расстояние от столицы Лотарингии до пригородов Жуанвилля. Сильные дожди кончились, и погода была если и не замечательной, то достаточно сносной.
— Вы скоро увидите синее море и солнце над Римом, — вздохнула Фьора, когда они прощались у стен замка Водемон в надежде, что их расставание не будет слишком продолжительным.
— Я так давно не видел родину, — ответил молодой человек, — что и не представляю, как она прекрасна.
— Не забудьте, что у вас во Франции есть друзья, и если после свадьбы с Антонией вы захотите отправиться туда, где немного прохладней, или вам понадобится скрыться от папских напастей, приезжайте прямо к нам!
— Будьте уверены, что я этого никогда не забуду. Разрешите мне обнять вас за Антонию и за себя. Благослови вас бог, донна Фьора, и пусть он даст вам наконец такое счастье, которого вы заслуживаете!
— Ему для этого придется сильно потрудиться! — грустно улыбнулась Фьора. — Понимаете, мне кажется, что я для этого не создана. Но все же постараюсь как-нибудь устроиться…
Она стояла на перекрестке дорог и смотрела, как Баттиста галопом мчится в сторону Марны, в спокойной воде которой отражалось небо, покрытое мелкими облачками. Она думала о том, что пути господа и вправду неисповедимы, потому что Баттисте удалось снова почувствовать вкус к жизни, а ее собственная жизнь оказалась непоправимо сломанной.
— Ну как? — спросил Флоран, который отошел в сторону, чтобы не мешать их прощанию. — Что мы теперь будем делать?
— Но… мы ведь возвращаемся домой?
— Это я понимаю, а что потом?
— Потом? — Фьора помолчала. — Не знаю. Правда, не знаю. Мне надо подумать, а больше всего отдохнуть и собраться с силами. Я еще никогда не ощущала такой усталости…
— Это естественно. Тогда поедем не торопясь, с остановками, — рассудил Флоран.
Фьора совершенно искренне говорила, что не знает, как будет дальше жить. Боль сейчас смешивалась с гневом на того, кто бросил ее безо всякой помощи, да еще и с условием: сделать из их ребенка человека, достойного его предков, что исключало всякое упоминание о Франческо Бельтрами, у которого никогда не было благородных титулов. Но после некоторых рассуждений Фьора вдруг поняла, что не имела представления о том, кем были предки Селонже, но она страстно полюбила одного представителя этого рода, который был далеко не образцом христианского милосердия, ни даже просто человечности и который понимал слишком буквально долг рыцаря. Ее же собственные предки, Бреваи, характерным представителем которых можно было считать ее деда, тоже не представляли из себя ничего достойного подражания.
Кроме того, в планы Филиппа, безусловно, не входило, чтобы его сын служил королю Франции. Что же тогда делать? Как все решить? Что выбирать?
Во время длинной дороги домой Фьора потихоньку начала строить планы своей будущей жизни. Ей было неважно, что думал Филипп о ее флорентийских родственниках, и ее не трогала его плохо скрытая неприязнь к тем людям, которые считали торговлю делом своей жизни. В ней снова просыпалась флорентийка, и ей пришла в голову мысль, что было бы неплохо, если Лоренцо Медичи выиграет войну с папой, и она сможет туда вернуться вместе с детьми и Леонардой. Возможность забрать маленькую Лоренцу наполняла ее радостью. Тайный голос шептал ей, что отнять сейчас у Нарди малышку будет величайшей жестокостью, но она заставила его замолчать, предположив, что Агноло сам захочет дожить последние дни в своем родном городе, а Агнелле там может понравиться. Надо будет всесторонне изучить эту возможность.
Так думала Фьора, пока ее лошадь скользила копытами по мокрой дороге, но по мере того, как они приближались к окрестностям Луары, ее охватило сильнейшее желание поскорее увидеть свой дом, сад вокруг которого уже расцвел и был наполнен весенними ароматами, укрыться в своем маленьком раю и, самое главное, больше никуда оттуда не двигаться и пробыть так долго — долго…
И вот, въехав в восточные ворота Тура, миновав дорогу, которая вела к королевскому замку Плесси-ле-Тур, Фьора, как будто скинув с плеч огромный груз, испустила громкий крик радости, который вспугнул всех окрестных ворон, и пустила лошадь в галоп. Сквозь молодую листву деревьев она увидела черепичную крышу своего дома. Не замедляя хода, она пронеслась по аллее, обсаженной дубами, и только тогда придержала лошадь.
— Леонарда! Перонелла! Хатун! Этьен! Мы приехали!
Ответа не было…
Вдруг из кухни показалась Перонелла и вся в слезах бросилась к прибывшим с криком:
— Спасайтесь! Ради всего святого, спасайтесь!
Ни Фьора, ни Флоран не успели задать ей ни одного вопроса: сразу следом за ней появились стражники и пытались остановить старую служанку. Они подняли крик, и появились еще два стражника, которые вышли из-за дома. Все они бросились к лошадям и стали хватать их за уздечки, несмотря на сопротивление всадников.
— Что все это значит? — возмущенно спросила Фьора. — Что вы от меня хотите?
Солдатам удалось схватить Перонеллу, и они снова увели ее в дом.
— Это значит, что вы арестованы, — произнес знакомый голос, в котором Фьоре послышались радость и торжество.
Это был Оливье ле Дем, который в сопровождении сержанта появился на пороге дома и не спеша направился к Фьоре. Двое стражников, которые довольно бесцеремонно сняли ее с седла, стояли теперь по обе стороны от Фьоры.
— Арестована? Я? На каком основании? — воскликнула молодая женщина.
— Наш король вам это объяснит… может быть. Я только могу вам сказать, что вы обвиняетесь в серьезном преступлении и что речь идет о предательстве.
— Где мой сын? Где госпожа Леонарда и Хатун? — спрашивала Фьора, все еще не веря в серьезность происходящего.
— В надежном месте, не беспокойтесь. К ним хорошо относятся…
— А я, — крикнул Флоран, который делал тщетные попытки освободиться, — что, я тоже арестован?
— Ты? — презрительно произнес королевский цирюльник. — Ты всего-навсего слуга. Пусть тебя повесят в другом месте!
— Никогда! Я никогда не расстанусь с донной Фьорой, и пусть меня арестуют вместе с ней!
— Сержант! — приказал ле Дем с видом большого господина, которому надоедают. — Освободите нас от этого мальчишки! Уведите его в конюшню и свяжите там, а мы пока подумаем, что с ним делать.
В то время как отчаянно сопротивляющегося молодого человека волокли в конюшню, Фьора со связанными руками оказалась в окружении стражников. Все происшедшее было так неожиданно, что она и не подумала о сопротивлении, но все же до» ставила себе маленькое удовольствие, смерив презрительным взглядом тщедушного человечка в черном, который бесстыдно и на глазах у всех в открытую ликовал.
— Вы получили то, что хотели, не правда ли? Если я вас правильно поняла, вы теперь хозяин в моем доме?
— В вашем доме? Король всегда имеет право отобрать свой дар у того, кто обманул его доверие!
— Но вы сами его, конечно, не обманываете? — язвительно спросила она.
— Нет! Если вас это может порадовать, то я здесь еще не устроился, о чем очень сожалею, потому что дом прекрасен. И с таким вкусом обставлен! Я зашел только его осмотреть, но не сомневайтесь, скоро я перееду сюда.
— Не радуйтесь раньше времени! — посоветовала Фьора. — Плохой обычай делить шкуру неубитого медведя. Ну, куда же меня поведут? В Лош?
— Увы, нет! Мне бы это больше понравилось, но король приказал, чтобы вас по прибытии отвели в его тюрьму в Плесси.
Он хочет, чтобы вы были у него под рукой.
Внезапная тоска сжала сердце Фьоры и несколько уменьшила ее гордыню:
— Поскольку вы считаете, что победили, можете вы проявить, нет, не великодушие, а немного простой человечности и сказать мне, где мой сын? Вы должны понимать, что я сильно беспокоюсь.
— Правда? — Оливье ле Дем насмешливо вскинул брови. — Не очень-то вы им занимались. Как, впрочем, и своей дочерью…
Фьора попыталась сделать вид, что удар прошел мимо цели, но это было далеко не так. Откуда этот дьявол мог знать о Лоренце? Может быть, за нею следили с самого отъезда из Рабодьера и все остальное время? Это было почти невозможно, но она давно уже знала, что Людовик XI вычеркнул слово «невозможно» из своего словаря. Больше никаких вопросов этому негодяю она не стала задавать, чтобы не доставлять ему новую радость, а обратилась к сержанту:
— Поскольку меня отправляют в тюрьму, не проводите ли вы меня туда? Здесь мне больше нечего делать.
И они пустились в дорогу, сопровождаемые яростными криками Флорана, которого связали и заперли в конюшне.
Через полчаса Фьора и ее эскорт оказались во внутреннем дворе замка. Молодая женщина думала, что ее заключат в изолированной башне первого двора, которую называли «Королевская милость», но ее провели дальше. Они пересекли сооружение, напоминающее эспланаду, вокруг которой помещались казармы для шотландских гвардейцев, которые в это время упражнялись в фехтовании, разбившись на пары. Фьора безрезультатно пыталась найти среди них высокую фигуру своего друга, но, ничего подобного не обнаружив, перестала обращать внимание на то, что происходило вокруг нее.
Другая, гораздо меньшая по размерам тюрьма находилась в углу двора прямо в стене, которая окружала королевское жилище. Она предназначалась для более благородных пленников, и Фьора, которая ожидала увидеть перед собой обычный каземат, была приятно удивлена. В комнате, куда ее провели, не было ничего лишнего; но это все же была комната с настоящей постелью, с простынями и одеялами; туалетный столик, другой стол — для приема пищи, сундук для одежды и два кресла. Тюремщик, который встретил ее, был похож на человека, а не на сторожевого пса: когда он открыл перед нею дверь, то предложил руку и обратил ее внимание на «порожек». Фьора с улыбкой поблагодарила его, затем направилась к кровати и легла в надежде уснуть, как затравленное животное, сразу и глубоким сном. Это было для нее спасением в настоящую минуту, ибо все испытания, выпавшие на ее долю за последнее время, могли бы подвести ее к грани безумия.
Она проснулась только утром от шума отодвигаемого засова: это пришел тюремщик и принес ей еду.
— Вы, должно быть, проголодались, — сказал он на приятном наречии, так свойственном жителям Турени. — Я и вчера приносил ужин, но вижу, вы к нему и не прикоснулись. Вы крепко спали…
— Правда, я очень проголодалась, но если вы принесете мне воды, чтобы я смогла умыться, я буду вам весьма признательна.
Покопавшись в сумочке, она достала серебряную монету и протянула ее тюремщику, но тот отказался:
— Нет, благодарю вас, мадам! Король приказал, чтобы у вас было все, что нужно. Прислуживая вам, я только выполняю свой долг!
— Все, что нужно? Боюсь, что вы не сможете дать мне то, в чем я больше всего нуждаюсь: моего сына.
Тот лишь расстроенно развел руками:
— К сожалению, нет. Я могу дать вам только то, что позволено. Поверьте, я очень сожалею… Сейчас я принесу горячую воду, мыло и полотенца. А пока советую вам поесть, иначе все остынет.
Еда состояла из горячего молока, еще теплого хлеба, меда и кусочка масла, завернутого в виноградный лист.
— Вы что, кормите так всех? Немного найдется хороших трактиров, где с постояльцами обращались бы подобным образом!
— Дело в том, что, кроме вас, здесь никого нет, и моей жене разрешили брать для вас еду на королевской кухне. К тому же это не просто темница, она очень сильно отличается от тюрьмы в первом дворе. И могу повторить, мне было так приказано.
— Можно ли мне принимать посетителей? — поинтересовалась Фьора. — Я бы хотела видеть сержанта Мортимера из шотландской гвардии.
— Сержанта Шквала? — переспросил с улыбкой тюремщик. — Его здесь все хорошо знают. К сожалению, ничего сделать не могу. Прежде всего потому, что вы, мадам графиня, секретная узница. И потом, сержанта сейчас нет в Плесси. Я пойду за водой, а вы ешьте.
— Еще только одно слово! Скажите мне, как вас зовут?
— Грегуар, мадам. Грегуар Лебре, но с меня достаточно просто — Грегуар. И я весь к вашим услугам!
С легким поклоном этот странный тюремщик оставил Фьору.
Во время еды она пыталась навести порядок в мыслях. С нею обращались с уважением, но в то же время отняли ребенка, ее дорогую Леонарду и дом. Затем она вспомнила вчерашнюю грубость солдат в обращении с Перонеллой, то, что они всеми силами старались помешать их встрече, тон этого отвратительного ле Дема и поняла, что король дал точные указания, как с нею обращаться, и цирюльник не посмел эти указания нарушить. Она задала себе вопрос: почему? Какое преступление она совершила?
Ле Дем произнес слово «предательство»и добавил, что ее преступление очень серьезное.
Но как и в чем она могла предать короля и даже саму Францию? Этот негодяй упомянул Лоренцу, и тут Фьора внутренне содрогнулась. Но ведь рождение ребенка, которое она хотела сохранить в тайне, не могло до такой степени оскорбить короля, чтобы вынудить его на подобные суровые меры! Речь могла идти только о каком-то недоразумении, которым ловко воспользовался Оливер ле Дем или кто-то другой, кто желал Фьоре зла. Или, возможно, ее оговорили. Фьора знала, что король отличался чрезвычайной недоверчивостью и был способен, если полагал, что его обманывают, разорвать былые дружеские связи и проявить жестокость. Если это было так, следовало поговорить с ним как можно скорее.
Когда Грегуар вернулся с обещанными предметами, Фьора попросила его сообщить королю, что она умоляет дать ей возможность объясниться немедленно. Но тюремщик не мог ей ни в чем помочь: короля не было в Плесси, он находился с ее величеством в Амбуазе, и оба были обеспокоены состоянием здоровья наследника.
— Вы думаете, что он пробудет там долго?
— Обычно он задерживается там, но кто знает, не ухудшилось ли состояние маленького принца? Потерпите, мадам графиня! Я буду очень удивлен, если по своем прибытии король сразу не пошлет за вами.
Терпеть! Этой добродетелью, которую так прославлял Деметриос, Фьора не обладала, особенно когда находилась в такой ситуации. Она предпочитала сразу принимать решение, а дальше она как могла торопила события. Те девять месяцев, в течение которых она ждала ребенка, всегда казались ей девятью веками! И на этот раз набраться терпения означало для нее подвергнуться новому испытанию. Какая мать согласится долго ждать, когда ей скажут, где находится ее ребенок?
Но приходилось ждать. Для молодой и вынужденной к полному безделью женщины каждый час тянулся невероятно долго, Грегуар не мог даже достать ей книг, что хоть как-то сократило бы это бесконечное ожидание. Фьора находилась в таком положении не впервые, но еще никогда так не страдала, потому что раньше все эти неприятности касались только ее одной, а не близких. Где могли быть Леонарда, Хатун и маленький Филипп? Король знал, что, удалив от нее этих людей и не сообщив ей их место пребывания, он подвергал Фьору исключительно жестокой пытке, которая не искупалась внешними удобствами комнаты, хорошей пищей и одеждой, той, которую она оставила в Рабодьере и нашла здесь в сундуке. Ее утешало только одно:
Людовик любил детей и не мог сделать зла ее ребенку. Но как долго тянулись эти несколько дней, которые она провела в компании тюремщика!
Фьора старалась хоть чем-то занять себя, каждый день подолгу проводила за туалетом, меняла белье и платье. К тому же это был один из способов укрепиться в своей гордости; вдобавок она не хотела быть захваченной врасплох и выглядеть неопрятной, когда за ней придут и поведут к судье… или судьям.
Вечером на девятый день ее заключения в комнату, задыхаясь, вбежал Грегуар:
— Мадам графиня! Король! Приехал…
Фьоре это было уже известно. Она слышала грохот барабанов, звук труб и другой шум, который обычно производит свита. И ее сердце тревожно забилось. Скоро она узнает, в чем ее обвиняют!
Однако прошло еще два нескончаемых дня, в течение которых Фьора беспрестанно задавала себе вопрос, не забыли ли о ней и не оставят ли ее до конца жизни в этой тюрьме!
Наступил вечер, и она легла сразу же после того, как помолилась, но на сердце было страшно тяжело. Мысли не давали ей уснуть. Фьора лежала в кровати и нервно перебирала заплетенные в косу волосы, прислушиваясь к ударам колокола на башне. Как и все остальные пленники, она жила тем, что могла услышать…
Вдруг она услышала, как кто-то открывает ее дверь, а ведь была уже полночь! Фьора вскочила.
Появился Грегуар с фонарем в руке, а позади него Фьора заметила двух солдат, вооруженных алебардами.
— Быстрее, быстрее! — позвал Грегуар. — Скорее одевайтесь, король ждет вас!
— В такое время? — спросила она.
— Да. Слава богу, что вы не спали! Но умоляю вас, поторопитесь!
Фьора торопливо оделась, обулась и не стала причесываться, а просто обвязала голову вуалью. На все потребовалось не более двух минут, и вот она уже направилась к двери, где ее ожидала охрана. Двое шли впереди нее, а еще двое сзади: так они миновали лестницу и вышли во двор, который в это время суток был тих и пуст. Были слышны лишь шаги часовых на вышке и шум из близко расположенной деревни. Ночь была прекрасной, на небе сияли звезды, и Фьора после стольких дней заточения вдыхала свежий воздух с явным наслаждением. Как чудесно пахло жимолостью!
Плесси был весь погружен в полную темноту, горели только свечи в комнате короля и один фонарь над входом в восьмиугольную башню, из которой начиналась лестница к покоям короля. На том берегу Луары залаяла собака, и в замке ей ответила сначала одна, затем присоединились другие.
Перед покоями короля стояли шотландские гвардейцы, но дверь открыл личный слуга короля и пригласил Фьору войти, после чего немедленно удалился, плотно прикрыв за собой резную дубовую створку.
Хотя в комнате было душно, король был тепло одет — в плотную накидку на куньем меху и надвинутый на самые уши колпак; он сидел в широком кресле с множеством подушек рядом с камином, где горел яркий огонь. Рядом с креслом стоял канделябр на пять свечей, которые не могли как следует осветить огромную комнату.
Король даже не взглянул на Фьору. Он смотрел на огонь, и его профиль с длинным и острым носом, массивным и упрямым подбородком и презрительно сжатым ртом четко выделялся на фоне горящего пламени. Он протягивал к огню руки, которых чудесным образом не коснулось время, и время от времени потирал их.
Поскольку он не поворачивал к ней головы, Фьора прошла несколько шагов по ковру, на котором растянулись собаки. Все они сразу подняли головы и настороженно следили за ней.
Фьора знала, что гнев короля может быть страшен, и не нарушала молчания, которое становилось гнетущим. Она склонилась в глубоком приветствии и ждала приказа подняться, но король все молчал. Тогда, совершенно растерявшись от столь холодного приема, она первой нарушила гнетущее молчание, несмотря на грозу, которую это могло бы вызвать на ее же голову:
— Сир!.. Я не знаю, почему король отворачивает от меня свой взгляд и что я могла совершить, чтобы заслужить его гнев, но я умоляю сказать мне хотя бы одно: что стало с моим сыном?
Последовало такое же пугающее молчание. Фьора почувствовала, как у нее сжалось горло, а на глазах невольно выступили слезы. Неожиданно король повернулся к ней, и она увидела его острый взгляд, в котором горела с трудом сдерживаемая ярость.
— Ваш сын? — презрительно спросил он. — Вы решили побеспокоиться о нем? За два года, прошедшие со дня его рождения, сколько времени вы с ним провели?
— Очень мало, но королю должно быть известно…
— Мне ничего не известно! — резко оборвал ее Людовик. — И встаньте! Вы слишком похожи на приговоренную, но… решения пока нет.
— Так меня ожидает приговор? Но чем я могла оскорбить короля?
Он опять отвернулся к огню, не желая видеть этих больших серых глаз, в которых блестели слезы.
— Оскорбить? Мягко сказано, мадам! Вы меня унизили, предали, и не исключено, что покушались на мою жизнь!
— Я?
Громкий возглас Фьоры прозвучал так внезапно, что король вздрогнул. Рот его исказился нервным тиком, а ноздри задрожали, как это бывает с чрезмерно чувствительными людьми, — Да, вы! Я вас принял, когда Флоренция выбросила вас вон, я ввел вас в мой дом и поселил рядом с собой, и к вам, да простит мне бог, я испытывал дружеские чувства! Как будто мужчина в здравом рассудке может питать хотя бы что-то похожее на дружбу к женщине!
Он произнес это слово с таким выражением, что Фьора ощутила, как нарастающий в ней гнев высушил слезы.
— Сир! Чрево, носившее короля, разве оно не принадлежало женщине?
В его взгляде она прочитала негодование.
— Королева, моя мать, была святой и благородной женщиной, и ей не довелось знать того счастья, к которому вы все стремитесь по одной простой причине: она была некрасивой. Зато моя бабка, Изабо Баварская, была тем, что вы на своем итальянском языке называете «путана», но ей мало было этого, и она в итоге продала Францию англичанам. Но я никогда не мог терпеть женщин в своем окружении и, вероятно, сошел с ума, когда приблизил вас к себе! Поэтому я отнял у вас Рабодьер….
— А мой сын, что с моим сыном? — снова спросила Фьора.
— Его воспитают как положено и согласно его рождению.
Я поручу это Великому Бастарду Антуану, который сделает из него человека.
— Я глубоко уважаю монсеньера Антуана, но не признаю за ним права, пока жива, заниматься моим ребенком!
— Пока вы живы? А вы уверены, что это надолго?
— Король намерен приговорить меня… к смерти?
— Вы замышляли то же сделать со мной! — резко бросил Людовик.
— Никогда! Клянусь спасением моей души, я никогда не желала вашей смерти! Для этого мне надо было потерять рассудок!
— Или быть очень ловкой. Вы не урожденная флорентийка, мадам, но вы ею стали, и кажется, что в деле интриги для вас нет никаких секретов! Не будете же вы отрицать, что прошлым летом написали письмо, которое передали папскому легату в Авиньоне?
— Кардиналу делла Ровере? Конечно, сир, и я не собираюсь это отрицать.
— К кому было написано это письмо?
— К любимой подруге, которая помогла мне выйти живой из Рима, добраться до Флоренции и некоторым образом спасти жизнь монсеньору Лоренцо: сеньоре Катарине Сфорца, графине Риарио…
— Что такого срочного хотели вы ей сообщить?
— Передать мои запоздалые слова благодарности. Впрочем, я написала это письмо по настоятельной просьбе кардинала.
— Как все естественно! — произнес король, пожав плечами. — А почему делла Ровере попросил вас об этом?
— Все довольно просто. Он очень любит свою кузину, и ему показалось, что на нее обрушились большие неприятности из-за той помощи, которую она мне оказала. И кардинал захотел, чтобы я заверила донну Катарину в своей признательности и пообещала поговорить с королем о том, чтобы он вмешался и прекратил войну между Римом и Флоренцией.
— Поговорить очень просто: убив «старого черта»— а именно так написано в вашем письме, — что это лишит Флоренцию ценной помощи пушками и золотом…
— Я никогда не писала ничего подобного! — воскликнула Фьора. — И с какой стати мне это нужно?
— В надежде, что папа даст вам больше того, что вы потеряли со смертью Бельтрами! Смотрите!
И король вынул из широкого рукава лист бумаги, который, видимо, много путешествовал, потому что его сгибы обтерлись и почернели, а зеленая печать совсем раскрошилась. Он протянул бумагу Фьоре.
— Ведь это ваше письмо? Это же ваш почерк? И печать тоже ваша: зеленый воск с тремя незабудками, которые вы сами выбрали, как вашу личную эмблему?
Письмо и вправду как две капли воды было похоже на то, которое она отдала Джулиано делла Ровере. Это был ее собственный почерк, ее маленькая зеленая печать, но текст был совершенно другой, и Фьора побледнела, когда начала читать, потому что она держала в руках свой смертный приговор. Она читала и перечитывала это письмо, чтобы убедиться, что глаза не обманывают ее и что она не сходит с ума:
«… и я заверяю его святейшество и ваше преосвященство в моей глубокой преданности, на которую вы всегда можете рассчитывать. Через несколько месяцев, потому что мне надо связаться с рядом мятежников на нашей бургундской территории, занятой врагом, я сделаю так, что старый черт, который и так давно заслуживает адского огня, перестанет вредить великому делу святейшего отца. Франция, которой будет править ребенок, перестанет наконец-то надоедать принцам, жалкой копией которых является ее теперешний король».
Дальше следовала, как и надо было ожидать, просьба о плате за услугу. Фьора подняла на короля испуганный взгляд, но ее глаза были при этом ясны, и рука не дрожала.
— Король на самом деле считает меня способной написать такую мерзость? Меня, которая ненавидит все окружение папы, за единственным исключением в лице донны Катарины?
— Вы — женщина, и женщина красивая. Такие, как вы, способны на все, чтобы заиметь много денег, что даст возможность заниматься только своей красотой, которая, впрочем, скоро проходит, и создавать ей достойное обрамление.
— Я богата и не нуждаюсь в подачках от папы. Монсеньор Лоренцо отдал мне почти все, чем я владела раньше. И после этого я почему-то присоединилась к тем, кто хочет его гибели? — Фьора понимала, что столь слабый довод вряд ли убедит Людовика в ее невиновности.
— Война между Флоренцией и папой далеко не закончена.
Происходит много сражений, и город Красной лилии теряет силы, а Рим их приобретает. С самого начала силы были слишком неравны, и я очень опасаюсь…
— Тогда, — пылко сказала Фьора, — чего же вы ждете и не поможете им? Пошлите солдат, золота, но не дайте Флоренции погибнуть!
Подобие улыбки появилось на тонких губах Людовика XI, и он несколько раз хлопнул в ладоши:
— Браво! В вас пропадает отличная актриса, донна Фьора!
Даже я мог бы попасться на это. Все это так подкупает!
Эта презрительная улыбка подействовала на Фьору сильнее, чем любой приступ гнева. Она опустилась на колени:
— Тогда казните меня, сир! Лишите жизни, но не оскорбляйте! Клянусь моим ребенком, что я не писала этого письма!
— Вы забываете, что однажды уже писали мне, сравнить очень просто…
— А разве это не может быть подлогом? Папа и его клика готовы на все, и у него есть много людей, способных подделать все, что угодно! Как… какими словами и какую клятву мне вам дать в том, что я не писала этой гнусности!
Неожиданно из глубины памяти к ней пришло решение.
— Сир! Один человек был рядом со мною, когда я писала свое письмо.
— Кто же?
— Госпожа Леонарда. Признаюсь, я потратила много сил на то, чтобы составить это письмо, отнюдь не из-за высказанных в нем дружеских чувств и признательности, а потому, что я осмеливалась вмешиваться в вашу политику и обещала просить вас положить конец этой войне, на что я не имела никакого права.
— Хорошо хоть, что вы осознаете это, — с осуждением произнес Людовик. — Вы говорите, госпожа Леонарда?
— Да, сир!
Король хлопнул в ладоши, и на пороге появился тот слуга, который привел Фьору. Подозвав его повелительным жестом, Людовик что-то тихо прошептал ему на ухо. Слуга кивнул в знак того, что все понял, и так же быстро покинул комнату. Король, казалось, несколько смягчился, но все же еще недовольно покусывал нижнюю губу, посматривая на стоящую перед ним женщину.
— В любом случае, — сказал он, — вы уже однажды писали мне письмо, в котором была ложь. Помните, перед вашей поездкой в Париж? Неужели вы станете доказывать, что это сплошная ложь?
Фьора опустила голову и вспомнила о словах Оливье ле Дема. Если он знал, что она родила девочку, то король тем более тоже об этом знал.
— Признаюсь, сир. Я солгала!
— А! — воскликнул он с торжеством. — Вам случается и признаваться! Скажите мне, где вы были всю эту долгую зиму?
Фьора подняла голову: она не могла отказываться от своей плоти, даже если это будет ей стоить жизни.
— Сначала в Париже, и в этом я вам не солгала. Затем в Сюрене, в маленьком владении моего родственника Агноло Нарди, молочного брата моего отца. Там я родила девочку, которой сейчас занимаются Агноло и его жена Агнелла.
— Ну, вот мы и у цели! — воскликнул король, вскочив из кресла, как будто там была пружина, и принялся расхаживать вдоль камина. — Дочь! А от кого этот ребенок? Не надо мне говорить, я и сам знаю: от вашего супруга, Филиппа де Селонже, с которым вы, несмотря на все уверения, тайно встречались!
И это дьявольское письмо тоже не лжет! Вы попросту переговорили, как и сами сообщаете, кое с кем «из мятежников», другими словами, с вашим дорогим супругом, но вы, конечно, не могли мне прямо сказать, что беременны. И потом вы решили скрыться. Видите, я все знаю!
Потрясенная Фьора не сразу сообразила, что ей на все это ответить.
— Что это за бред? — не слишком вежливо спросила она. — Я скрыла бы рождение дочери от моего супруга? Дочери, которую я назвала Лоренца-Мария?
— Лоренца? — Теперь уже удивился Людовик.
— Конечно. Все, кто там был, могут вам это подтвердить: это совсем не плод моего союза с мятежником, который прячется от вас, но именно от него-то я и старалась все скрыть! Ведь дочь родилась от моей любовной связи с Лоренцо Медичи! По-моему, я не утаила от вас, что была его любовницей?
— Действительно, но…
— Сейчас мой супруг знает о наших отношениях с Лоренцо, и, поскольку он навсегда для меня потерян, мне больше нет никакого смысла лишать себя своей маленькой дочери и в мои планы входит воссоединиться с ней.
— Это правда, что вы виделись с графом де Селонже? Где?
Когда?
— Примерно три недели назад, в Нанси, в монастыре Пресвятой Богородицы.
— Значит, вот где он прячется?
Фьора поднялась и спокойно произнесла:
— Я сказала об этом королю, потому что Филипп де Селонже не скрывается! Он выбрал это место, чтобы каждый день молиться на могиле монсеньора Карла, последнего герцога Бургундского и единственного хозяина, которому он когда-либо служил. На днях, возможно завтра, он даст обет.
Людовик XI медленно вернулся в свое кресло и положил руки на резные подлокотники, изображающие львов. Он погрузился в глубокое размышление.
— Он что, хочет стать монахом? Разве он больше вас не любит? — спросил он с иронией, которая сильно задела молодую женщину.
— Я могла бы увезти его с собой, но… ценой клятвопреступления, — призналась она.
— Какого?
— Он потребовал, чтобы я поклялась перед богом… что никогда не принадлежала Лоренцо Медичи. Я не смогла…
Охваченная воспоминаниями, Фьора даже не повернула голову, когда раздался скрип открывшейся двери:
— Девочка моя!
И Фьора очутилась в объятиях Леонарды. Чувство облегчения вдруг нахлынуло на нее.
— Леонарда! Моя Леонарда! Боже мой!
— Я приказываю вам отойти друг от друга, — холодно проговорил Людовик XI. — Женщина, вас привели сюда не для того, чтобы вы устраивали душещипательные сцены. Вы должны ответить на вопросы.
— А пока я спрошу у вас, сир: что вы такое с ней сделали, что довели до этого состояния?
Пораженный Людовик XI не мог произнести ни одного слова в ответ этой женщине, которая осмелилась обратиться к нему таким тоном.
— Вы забыли, кто перед вами!
— Нет… вы — великий король. А она, эта бедная девочка, которой на земле отказано даже в капельке счастья, для меня дороже собственной плоти и крови. Спрашивайте меня, что хотите, но больше не разлучайте нас!
— Как тут узнать правду? — сам себя спросил король. — Ну ладно, попробуем! Прежде всего, что вы знаете о девочке, родившейся в Сюрене этой весной?
— А что про нее знать? — насупилась Леонарда. — Ее зовут Лоренца, и все!
— Хорошо, хорошо! Скажите другое. Известно ли вам о письме, написанном примерно год назад мадам де Селонже донне Катарине Сфорца и переданном кардиналу…
— Монсеньору делла Ровере? Конечно! Оно доставило этому ангелу столько мучений!
— Тогда вы его легко узнаете. Вот оно!
Леонарда с сожалением выпустила Фьору из своих объятий, взяла письмо и прочитала, а затем с отвращением бросила его к ногам короля.
— Фу! Ну и гадость! Я надеюсь, что ваше величество не подумали, что его написала донна Фьора?
— Это ее почерк, ее печать…
— Это больше всего похоже на работу составителя фальшивых бумаг. Если вам удастся его поймать, советую вам, пошлите его на ближайшую виселицу! А того человека, который вам это передал, вы смело можете дать ему в попутчики!
— Это один из наших самых преданных советников!
Не испытывая никакой робости, старая дама рассмеялась.
— Спорю, что его зовут Оливье ле Дем, или сам дьявол, как при него здесь говорят все добрые люди.
— Дьявол? — произнес король, затем несколько раз быстро перекрестился и поцеловал висевший на шее медальон.
— Признаться, слово к нему очень хорошо подходит. К тому же он способен на все, чтобы получить этот чудесный дом, в котором мы были так счастливы. Он даже пытался нас убить!
— Пока оставим это, — нетерпеливо взмахнул рукой король. — Значит, вы считаете, что это письмо — фальшивка?
— Даю руку на отсечение, сир. А сейчас простите меня, я ненадолго выйду и скоро вернусь.
Она подобрала свои длинные юбки и вышла так быстро, как только ее могли нести ноги, уже потерявшие былую легкость, а Фьора и король, оба одинаково изумленные, остались в комнате наедине.
— Куда она пошла? — недоуменно проговорила молодая женщина, не дожидаясь ответа на свой вопрос.
Но на него совершенно естественным тоном ответил Людовик XI:
— Туда, где я их поселил вместе с вашим сыном: в комнаты, которые обычно занимают мои дочери, когда приезжают в Плесси, что случается довольно редко. — А потом добавил с возмущением:
— Не думаете ли вы, что я настолько жесток, что отправлю двухлетнего ребенка в тюрьму?
Огромная радость охватила Фьору, и она даже забыла о своем сомнительном и даже опасном положении, выход из которого зависел от этого властелина с весьма причудливым характером. Ее Филипп был где-то рядом, и. Возможно, ей удастся получить разрешение скоро обнять его.
На дальнейшие вопросы у нее не осталось времени. Вернулась Леонарда с бумагами, перевязанными лентой. Развязав ленту, она протянула их королю с глубоким, хотя и несколько запоздалым поклоном.
— Сир, я ничего не выбрасываю, особенно письма.
— Что это такое? По-видимому, черновики?
— Да, сир, это — черновики. Черновики донны Фьоры, когда она писала это проклятое письмо! Боже милосердный! Она никак не могла его закончить. Но король может убедиться, что в них не было ничего оскорбительного для его величества! Посмотрите, сир! Особенно вот этот! Здесь не хватает только прощальных приветствий, но на лист пролились чернила, и пришлось все начать сначала!
Король внимательно просмотрел то, что ему принесли, снова бросил взгляд на первое письмо, а затем свернул все вместе.
— Я оставлю это у себя… но вы еще сказали, госпожа Леонарда, что мессир ле Дем хотел вас убить?
— Не вмешайся мессир Мортимер и прево, так бы оно и было, и сейчас мы лежали бы зарытые в лесу Лош, — подтвердила Леонарда.
— Как получилось, что Тристан Отшельник нам ничего не рассказал? — строго спросил король.
Леонарда пожала плечами:
— По той же причине, почему не рассказали и мы: ни у кого не было явных доказательств. Было только признание одного из нападавших, но и он не знал имени того, кто дал им это поручение.
— Понятно! Вы можете идти, госпожа Леонарда. Король благодарит вас…
— А я могу взять ее с собой?
Она обняла Фьору за плечи, а та склонилась к ней, почувствовав страшную усталость.
— Нет. Нам надо это все обдумать. Сейчас донну Фьору отведут обратно.
— Сир, позвольте мне обнять моего сына! Или разрешите Леонарде пойти со мною. Хатун одна со всем справится!
— Хатун исчезла, — проговорила Леонарда, сразу потемнев лицом. — Я не знаю, где она.
— Да? Тогда возвращайтесь быстрее к Филиппу, Леонарда.
Малыш больше нуждается в вас, чем я. Идите, говорят вам! Не следует перечить королю! Не забывайте, что моя судьба в его руках!
— Мы тоже это понимаем именно так! Стража! — громко позвал Людовик, и дверь немедленно открылась.
Фьора низко поклонилась и со смятенным сердцем проследовала за стражниками. В ее памяти запечатлелся образ Людовика XI, который сидел в кресле, задумчиво подперев голову рукой. Никогда она не видела у него такого жесткого выражения лица и ледяных глаз. Понял ли он то, что она ему говорила? Поклясться она бы не могла…
Она чувствовала еще меньшую уверенность в этом, когда на другое утро за нею пришли солдаты под началом сержанта. На этот раз ее провели в парадную залу дворца. Войдя туда, Фьора в недоумении остановилась, так поразило ее увиденное зрелище.
Тщательно одетый король сидел на троне под балдахином, вышитым цветами лилии, с орденом Святого Михаила на шее.
Вокруг него стояли приближенные и остальные придворные, исключительно мужчины, потому что королева Шарлотта отсутствовала. Фьора обрадовалась, когда среди прочих увидела Филиппа де Коммина, стоявшего на одной из ступенек, ведущих к трону. У окон и у дверей дежурили шотландские гвардейцы, а рядом с королем держался капитан Кроуфорд, который стоял, опершись на огромную саблю.
С появлением Фьоры в зале наступило молчание, и можно было бы услышать, как летит муха. Фьора прошла вперед и остановилась, как было положено, в нескольких шагах от королевского трона и склонилась в глубоком поклоне. Ее сердце бешено билось, и она была совершенно уверена, что сейчас ее начнут судить среди этого великолепия. В торжественности приема было очень много угрожающего…
Но тут совсем незначительный случай несколько рассеял напряженную атмосферу. Любимец Людовика XI, большая белая борзая Милый Друг, которая, как обычно, лежала на подушке у ног короля, поднялась и, подойдя к Фьоре, стала лизать ей руку.
Тронутая этим проявлением дружбы, Фьора погладила шелковистую шерсть на голове животного. Не была ли эта собака ее единственным союзником в этом зале? Даже Коммин упорно смотрел на носки своих сапог…
— Иди сюда. Милый Друг! — приказал король, но собака, вместо того чтобы послушаться, спокойно легла возле ног молодой женщины, как бы становясь ее адвокатом.
Король не стал повторять команду, а сделал Фьоре знак встать.
— Господа, мы собрали вас здесь на эту благородную ассамблею, чтобы вы присутствовали при решении очень важного вопроса, который требует нашего правосудия. Графиня де Селонже, урожденная Фьора Бельтрами, находящаяся перед вами, обвиняется в предательстве по отношению к короне и в попытке посягнуть на нашу жизнь. Доказательством этому является письмо, однако мадам де Селонже не признает за собой его авторства. Нам были переданы третьим лицом некоторые другие свидетельства, которые говорят о невиновности этой дамы.
Он умолк, вынул носовой платок и шумно высморкался.
Затем продолжил:
— Учитывая, что мы всегда весьма дружески относились к мадам де Селонже, а также то, что ее супруг, граф де Селонже, кавалер ордена Золотого Руна, постоянно действовал на стороне мятежников, мы находимся в большом затруднении относительно вынесения правомерного решения по этому запутанному делу.
Поэтому мы решили обратиться к божественному правосудию!
Это было так неожиданно, что по залу пронесся легкий недоуменный шепот собравшихся, а Коммин поднял голову и воскликнул:
— Сир! Неужели король решил обратиться к практике прошлого века?
— Мессир Коммин, если вы хотите этим сказать, что господь бог вышел из моды, то вы недолго останетесь среди моих приближенных! — холодно произнес король. — Тихо! И чтобы больше никто не смел нас прерывать! Мадам Селонже никто не собирается бросать в воду или заставлять идти с раскаленным железным прутом в руках. Обвинения против нее нам были предоставлены двумя людьми… Мессир посол Флоренции, встаньте перед нами!
В толпе произошло движение, появился, как всегда, роскошно одетый Лука Торнабуони и с улыбкой поклонился королю. При виде его Фьора даже не вздрогнула. То, что ее бывший поклонник был здесь и находился в рядах ее обвинителей, ее нисколько не удивило. Ему, наверное, стоило большого труда добиться от Лоренцо Медичи возможности быть послом при французском короле, но во время их с Лукой последней встречи она поняла, что он стал ее врагом и непременно отомстит за то, что она его отвергла. И когда он посмотрел в ее сторону с деланой улыбкой, она с презрением отвернулась.
— Вы сообщили нам, будто знаете из достоверных источников, что мадам де Селонже, с которой вы знакомы очень давно…
— С детских лет, сир, и… — вставил Лука, но король грозно взглянул на него, и тот замолчал.
— Что мадам де Селонже тайно родила в Париже дочь, которая является законным ребенком, потому что была зачата при тайных встречах с супругом, известным мятежником, с которым она при этом вступила в сговор.
— Да, сир! Я это сказал и могу повторить, потому что мой источник совершенно надежный, — подобострастно подтвердил Лука.
— Насколько я помню, это служанка? Бывшая рабыня, которая была с вами… любезна?
— Вы говорите о Хатун? — не смогла сдержаться Фьора. — О Хатун, которую вы чуть не зарезали во Флоренции и которая теперь стала вашей любовницей?
На лице Торнабуони расплылась самодовольная улыбка, и Фьоре захотелось вцепиться ему в горло.
— Почему бы и нет? Она очень мила и опытна в любовных делах. Когда я ее встретил здесь, она сильно переживала, что вы бросили ее одну, а сами пустились в странствия с одним из слуг.
И она знала, зачем вы поехали в Париж…
— Она действительно это знала, как и то, что я не виделась со своим мужем в течение двух лет. Не понимаю, зачем она солгала?
— Солгала? Это вам так кажется, прекрасная донна Фьора!
А мне…
— А вам, — перебил его король, — придется доказывать свою правоту с оружием в руках против того человека, который выступит в защиту мадам де Селонже!
— Дуэль? Сир, но ведь я — посол! — опешил Лука Торнабуони.
— Посол, который вмешался в то, что его никак не касалось, должен подчиняться нашим законам, как любой из наших подданных, и мы непременно сообщим нашему кузену Лоренцо Медичи о намерении не мешать вам доказать ваше право на поле чести.
— Сир!
— Успокойтесь! Вы там будете не один! Я говорил о двух людях и думаю, мессир Оливье ле Дем, что вы тоже подвергнетесь божественному правосудию. Вы собственноручно передали нам письмо, уверяя нас в его подлинности… и за это попросив у нас некий дом…
Вперед вышел перепуганный цирюльник.
— Но, сир, мой король, я ведь не рыцарь и не могу сражаться! — возразил он.
— Не рыцарь? Вы, который был моим послом в Ганде? Мы уже давно корим себя за эту ошибку, но думаю, что у нас будет время исправить ее до начала дуэли.
— Король действительно хочет, чтобы я дрался на дуэли?
— В компании с мессиром Торнабуони! Вас будет двое против одного! Мы приняли такое необычное решение именно потому, что вы не слишком хорошо владеете шпагой!
— Зато он не боится бить ножом в спину! — заявил Дуглас Мортимер, который оставил свой пост у окна и подошел к Фьоре. — С милостивого согласия вашего величества я выступлю за честь донны Фьоры! И я убью этих двоих негодяев, что так же точно, как то, что меня зовут Дуглас Мортимер из Гленливета! И если будет угодно вашему величеству, вы можете добавить к ним еще пять или шесть таких же мерзавцев!
О, какая это была радость: почувствовать рядом с собой эту спокойную силу и верного друга! Фьора подняла на Людовика XI взгляд, полный надежды, но тот нахмурил брови.
— Спокойно, Мортимер, не горячитесь. Вы ведь служите нам, а не прекрасным дамам! Вы можете проливать свою кровь только за Францию. Мы ваше предложение отвергаем. Нам нужен другой человек. От исхода дуэли будет зависеть судьба мадам де Селонже! И вы тоже останьтесь на своем месте!
Повелительным жестом Людовик XI остановил Коммина, который хотел предложить на место Мортимера себя.
— В таком важном деле, — продолжал король, — не следует спешить. Тот, кто ровно через месяц предстанет перед нами, должен знать, что, если он будет побежден, мадам де Селонже казнят и что бой должен быть не на жизнь, а на смерть. Итак, господа, подумайте хорошо, прежде чем принять решение…
— Но ведь все и так решено, — пробормотал Мортимер сквозь зубы. — Ни один человек на свете не помешает мне сражаться за нее, даже если мне для этого понадобится уйти в отставку!
Король находился рядом с шотландцем, но сделал вид, что не слышит, и продолжал:
— Пусть уведут мадам де Селонже в тюрьму, и чтобы никто не смел к ней приближаться!
В зале наступило еще более гнетущее молчание, чем при появлении Фьоры, и все следили, как она удаляется в сопровождении стражи. К молчанию примешивалось недоумение перед таким необычайным решением вопроса: что за законная дуэль, в которой один противник сражается с двумя? Даже если те не очень ловки, то такой способ уравнивать силы выглядел весьма странно, не говоря уже о том, что богу в этом деле отводилась весьма незначительная роль.
Единственным утешением для Фьоры было слышать, что король приказал держать ле Дема и Торнабуони под домашним арестом до самого дня дуэли. Да и что это было за утешение, если Фьора знала, что ни Мортимеру, ни Коммину не позволено сражаться за нее, а поэтому жить ей осталось один месяц.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Фиора и король Франции - Бенцони Жюльетта



аааа...как классно я вся обрыдалась пока читала всем советую!!!!!!!!
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльеттанаташа
30.11.2010, 20.26





ochen xoroshaja kniga ,sovetyu
Фиора и король Франции - Бенцони Жюльеттаnana
14.08.2012, 23.05








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100