Читать онлайн , автора - , Раздел - Глава V в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - - бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: (Голосов: )
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

- - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
- - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава V
Кардинал Сан-Лоренцо

Продолжая играть роль верного рыцаря, князь Клари заехал в среду за Марианной, чтобы проводить ее в Тюильри. Но, в то время как посольская карета увозила их к старому дворцу, от Марианны не ускользнуло озабоченное выражение лица ее спутника, несмотря на его усилия держаться непринужденно. Под густыми светлыми волосами на лбу молодого человека не разглаживалась тревожная складка, и в его чистосердечной улыбке было гораздо меньше веселости, чем обычно. Он не дал себе, впрочем, труда опровергнуть очевидное, когда Марианна осторожно спросила его об этом.
– Я обеспокоен, дорогая Мария. Я не видел Императора с позавчерашнего вечера, вечера свадьбы, и я спрашиваю себя, пройдет ли нынешний прием без осложнений. Я еще хорошо не знаю Его Величество, но я видел его в сильном гневе в тот день при выходе из капеллы…
– В гневе? При выходе из капеллы? Но что там произошло? – спросила Марианна с внезапно пробудившимся любопытством.
Леопольд Клари улыбнулся, взял ее руку и быстро поцеловал.
– Совершенно верно, ведь вы не были там с тех пор, как мы расстались. Тогда узнайте, что, войдя в капеллу, Император обнаружил, что из двадцати семи приглашенных кардиналов присутствовало только двенадцать. Не хватало пятнадцати, и, поверьте, эта пустота бросалась в глаза.
– Но… подобная демонстрация, очевидно, была обусловлена заранее?
– Вне всяких сомнений, увы! И у нас в посольстве сильно обеспокоены. Вы знаете, какова позиция Императора в отношении папы. Он держит Его Святейшество пленником в Савоне и не счел нужным обратиться к нему по поводу расторжения предыдущего брака. Это парижская церковная верхушка все сделала… Однако отсутствие этих князей церкви вызовет сомнение в законности брака нашей эрцгерцогини. Это крайне неприятно, и пятнадцать пустых мест не особенно обрадовали князя Меттерниха.
– Полноте! – заметила Марианна с известным чувством удовлетворения. – Вы должны были об этом знать, еще когда ваша принцесса не покидала Вену. Вам следовало только проявить непреклонность перед капитулом, вам надлежало потребовать, чтобы Его Святейшество… санкционировал развод с первой императрицей. Не говорите, что вы не знали об отлучении папой Императора вот уже скоро год!
– Я знаю, – с грустью сказал Клари, – и все мы знаем это. К чему заставлять меня напоминать вам, что после того, как мы были разгромлены под Ваграмом, мы нуждались в мире, в передышке и не были достаточно сильны, чтобы оказать сопротивление требованиям Наполеона.
– Что ж тогда говорить, что этот брак был неожиданным для вас, – сказала молодая женщина с невольной жестокостью, о которой тут же и пожалела, увидев, как помрачнел ее друг, и услышав, как он вздыхает.
– Никогда не бывает приятным быть побежденным. Но как бы то ни было, этот брак уже заключен, и если нам тяжело видеть, как бесцеремонно обращается Церковь с одной из наших принцесс, мы не можем признать ее полностью неправой. Вот почему я в беспокойстве. Очевидно, вы не знаете, что все кардиналы и епископы приглашены на этот концерт!
Марианна действительно не знала об этом, хотя и оделась соответственно. Ее платье из бледно-синего шелка, расшитое серебряными пальмовыми листьями, было едва декольтировано, только открывая жемчужное ожерелье, единственную драгоценность ее матери и вообще единственную, так как все остальное она накануне передала Жоливалю. Рукава опускались низко, ниже локтей. Она сделала беззаботный жест.
– Вы волнуетесь по пустякам, друг мой. Почему вы решили, что враждебно настроенных кардиналов концерт привлечет больше, чем церемония?
– Потому что приглашения вашего Императора больше напоминают категоричные приказы, и они, возможно, не рискнут во второй раз ослушаться. Само их присутствие при освящении брака явилось бы в некотором роде признанием его, в то время как концерт… И я боюсь приема, который может оказать им Наполеон. Если бы вы видели, каким взглядом обвел он пустые кресла в капелле, вы бы беспокоились не меньше меня. Мой друг Лебзельтерн говорил, что у него мороз по коже пробежал при этом. Если возникнет конфликт, наша позиция станет очень неприятной. Ведь сам император Франц искренне предан Его Святейшеству.
На этот раз Марианна ничего не ответила, мало заинтересовавшись обстоятельствами, волнующими Австрию, которая, по ее мнению, вполне заслужила неприятности. Впрочем, они уже прибыли. Карета пересекла тюильрийский мост, ворота Лувра и приблизилась к высокой золоченой решетке, закрывавшей Конный двор. Но продвижение вперед вскоре стало еще более трудным. Громадная толпа заполнила подступы ко дворцу, прижалась к решеткам, а кое-кто даже, несмотря на усилия охраны, вскарабкался по ним вверх, чтобы лучше видеть. Толпа казалась заметно заинтересованной и даже веселой, о чем свидетельствовали радостные возгласы и смех.
– Будь то парижская или венская, толпа всегда одинаково любопытна, несдержанна и недисциплинированна, – проворчал князь. – Посмотрите, как они оседлали ворота, ничуть не думая о проезжающих каретах. Надеюсь, что нас все-таки пропустят…
Но уже курьер из посольства заметил карету своего хозяина и с помощью гренадеров раздвинул толпу. Кучер хлестнул лошадей, решетка осталась позади, и глазам сидевших в карете предстало странное зрелище, восхищавшее и забавлявшее парижан. По громадному двору, между стоявшими навытяжку солдатами и дворцовыми офицерами, слугами и конюхами, следившими за порядком при прибытии приглашенных, пятнадцать кардиналов в парадной одежде, с наброшенными на руку шлейфами пурпурных мантий бродили куда глаза глядят, сопровождаемые напоминавшими стаю растерянных кур секретарями и конфидентами. Они ходили взад и вперед под лучами солнца, льющимися с радостного нежно-голубого неба, слегка покрытого легкими перистыми облачками, но надо было обладать фрондерским духом парижан, чтобы найти что-то смешное в этих величественных красных фигурах, которые, казалось, без всякой цели бродили здесь, не надеясь на помощь, ибо ни солдат, ни офицеров это, очевидно, ничуть не заботило.
– Что это должно значить? – спросила Марианна.
Повернувшись к Клари, она увидела, что тот сильно побледнел, а щеки его подрагивали от нервного тика.
– Я боюсь, что это проявление гнева Императора. Что можно еще подумать?
Карета остановилась у подъезда. Лакей открыл дверцу. Клари поспешно соскочил и предложил руку своей спутнице, чтобы помочь ей спуститься на землю.
– Прошу вас, быстрей, – сказал он. – Войдем лучше внутрь! Я много бы дал, чтобы ничего не видеть.
– И тогда ваша совесть не будет задавать вам вопросы? – съязвила Марианна. – Как же называется та птица, которая практикует подобную хитрость? Мне кажется… страус? Вы хотите стать страусом?
type="note" l:href="#n_8">[8]
– Какая ужасная игра слов! Я спрашиваю себя порой, уж не ненавидите ли вы меня?
Откровенно говоря, Марианна еще раньше задавала себе такой вопрос, но в данный момент это ее не интересовало. Ее глаза были прикованы к одному из прелатов, небольшому человечку, похожему в своем пышном одеянии на красную розу. Стоя спиной к ней на последней ступеньке крыльца рядом с согнувшимся перед ним высоким черным аббатом, он оживленно говорил, не обращая внимания на своих коллег, которые совещались, разбившись на небольшие, по три-четыре человека, группки.
Что-то в этом невысоком кардинале привлекло внимание Марианны, хотя она и не могла сказать, что именно. Может быть, очертания головы над горностаевым воротником или седые волосы под круглой пурпурной скуфьей? Или же изящные руки, которыми прелат жестикулировал в пылу разговора?.. Вдруг он повернул голову. При виде его профиля Марианна не смогла удержаться.
– Крестный?..
Кровь хлынула ей в лицо, когда она узнала человека, который на протяжении всей ее молодости занимал вместе с теткой Эллис ее сердце. И это сердце, едва приметив знакомые черты, не ошиблось. Маленьким кардиналом был Готье де Шазей.
– Что вы сказали? – забеспокоился Клари, видя ее такой взволнованной. – Вы знакомы? Знакомы с…
Но она не слышала его больше. Она совершенно забыла о нем, как забыла обо всем окружающем, о месте, где она находилась, обо всем, вплоть до себя самой, чтобы вновь ощутить себя, как когда-то, маленькой Марианной лет десяти, бегущей со всех ножек из дальнего угла парка в Селтоне, едва заметив аббата де Шазея, медленно двигавшегося на своем муле по главной аллее. Она даже не удивилась, найдя в кардинальском пурпуре маленького аббата, всегда стесненного в средствах, всегда странствовавшего по всей Европе с таинственными целями. Ее охватила такая огромная радость, что естественным стало возвращение ее детских привычек. Подхватив обеими руками подол и шлейф роскошного платья, она бросилась к двоим священникам, которые уже удалялись, не ведая о сжигавшем ее волнении. В несколько секунд она догнала их.
– Крестный! Какая радость! Какое счастье!..
Смеясь и плача одновременно, она не раздумывая бросилась на шею ошеломленного кардинала, который едва успел узнать ее, прежде чем раскрыть свои объятия.
– Марианна!
– Да, это я, это действительно я! О крестный, какое счастье!
– Марианна, здесь? Неужели я схожу с ума? Но что ты делаешь в Париже?
Он оторвал ее от себя и, удерживая вытянутыми руками, разглядывал с радостью и удивлением, слишком сильными для его достоинства. Его некрасивое лицо сияло.
– Об этом я и не мечтал! Ты здесь… Мой Бог, малютка, какой красавицей ты стала! Дай-ка я еще тебя поцелую!..
И на глазах опешевшего худого аббата и машинально последовавшего за своей спутницей князя Клари кардинал и молодая женщина вновь обнялись с восторгом, не оставлявшим сомнения во взаимной пылкости их чувств.
Эти знаки привязанности, так мало соответствовавшие протоколу, привели, очевидно, в замешательство худого аббата, ибо он начал покашливать и почтительно коснулся плеча прелата.
– Пусть его преосвященство простит меня, но надо было бы, может быть… Я хочу сказать… э… обстоятельства… Словом, Его преосвященству следовало бы дать себе отчет, что на него смотрят!
Это было правдой. Дворцовые служители, офицеры и прелаты не отводили глаз от необычной пары, которую составляли маленький кардинал и очаровательная, пышно одетая женщина между черным аббатом и блестящим австрийским офицером. Слышалось перешептывание, сопровождаемое многозначительными улыбками. Леопольду Клари казалось, что он стоит на раскаленных угольях. Но Готье де Шазей только пожал плечами:
– Не говорите глупости, Бишет! Пусть смотрят, сколько хотят! Да вы знаете, что это мое дитя, дитя моего сердца, хочу я сказать, вновь обретенное здесь? Однако я полагаю, что вы желаете быть представленным? Марианна, перед тобою аббат Бишет, мой верный секретарь. Что же касается вас, друг мой, знайте же, что эта красивая дама – моя крестница, леди Марианна…
Он замолчал, мгновенно дав себе отчет в том, что он собирается сказать, увлеченный радостью и своим восторженным характером. Улыбка с его лица исчезла, словно стертая невидимой рукой. С внезапным беспокойство он посмотрел на Марианну.
– Но это невозможно! – прошептал он. – Как ты можешь быть здесь, во Франции, в этом дворце, в обществе австрийца…
– Князь Леопольд Клари унд Алдринген! – вытянулся молодой офицер, щелкнув каблуками в знак приветствия.
– Рад познакомиться, – машинально сказал кардинал, думая о своем. – Я спросил себя: как ты можешь быть в Париже, в то время как последний раз мы виделись… Где же тогда…
Охваченная внезапным страхом при мысли о том, что сейчас произойдет, Марианна поспешила прервать его. Растерянная мина Клари, безусловно, услышавшего злополучное «леди Марианна», уже достаточно выражала его беспокойство.
– Я вам все объясню позже, дорогой крестный. Это очень длинная история, и здесь, посреди двора, рассказать ее просто невозможно. Лучше скажите мне, что вы здесь сами делаете? Вы собираетесь уйти пешком, как я понимаю?
– Я сделаю то же, что и другие, черт возьми! – проворчал кардинал. – Когда мы прибыли сюда, мои братья и я, главный церемониймейстер передал нам приказ немедленно убираться отсюда, потому что Его корсиканское Величество отказался нас принять, хам!
– Ваше преосвященство, – воззвал аббат Бишет, испуганно оглядываясь вокруг, – будьте осторожны в выражениях.
– Э, я говорю то, что хочу! Меня выгоняют, не так ли? И простирают свое утонченное внимание до того, что отсылают все наши кареты, чтобы мы смогли показать парижским зевакам занимательное зрелище: пятнадцать кардиналов бредут в пыли с подобранными мантиями, возвращаясь домой пешком, как галантерейщики! Я надеюсь, что добрые парижане по достоинству оценят учтивость их властителя.
Монсеньор де Шазей стал таким же красным, как его мантия, и его аристократический голос, обычно тихий и спокойный, обрел тревожную пронзительность. Клари вмешался:
– Ваше преосвященство и его коллеги, если я правильно понимаю, являются теми, кто не счел должным присутствовать на свадьбе нашей эрцгерцогини? – спросил он довольно резким тоном. – И, безусловно, Император Наполеон не мог снести подобное оскорбление, не подумав о мести. Признаюсь, я ожидал худшего.
– Худшее последует само собой, не обольщайтесь! Что касается эрцгерцогини, поверьте, сударь, что мы бесконечно сожалеем, но мы обязаны полностью поддерживать Его Святейшество в избранной им позиции. А брак Наполеона и Жозефины до сих пор не расторгнут Римом.
– Иными словами, наша принцесса не является законной супругой, хотите вы сказать, – вспыхнул Клари.
Видя, что назревает новый скандал, испуганная Марианна поспешила вмешаться:
– Помилуйте, господа! Здесь… Крестный, вы же не можете отправиться так, пешком. И прежде всего, где вы живете?
– У одного друга, каноника Фримбера де Брюйара, на улице Шануэн. Я не знаю, известно ли тебе, малютка, что наш фамильный особняк принадлежит теперь пользующейся особым покровительством Наполеона оперной певице. Так что там я не живу.
У Марианны появилось ощущение, что она сражена насмерть. Каждое из этих ужасных слов оставляло в ее душе кровоточащую рану. Сильно побледнев, она отступила и, ощупью найдя руку Леопольда Клари, оперлась на нее. Без этой поддержки она, несомненно, упала бы прямо в пыль, уже испачкавшую красные туфли князя Церкви. Эти несколько слов измерили пропасть, разверзшуюся между ее детством и теперешним положением. Отвратительный страх охватил ее при мысли, что Клари, желая восстановить истину, не раздумывая объявит, защищая ее, что оперная певица, о которой идет речь, – это она. Марианна, безусловно, скажет правду своему крестному, всю правду, только в свое время, без посторонних… Отчаянно пытаясь совладать с волнением, она вымученно улыбнулась, в то время как ее пальцы впились в руку князя.
– Я приду к вам сегодня вечером, если вы позволите. А пока карета князя Клари отвезет вас домой, крестный.
Молодой австриец резко отстранился.
– Но это же… о, дорогая, что скажет Император?
Она мгновенно вспылила, верная своей привычке находить в гневе лекарство от глубоких переживаний.
– Вы не подданный Императора, дорогой князь. К тому же могу вам напомнить, что ваш государь поддерживает… превосходные отношения со Святым Отцом. Или я вас неправильно поняла?
Вскинув подбородок, Леопольд Клари подтянулся, словно он внезапно оказался перед самим императором Францем.
– Можете быть уверены, ваше преосвященство, что моя карета и люди в вашем распоряжении. Если вы готовы оказать мне честь…
Щелкнув пальцами, даже не повернувшись, он подозвал кучера, который, видя необычное поведение атташе посольства, еще не отъехал от крыльца. Карета послушно подкатила, остановилась, и один из лакеев, спрыгнув с запяток, открыл дверцу и опустил подножку.
Ясные глаза кардинала одним взглядом охватили побледневшую молодую женщину в голубом платье и австрийского князя, почти такого же бледного в своем белом мундире. В их бледной голубизне таилось море вопросов, но Готье де Шазей не задал ни одного. Полным величия жестом он протянул к губам склонившегося Клари кольцо с сапфиром, украшавшее его руку, затем к губам Марианны, которая, не думая о пыли, преклонила колено.
– Я буду ждать тебя сегодня вечером, – сказал он после прощания. – Ах… совсем забыл! Его Святейшество Пий VII вместе с кардинальской шапкой пожаловал мне титул Сан-Лоренцо. Я известен… и признан во Франции под этим именем.
Несколько мгновений спустя австрийская карета выехала за решетку Тюильри, сопровождаемая завистливыми взглядами оставшихся князей Церкви, которые, смирившись, один за другим направились в сопровождении своих близких к выходу, в сомнительной надежде найти свободные экипажи. Марианна и Клари молча провожали глазами исчезающего кардинала де Сан-Лоренцо.
Молодая женщина машинально отряхнула перчатками пыль с серебряных пальм на ее платье, затем повернулась к своему спутнику:
– Ну что ж, войдем?
– Да… но я спрашиваю себя, как нас примут. Половина находящихся во дворце видели, как мы отдали карету человеку, которого Его Величество Император, безусловно, считает своим врагом.
– Вы принимаете все слишком близко к сердцу, друг мой. Идем смелей, все будет хорошо. Поверьте мне, в жизни бывают вещи бесконечно более страшные, чем гнев Императора! – добавила она нехотя, подумав о том, что скажет ее крестный сегодня вечером, когда узнает…
Предстоящая перспектива немного омрачала глубокую радость, которую она только что испытала, встретив крестного, но не могла заглушить ее полностью. Как хорошо снова увидеть его, особенно в тот момент, когда она так настоятельно нуждалась в его помощи! Конечно, она услышит много неприятного, безусловно, он строго осудит ее новую профессию певицы, но кончит тем, что поймет ее и простит. Нет никого более человечного и милосердного, чем аббат де Шазей. Почему же кардинал Сан-Лоренцо должен перемениться? И тут Марианна с удовлетворением вспомнила об инстинктивной неприязни, которую ее крестный некогда недвусмысленно проявлял к лорду Кранмеру. Он может только посочувствовать несчастьям любимой крестницы, которую сам считал своим собственным ребенком. Нет, приняв все во внимание, ясно, что предстоящий вечер сулит Марианне больше радости, чем тревог. Готье де Шазею, ныне кардиналу Сан-Лоренцо, не составит никакого труда добиться у папы расторжения брака, тяжким грузом висящего на шее его крестницы…
Марианна еще никогда не проникала в парадные помещения Тюильри. Зал Маршалов, где должен был состояться концерт, подавил ее своим великолепием и размерами. Бывшая кордегардия Екатерины Медичи представляла собой громадное помещение, для которого объединили два этажа под куполом центральной части дворца. На высоте второго этажа, против эстрады для артистов, высилась большая трибуна, на которой вскоре займут свои места Император и его семья. Трибуна поддерживалась четырьмя полностью позолоченными гигантскими кариатидами, представлявшими женщин в римских тогах. С обеих сторон трибуны начинался тянувшийся вокруг всего зала балкон с ложами, обитыми красным бархатом с золотыми пчелами. Потолок представлял собой купол с четырьмя гранями, украшенными по углам позолоченными знаками воинской доблести, а центр его занимала колоссальная люстра резного хрусталя, окруженная четырьмя такими же, но меньшей величины. Своды были расписаны фресками аллегорического содержания, в то время как на стенах этажа, для придания этому залу воинственного духа, висели портреты во весь рост четырнадцати маршалов, разделенные бюстами двадцати двух генералов и адмиралов.
Несмотря на заполнявшее балкон общество, Марианна почувствовала себя одинокой и затерянной в этом просторном, как собор, помещении. Здесь царил, словно во встревоженном курятнике, такой шум, что в нем терялись звуки настраиваемых музыкальных инструментов. Перед нею замелькало столько лиц в ослепляющем калейдоскопе вспышек драгоценностей, что она некоторое время никого не могла узнать. Тем не менее она все-таки увидела Дюрока, великолепного в фиолетовом с серебром костюме главного маршала, направлявшегося к ней, но обратившегося к Клари:
– Князь фон Шварценберг желает немедленно видеть вас, сударь. Он просит присоединиться к нему в кабинете Императора.
– В кабинете Импе…
– Да, сударь. И лучше будет не заставлять его ждать.
Молодой князь обменялся с Марианной потрясенным взглядом. Это угрожающее приглашение могло означать только одно: Наполеон уже знал об истории с каретой, и бедному Клари придется пережить неприятные минуты. Неспособная оставить друга нести тяжесть наказания за содеянное ею самою, Марианна вмешалась:
– Я знаю, из-за чего вызывают князя к Его Величеству, господин главный маршал, но, поскольку это дело касается меня одной, я решительно прошу вас разрешить мне сопровождать его.
Озадаченное лицо герцога Фриульского не смягчилось. Даже наоборот, он окинул молодую женщину суровым взглядом.
– Я не располагаю возможностью, мадемуазель, пропустить к Его Величеству кого-нибудь, кого он не вызывал. Кроме того, я должен проводить вас к господам Госсеку и Пиччини, ожидающим возле оркестра.
– Умоляю вас, господин герцог! Его Величество подвергается опасности совершить несправедливость.
– Его Величество прекрасно знает, что делает! Князь, вы должны были уже уйти! Следуйте за мной, мадемуазель!
Волей-неволей Марианне пришлось расстаться со своим спутником и пойти за Дюроком. Легкое шушуканье, сдержанные аплодисменты послышались на ее пути, но, занятая своими мыслями, она не обращала на это никакого внимания. Застенчиво, но крепко она взяла за руку Дюрока.
– Мне надо увидеть Императора, господин главный маршал.
– Немного терпения, мадемуазель. Его Величество соизволил заметить, что постарается увидеться с вами по окончании концерта.
– Соизволил… Откуда такая жестокость, господин герцог? Разве мы больше не друзья?
Легкая улыбка на мгновение заставила расслабиться сжатые губы Дюрока.
– Мы останемся ими навсегда, – прошептал он стремительно, – но Император сильно гневается, и я не имею права быть любезным с вами!
– Что ж это, я… в немилости?
– Не могу сказать точно, но похоже…
– Тогда, – раздался позади Марианны приятный неторопливый голос, – оставьте ее со мной на минутку, дорогой Дюрок. Попавшим в немилость надо держаться вместе, э?
Еще до его знаменитого заключительного междометия Марианна узнала Талейрана. Как всегда элегантный, в темно-зеленом фраке, с затянутой в белый шелковый чулок больной ногой, опираясь на трость с золотым набалдашником, он одарил Дюрока дерзкой улыбкой и протянул руку Марианне.
Явно обрадованный возможностью таким образом освободиться, главный маршал вежливо раскланялся и оставил молодую женщину на попечение вице-канцлера Империи.
– Благодарю вас, князь, но не уходите далеко с мадемуазель. Император не заставит себя ждать.
– Я знаю, – просюсюкал Талейран, – сколько времени надо, чтобы задать головомойку юному Клари и научить его не особенно поддаваться очарованию молодой женщины. На это потребуется пять минут. Мне это знакомо…
Говоря это, он нежно увлек Марианну к амбразуре одного из окон. Весь его вид показывал, что этот человек занят приятным светским разговором, но Марианна сразу поняла, что дело идет об очень серьезных вещах.
– Клари переживает, без сомнения, неприятные минуты, – прошептал он, – но я боюсь, как бы вам не пришлось выдержать большую часть императорского гнева. Интересно, какая муха вас укусила? Броситься на шею кардиналу прямо посреди двора Тюильри… причем опальному кардиналу к тому же! Подобные вещи делают только с… кем-нибудь из очень близких, э?
Марианна ничего не ответила. Трудно объяснить ее поведение, не раскрыв ее подлинную сущность. Разве она не была для Талейрана некой девицей Малерусс, безродной бретонкой? В любом случае кем-то, кто не мог бы вести себя так вольно с князем Церкви. В то время как она, тщетно впрочем, искала правдоподобное объяснение, князь Беневентский по-прежнему беззаботно продолжал:
– Я хорошо знал аббата Шазея еще в те годы. Он начал свой путь викарием у моего дяди, архиепископа Реймского, который в настоящее время является духовником короля в эмиграции.
У Марианны появилось ощущение, что князь опутывает ее паутиной, как паук муху, ей стало невыносимо тоскливо. Вспоминался день ее свадьбы и высокая фигура монсеньора де Талейран-Перигора, капеллана Людовика XVIII. Ее крестный действительно был в наилучших отношениях с прелатом. Именно тот одолжил необходимые принадлежности для брачной церемонии в Селтон-Холле. Но, словно не замечая ее волнения, Талейран продолжал тем же спокойным, как гладь озера в хорошую погоду, голосом:
– В те времена я жил на улице Бельшас, совсем рядом с Лилльской, тогда улицей Бурбонов, и поддерживал превосходные соседские отношения с семьей аббата. Ах, какое это было дивное время, – вздохнул князь. – Ведь правда: тот, кто не жил в годы, предшествующие 1789-му, не знает, что такое наслаждение жизнью. Мне кажется, я никогда не встречал более прекрасной, более гармоничной и нежной пары, чем маркиз и маркиза д'Ассельна… в чьем доме вы сейчас живете.
Несмотря на все ее самообладание, у Марианны закружилась голова. Она схватила за руку Талейрана и буквально повисла на нем, стараясь превозмочь недомогание. Сердце билось так, что дыхание прерывалось. Ей казалось, что ноги вот-вот совершенно откажутся служить, но князь оставался невозмутимым и только поглядывал вокруг из-под полуприкрытых век. Высокая огневолосая женщина с чувственным лицом, очень красивая и вся в белом, проходила мимо.
– Я не замечала в вас такой сильной склонности к опере, дорогой князь! – бросила она с самоуверенностью знатной дамы.
Талейран степенно поклонился.
– Всякая форма прекрасного имеет право на мое восхищение, госпожа герцогиня, вам это следовало бы знать, вам, так хорошо знакомой со мной.
– Да-да, я знаю, но вам пора проводить… э… эту особу к музыкантам. Мелкий прола… словом, я хочу сказать, императорская чета сейчас появится.
– Мы идем туда. Благодарю, сударыня.
– Кто это? – спросила Марианна, в то время как рыжеволосая красавица удалялась. – Почему она так явно выразила пренебрежение?..
– Она презирает всех… и самое себя еще больше других с тех пор, как из желания услужить эрцгерцогине согласилась занять место придворной дамы. Это мадам де Шеврез. Она, как вы сами видели, очень красива. У нее острый и тонкий ум, но она очень несчастна, ибо ее страстная душа задыхается. Подумать только, ей приходится говорить «Император» и обращаться к «Величеству», тогда как в частной жизни она называла его попросту «мелкий пролаза». Впрочем, она уже почти отучилась от этого. Что же касается пренебрежения вами… – Талейран резко повернулся и устремил на Марианну взгляд сине-зеленых глаз. – …у нее нет другого повода делать это, кроме того, что вы сами ей подаете! Одна из Шеврез может только с пренебрежением относиться к певице Марии-Стэлле… но она открыла бы объятия дочери маркиза д'Ассельна.
Наступила тишина. Чуть нагнувшись к своей собеседнице, Талейран сверлил ее взглядом, но Марианна не дрогнула.
– С каких пор вам это известно? – спросила она с внезапным спокойствием.
– С того дня, как Император отдал вам особняк на Лилльской улице. В тот день я понял, откуда идут эти зыбкие воспоминания, которые мне не удавалось упорядочить, это сходство с кем-то, кого я не мог вспомнить! Я сообразил, кем вы являетесь в действительности.
– Почему же вы ничего не сказали?
Талейран пожал плечами:
– А к чему? Вы сами непредвиденным образом оказались по уши влюбленной в человека, которого с детских лет ненавидели.
– Да, но это вы толкнули меня в его постель, – грубо бросила Марианна.
– Я достаточно о том жалел… о том памятном дне, когда я пришел поговорить с вами. А потом я подумал, что нужно предоставить все естественному ходу событий и времени. Такая любовь долго не просуществует. Ни любовь ваша, ни ваша артистическая карьера…
Марианна была поражена.
– Из-за чего же, позвольте вас спросить?
– Причина одна. Вы не созданы ни для Наполеона, ни для театра. Даже если вы попытаетесь убедить себя в противном, вы все равно одна из нас, аристократка, и из очень хорошей семьи. Вы так похожи на отца!
– Это правда, вы знали его? – спросила Марианна, томимая жаждой побольше узнать наконец о человеке, плотью и кровью которого она была, но все знакомство с которым ограничивалось только портретом. – Расскажите мне о нем!
Талейран осторожно снял лежавшую на его рукаве трепещущую руку и задержал в своей.
– Позже. Здесь трудно вызвать в воображении его образ. Император приближается. Вам надо хоть на время превратиться в Марию-Стэллу.
Он торопливо провел ее к группе музыкантов, где в центре она заметила Госсека, подававшего ей знаки рукой, Пиччини, раскрывавшего партитуру на рояле, и Паэра, дирижера императорской капеллы, заботливо обтиравшего свою палочку. В последний момент, повинуясь безотчетному побуждению, она задержала вице-канцлера.
– Если я не создана ни для… Императора, ни для театра, то, по-вашему, для чего же?
– Для любви, милочка!
– Но… мы любим друг друга!
– Не путайте! Я говорю о любви… великой любви: той, что потрясает миры, сокрушает вековые династии… той, что сохраняется до самой смерти, той, наконец, которую большинство людей никогда не находит.
– Тогда почему я должна найти ее?
– Потому что, если вы ее не найдете, значит, она не существует, Марианна, а она должна существовать, чтобы подобные мне могли ее отрицать!
Глубоко взволнованная, Марианна следила за неровной, но изящной походкой этого странного хромого. Она явно различила в его словах, так мало соответствовавших облику и манерам Талейрана, в этом решительном признании их сословной общности как бы предложение дружбы или, по крайней мере, помощи… Помощи! Сейчас, когда она так в ней нуждалась! Но до какой степени можно полагаться на искренность князя Беневентского? Пожив под его крышей, Марианна лучше, чем кто-либо, знала то своеобразное очарование, которое он излучал, тем более сильное, что оно казалось совершенно непроизвольным. Ей вдруг вспомнились слова графа де Монтрона, которые Фортюнэ Гамелен однажды пересказала ей, смеясь: «Ну, кто же его не полюбит? Он ведь такой порочный!»
Чего добивался он сегодня вечером? Вернуть ее, без всяких задних мыслей, к достойному ее рождения существованию или просто еще больше отдалить от Императора… Императора, которого он, как говорят, предает в пользу царя?
Пропели трубы, раздались торжественные удары жезла Главного церемониймейстера, графа де Сегюра, и в огромном зале воцарилась почтительная тишина, тогда как все повернулись к трибуне, где среди волны блестящих туалетов и сверкающих орденами мундиров показалась императорская чета. На переливающемся разноцветном фоне придворных дам и адъютантов выделялись зеленый мундир Наполеона и розовое платье Марии-Луизы, а больше Марианна ничего не увидела. Как и весь двор, она склонилась в глубоком реверансе.
Почему он не был бесконечным, этот реверанс?.. Когда Марианна подняла глаза к новобрачным, выражение счастья на их лицах поразило ее в самое сердце. Она получила наглядное подтверждение полного согласия между ними. Даже не взглянув на зал, Наполеон с предупредительностью и нежностью усаживал свою супругу и даже поцеловал ей руку, которую продолжал держать в своей, когда сам сел рядом. Он нагнулся к ней и тихо говорил что-то, не обращая внимания на окружающих.
Уязвленная и растерянная Марианна стояла у рояля, не зная, как вести себя. Придворные заняли места, ожидая, когда Император даст знак начинать концерт, концерт, заказанный им, чтобы дать отдохнуть Марии-Луизе между парадным завтраком и большим приемом, в ходе которого новая императрица получит поздравления от дипломатического корпуса и представителей муниципалитетов.
Но Наполеон, улыбаясь, продолжал интимную беседу, и у Марианны, испытывавшей невыносимые муки, внезапно возникло ощущение, что эта низкая эстрада не что иное, как позорный столб, к которому она пригвождена по жестокому капризу забывчивого возлюбленного. Ее охватило безумное желание бежать из этого роскошного зала, от сотен пар любопытных глаз. К несчастью, это было уже невозможно… Вверху, на трибуне, граф де Сегюр почтительно склонился к Его Величеству, без сомнения испрашивая разрешения начинать, на что Император, даже не взглянув на него, ответил небрежным жестом, который воплотился в торжественный удар жезла.
Словно эхом, отозвались легкие удары палочки Паэра по пюпитру. Александр Пиччини взял первые аккорды на рояле, увлекая за собой скрипки. Поймав его полный ужаса взгляд, Марианна поняла, что ее волнение заметно. А в углу, внизу, на обращенном к ней лице Госсека читалась безмолвная мольба. Безусловно, никогда еще не видели, чтобы Император так бесцеремонно обращался со знаменитой певицей. Но Марианне вспомнилось, что все-таки она, если верить словам Дюрока, была в немилости за то, что не позволила пожилому крестному испачкать пурпурное одеяние князя Церкви парижской грязью!
Благословенный гнев пришел на помощь ее смятению. Первым номером исполнялась ария из «Весталки», любимая вещь Императора. Глубоко вздохнув и тем успокоив беспорядочное биение сердца, она начала ее с такой силой, что сразу покорила присутствующих. Выражая отчаяние Юлии, осужденной быть заживо замурованной в гробнице весталки, когда все в ней дышало жизнью, Марианна нашла такие удивительные нюансы, что они взволновали бы и самого непримиримого скептика. Она достигла предела своего таланта в надежде привлечь наконец внимание Императора. Последние ноты были пронизаны такой щемящей болью, что грянул неистовый стихийный, неудержимый гром аплодисментов. Это явилось нарушением протокола. Потому что только Их Величества должны были первыми подать пример. Но искусство артистки слишком возбудило публику.
Она подняла к императорской ложе сияющие надеждой глаза. Увы! Наполеон не только не смотрел на нее, но, похоже, и не заметил, что она пела. Нагнувшись к Марии-Луизе, он говорил ей что-то на ухо. Она слушала его, опустив глаза, с глуповатой улыбкой и так покраснев, что Марианна в ярости решила, что он делает ей любовные предложения. Повелительным жестом она приказала Паэру начинать следующий номер, которым была ария из «Тайного брака» Чимарозы.
Наверное, никогда еще легкая и нежная музыка итальянского маэстро не исполнялась с таким мрачным пылом. Устремив взгляд к Императору, Марианна изо всех сил старалась привлечь его внимание. Гнев разрывал ей сердце, лишая последнего самообладания. Чему смеется эта глупая венка с таким выражением лица, как у кошки перед блюдцем со сметаной? А еще говорят, будто она смеет утверждать, что любит музыку!
Без сомнения, Мария-Луиза любила только свою австрийскую музыку, ибо она не только не слушала, но и в самой середине арии раздался ее смех… смех ребяческий и гораздо более звонкий, чем нужно, чтобы остаться незамеченным.
Кровь отхлынула у Марианны от лица. Внезапно побледнев, она замолчала. Ее взгляд пробежал по рядам зрителей, хранивших одинаковое выражение ожидания. Затем, гордо выпрямившись, она покинула эстраду и в напряженной тишине вышла из Зала Маршалов, прежде чем кто-нибудь, даже стража у дверей, подумал задержать ее.
Натянутая до предела, с пылающей головой и ледяными руками, она шла своей дорогой, не вслушиваясь в поднявшуюся позади нее бурю. В ее мозгу билась только одна лихорадочная мысль: покинуть навсегда этот дворец, где тот, кого она любила, нанес ей такую жестокую обиду, прийти домой и поглубже спрятать свою боль в старой семейной обители, ожидая того, что не преминет последовать после подобного взрыва: гнев Императора, жандармы, тюрьма… быть может. В эти минуты ей все было безразлично. Бессильная ярость измучила ее до такой степени, что она, не моргнув, пошла бы на эшафот.
Позади нее раздался голос:
– Остановитесь! Мадемуазель! Мадемуазель Мария-Стэлла!..
Но она как ни в чем не бывало продолжала спускаться по большой каменной лестнице. Она и в самом деле ничего не слышала. И только когда Дюрок догнал ее у последней ступеньки, она остановилась, безучастно глядя в упор на маршала, который показался ей близким к апоплексическому удару. Он был почти такой же фиолетовый, как его великолепный расшитый костюм.
– Вы сошли с ума! – бросил он, стараясь отдышаться. – Такой скандал, да еще перед самим Императором!
– Кто дал повод к скандалу, если не Император… или, по меньшей мере, эта женщина?
– Какая женщина? Императрица? Да вы…
– Я не знаю другой Императрицы, кроме коронованной папой, той, что в Мальмезоне! Что касается этой карикатуры, которую вы так называете, я в любом случае отказываю ей в праве публично осмеивать меня. Идите и передайте это вашему хозяину!
Вне себя, Марианна больше не сдерживалась. Ее чистый голос так звонко разносился под каменными сводами старого дворца, что Дюрок просто не знал, как ему быть. Похоже, что под усами стоявшего около лестницы гренадера промелькнула улыбка. Да он и сам чувствовал себя виновным в снисходительности к этой восхитительной разбушевавшейся фурии, которую необходимо тем не менее призвать к порядку. Придав голосу мнимую строгость, милейший Дюрок отчетливо проговорил, завладев рукой Марианны:
– Я боюсь, как бы вам самой не пришлось сказать ему все это, мадемуазель. Император приказал мне отвести вас в его кабинет, где вы дождетесь его решения.
– Значит, я арестована?
– Нет, насколько я знаю… по крайней мере, еще нет!
В недомолвке был неприятный намек, но он не смутил Марианну. Она готова дорого заплатить за свою выходку, но если ей предоставится возможность высказать наконец Наполеону все, что накипело у нее на сердце, любое наказание ее не страшит. Она без обиняков выложит ему все начистоту. Тюрьма так тюрьма, тем более что в этом будет и своя польза. Заключение хотя бы защитит ее от происков Франсиса Кранмера. И он вынужден будет ждать, пока она выйдет из тюрьмы. Остается Аделаида, но она надеется, что Аркадиус сделает все необходимое.
Значительно успокоившись при мысли о предстоящей встрече с Императором, бунтовщица переступила порог хорошо знакомого ей кабинета и услышала, как Дюрок приказывает мамелюку Рустану никого не впускать и не разрешать мадемуазель Марии-Стэлле общаться с кем бы то ни было. Последнее указание даже вызвало у нее улыбку.
– Разве вы сами не видите теперь, что я арестована? – тихо спросила она.
– Я же вам сказал, что нет. Но я не уверен, что юный Клари не явится скулить под этой дверью, как потерявший хозяина щенок… Что касается вас, то я рекомендую приготовиться к долгому ожиданию, ибо Император не придет раньше, чем закончится прием.
Вздернув недовольно плечами вместо ответа, Марианна расположилась у огня на желтой кушетке, именно на ней она впервые увидела Фортюнэ Гамелен. Мысль о подруге придала ей спокойствия. Фортюнэ слишком хорошо знала мужчин, чтобы испытывать страх перед Наполеоном. Ей удалось убедить Марианну, что самой большой ошибкой будет дрожать перед ним, даже и особенно когда у него бывают припадки его знаменитого гнева. В нынешних обстоятельствах такой совет полезно вспомнить.
Глубокая тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине, окутала молодую женщину. Несмотря на ее строгость, комната была теплой и уютной. Марианна впервые находилась здесь одна и, движимая чисто женским любопытством, решила осмотреть ее. Ей было сладостно находиться в кабинете, где каждая вещь напоминала Императора. Равнодушная к лежавшим повсюду папкам с документами, портфелям из красного марокена с императорскими гербами и небрежно брошенной на бюро и секретер большой карте Европы, она с удовольствием потрогала порфировую чернильницу, футляр для часов в виде позолоченного бронзового орла, золотую чеканную табакерку, чья полуоткрытая крышка позволяла ощутить аромат ее содержимого. Здесь каждый предмет говорил о его присутствии, вплоть до черной треуголки, согнутой и брошенной, без сомнения, в припадке гнева, в угол. Гнева, видимо, недавнего, раз Констан еще не успел подобрать ее. Была ли история с каретой причиной этого? Несмотря на свою отвагу, Марианна ощутила, как по спине пробежал неприятный холодок. Что произойдет сейчас?
Беспокойство – неприятная подруга… Время вдруг стало тянуться томительно медленно. Она предчувствовала битву и хотела поскорей в нее броситься. Устав от бесцельного кружения в ватной тишине кабинета, она взяла лежавшую на бюро книгу и присела. Потертый и потрепанный томик в зеленом кожаном переплете с императорским гербом оказался комментариями Цезаря. Он был настолько испещрен примечаниями, а поля – заполнены значками, непонятными для любого, кроме автора этих пометок. Марианна со вздохом уронила его на колени, не выпуская, однако, из руки зеленой кожи, бессознательно отыскивая на ней следы другой руки. Под ее пальцами переплет согрелся и стал как живой. Чтобы лучше насладиться этим ощущением, Марианна закрыла глаза…
– Проснитесь!
Молодая женщина вздрогнула. Она открыла глаза и увидела, что канделябр на бюро зажжен, за окнами темно, а перед нею стоит с грозным видом и скрещенными на груди руками Наполеон.
– Я восхищен вашей дерзостью, – язвительно бросил он. – По-видимому, то, что вы навлекли на себя мой гнев, вас не особенно волнует. Вы преспокойно спали.
Тон его был грубым, вызывающим, явно рассчитанным на то, чтобы выбить из колеи едва проснувшуюся молодую женщину, но Марианна обладала способностью даже после глубокого сна чувствовать себя свежей и бодрой. К тому же она дала себе клятву сделать все, чтобы по возможности сохранить спокойствие.
– Герцог Фриульский, – сказала она тихо, – предупредил меня, что ждать придется долго. Разве сон не лучший способ сократить ожидание?
– Я считаю это скорее дерзостью, чем извинением. Тем более, сударыня, что я все еще в ожидании вашего реверанса.
Наполеон явно искал повод для ссоры. Он ожидал найти Марианну обеспокоенной, взволнованной, дрожащей, с заплаканными глазами, может быть. Эта так безмятежно проснувшаяся женщина могла только озлобить его. Несмотря на угрожающий огонь серых глаз, молодая женщина рискнула улыбнуться.
– Я готова пасть к ногам Вашего Величества, сир… если только Ваше Величество соизволит отойти, дав мне возможность встать.
Он издал гневное восклицание и, разъяренный, резко повернулся и бросился к окну, словно хотел проскочить сквозь него.
А Марианна соскользнула с кушетки на пол и распростерлась в глубочайшем и почтительном реверансе.
– У ваших ног, сир! – прошептала она.
Но он не откликнулся. Стоя лицом к окну с заложенными за спину руками, он хранил молчание, казавшееся Марианне бесконечным, ибо заставляло ее сохранять неудобную, почти коленопреклонную позу. Понимая, что он собирался посильней унизить ее, она мужественно приготовилась к тому, что должно последовать и могло быть только неприятным. Она желала лишь одного: несмотря ни на что, вопреки всему спасти их любовь…
Наконец Наполеон, не оборачиваясь, заговорил:
– Я жду объяснений, если только у вас есть объяснения вашего безрассудного поведения. Ваших объяснений и, разумеется, ваших извинений. Похоже, что вы внезапно потеряли всякий здравый смысл, всякое понятие об элементарном уважении ко мне и к вашей Императрице. Если только вы не сошли с ума!
Марианна моментально поднялась с пылающими щеками. Слова «ваша Императрица» были восприняты ею, как пощечина.
– Извинения? – отчетливо выговорила она. – У меня нет ощущения, что это я должна их просить!
На этот раз он повернулся, устремив на нее горящий яростью взгляд.
– Что вы сказали?
– Что если кто-нибудь и оскорблен в этом дворце, то это я и никто иной! Покинув зал, я защитила свое достоинство.
– Ваше достоинство? Вы заговариваетесь, сударыня! Вы забыли, перед кем вы находитесь? Вы забыли, что попали сюда только по моему приказу, по моей доброй воле и с единой целью – развлечь вашу повелительницу?
– Мою повелительницу? Если бы я могла хоть на мгновение представить себе, что вы позвали меня ради нее, я никогда не согласилась бы переступить порог этого дворца.
– В самом деле? В таком случае я приказал бы привести вас силой!
– Может быть! Но вы не заставили бы меня петь! Каким увлекательным зрелищем для вашего двора было бы увидеть, как вашу возлюбленную тащат на сцену полицейские или гвардейцы! Зрелище, достойное того, впрочем, что вы недавно уже дали ему возможность увидеть: бредущие в пыли князья Церкви, вашими заботами обреченные на насмешки толпы… словно вам недостаточно того, что вы посмели поднять руку на Святейшего!
В два прыжка Император оказался около нее. Его бледное лицо было ужасным, глаза метали молнии. Марианна поняла, что зашла слишком далеко, но не в ее характере было отступать. Она напряглась, чтобы выдержать натиск, тогда как он загремел прямо ей в лицо:
– Вы смеете?.. Эти людишки оскорбили меня, осмеяли, и я должен их пощадить? За мое милосердие и долготерпение вы должны были бы ползать передо мною на коленях, захлебываясь от признательности. Вы же знаете, что я мог бросить их в тюрьму… или еще хуже!
– И тем окончательно подорвать вашу репутацию? Давайте же! Вы из осторожности не осмелились нанести им более жестокий удар и хотите отыграться на мне, потому что, предлагая карету моему крестному отцу, я тем самым выразила несогласие с этой мелочной местью!
Любопытство на какой-то момент оказалось сильней императорского гнева.
– Ваш крестный? Этот итальянец кардинал?..
– Не больше итальянец, чем я. Его зовут Готье де Шазей, кардинал де Сан-Лоренцо. Он мой крестный отец, и я обязана ему жизнью, ибо это он спас меня от революционной черни. Оказав ему помощь, я только исполнила свой долг.
– Может быть! Но мой долг – громить любых ниспровергателей, заставить уважать мой трон, моих близких… мой брак! Я требую, чтобы вы немедленно попросили прощения у ног Императрицы.
Вызванная его словами в воображении Марианны картина привела ее в не меньшую ярость.
– Не рассчитывайте на это! – сухо отчеканила она. – Можете бросить меня в тюрьму или отправить на эшафот, если вам угодно, но такой низкой покорности вам не добиться от меня никогда, вы слышите, никогда! Я у ног этой женщины…
Преображенная гневом, превратившаяся в благородную мятежницу, она теперь возвышалась над ним, высокомерная, исполненная презрения… Неспособный вынести вид этой статуи, Наполеон, обезумев от злобы, грубо схватил руку Марианны и стал ее выворачивать, вызвав у молодой женщины крик боли.
– Сейчас вы ползком отправитесь молить о прощении, жалкая сумасшедшая! Действительно, я был прав, вы безумны.
Он пытался повалить ее на пол. Превозмогая боль и стараясь удержаться на ногах. Марианна закричала:
– Безумна? Да, я безумна… вернее, была ею!.. Безумна, потому что так вас любила! Безумна, потому что так в вас верила! Так верила в вашу любовь! Но она оказалась только словами, рассеявшимися дымом! Ваша любовь держится до первой встречной. Достаточно было показаться этой краснолицей толстухе, чтобы вы стали ее рабом, вы… властелин Европы, орел… у ног телки! А я все это время страдала молча, ибо верила вашим словам! Политический брак… в то время как вы перед всеми выставляли напоказ недостойную любовь, которая терзает меня и убивает! Вы достаточно насмеялись надо мною! В одном вы правы: я была безумной… и остаюсь ею, раз… несмотря ни на что, продолжаю любить вас, хотя… я так хотела бы вас ненавидеть. О да, ненавидеть, как и многие другие! Тогда все было бы легко! Так удивительно легко…
Побежденная одновременно и горем и болью в истерзанной руке, она в конце концов упала. Стремительно, как в грозовой день внезапный дождь прорывает всклокоченное небо, она рухнула на ковер, сотрясаясь от конвульсивных рыданий. Все было кончено, она все сказала и теперь смиренно ждала расплаты.
Страшный гнев, который поднял ее над собой и позволил бросить с такой безумной дерзостью вызов ее Повелителю, наконец исчез, оставив после себя бесконечную печаль. Равнодушная к тому, что теперь может с нею произойти, Марианна рыдала на руинах разбитой любви.
Стоя в нескольких шагах от нее, Наполеон посматривал на скорчившуюся голубую с серебром фигурку и слушал ее рыдания, напоминавшие ему стоны смертельно раненной лани. Может быть, он обдумывал, какое принять решение, или же пытался воскресить в себе гнев перед лицом этих страданий, этого кризиса любви, готовой перейти в ненависть. Возможно также, что он, имевший тайную склонность к драматизму, смаковал прелесть этой неистовой сцены, когда вдруг дверь отворилась, пропуская округлую розовую фигуру. Послышались звуки почти детского голоса, прохныкавшего с сильным немецким акцентом:
– Нана!.. Что вы делаете?.. Я скучаю без мой очень сердитый возлюбленный! Идем, Нана.
Этот голос обжег лежащую Марианну, как кислота рану. Полуподнявшись, она с изумлением взглянула на дочь Габсбургов, которая испуганно разглядывала ее, бормоча:
– О! Ви немножко побиль этот упрямый женщина, Нана?
– Нет, Луиза, я… не бил ее! Оставьте меня на минутку, мое сердечко, я приду к вам… Прошу вас! Идите!
С мало подходившей к его осунувшемуся лицу улыбкой он учтиво проводил ее до двери и поцеловал руку, без сомнения, стесняясь этого взрыва мещанской фамильярности, которая ведром холодной воды вылилась на огонь трагической сцены. Что же касается Марианны, она слишком обессилела, чтобы даже подумать подняться. Нана! Она называет его Нана! От этого можно было смеяться до слез, если бы Марианна смогла рассмеяться…
Снова они остались одни. Император медленно подошел к своему бюро. Он дышал тяжело, с заметным трудом. Обращенный к Марианне взгляд сиял пустотой, словно отхлынувший гнев унес с собой все остальные чувства. Обеими руками он оперся о тяжелую столешницу и поник головой.
– Встань, – сказал он глухо.
Снова выпрямившись, он посмотрел на молодую женщину с неожиданной нежностью, затем, когда, удивленная этим чудесным возвращением к интимному «ты», она приоткрыла рот, он стремительно добавил после глубокого вздоха:
– Нет… не говори ничего! Больше не говори ничего. Не надо, никогда не надо выводить меня из себя, как ты сейчас сделала. Это опасно. Я… мог убить тебя и потом жалеть всю жизнь. Потому что… даже если тебе в это трудно поверить… я люблю тебя, как и прежде!.. Есть вещи, которые ты не можешь понять!
Очень медленно, с таким трудом, словно она выдержала ожесточенную рукопашную, Марианна поднялась. Но она вынуждена была схватиться за кушетку, ибо все кружилось вокруг нее. Не было ни одной клеточки в ее теле, которая не причиняла бы ей боль. Тем не менее она хотела подойти к Наполеону, но он жестом удержал ее.
– Нет! Не приближайся ко мне! Сядь и постарайся прийти в себя. Только что мы были на пути к тому, чтобы нанести друг другу непоправимый вред, не так ли? Надо забыть все это. Слушай, завтра я покидаю Париж и еду в Компьен. Оттуда в конце месяца я отправлюсь в северные провинции. Я должен показать мою же… Императрицу своему народу. Это позволит нам забыть… и главное, я смогу не высылать тебя подальше, что я должен был бы сделать, оставаясь здесь… Теперь я покидаю тебя. Посиди здесь немного. Констан придет за тобой и усадит в карету.
На удивление тяжелыми шагами он направился к двери. С полными слез глазами Марианна неподвластным ей движением протянула к нему руки, пытаясь удержать. Прозвучал ее голос, тихий умоляющий:
– Ты прощаешь меня? Я не подумала…
– Ты знаешь прекрасно, что каждое свое слово обдумала заранее, но я их тебе простил, ибо ты была права. Но не приближайся ко мне. Если я коснусь тебя, этим я выкажу неуважение Императрице! Позже мы снова увидимся!
На этот раз он быстро вышел, и Марианна, ощущая пустоту в сердце и голове, присела против огня. Ей вдруг стало холодно, ужасно холодно… Тайное предчувствие подсказывало ей, что прошлого уже не вернуть. Реальностью оставалась розовая глупая баба, реальностью были только что сказанные слова… слова, за которыми последует его отъезд и молчание. Опасное молчание. С мучительным сожалением вспомнила она о восхитительных днях в Трианоне, где мелкие недоразумения и споры тонули в заключительном согласии их ласк. Но никто в мире не сможет вернуть ей Трианон. Отныне у любви появится горький привкус одиночества и отрешенности. Вернется ли к ней снова то ощущение ослепительного, чистого счастья, наполнявшего ее в течение нескольких недель? Или надо привыкать отдавать все, ничего не получая взамен?
Дворец вокруг Марианны казался пустым и тихим, как в сказочном сне. И внезапно зазвучавшие на мраморных плитках приближающиеся шаги Констана шли словно из глубины веков. Она вдруг почувствовала себя плохо. Сердце заколотилось, все тело покрылось испариной. Она попыталась встать, но ужасная тошнота бросила ее, задыхающуюся, назад, на кушетку. Констан нашел ее смертельно бледной, с расширившимися глазами, с прижатым ко рту платком. Она растерянно смотрела на него.
– Я не знаю, что вдруг со мной случилось… Я чувствую себя больной, по-настоящему больной! А только что… все было хорошо.
– Что вы ощущаете? Вы сильно побледнели.
– Меня морозит, кружится голова, а особенно, особенно… у меня ужасная тошнота.
Не говоря ни слова, камердинер занялся ею. Он принес одеколон и смочил им виски Марианне, дал выпить подкрепляющее лекарство. Тошнота исчезла так же внезапно, как и появилась. Мало-помалу румянец вернулся на ее обескровленные щеки, и Марианна вскоре почувствовала себя совершенно здоровой.
– Не знаю, право, что со мною приключилось, – сказала она, одарив Констана полной признательности улыбкой. – Мне показалось, что я умираю. Может быть, следует показаться врачу…
– Врачу показаться необходимо, мадемуазель, но я не думаю, что это так серьезно.
– Что вы хотите сказать?
Констан тщательно собрал принесенные салфетки и флаконы, затем ласково улыбнулся, хотя и с оттенком грусти.
– Достойно величайшего сожаления, что мадемуазель родилась не на ступенях трона, что позволило бы нам избежать этого австрийского брака, который, на мой взгляд, нам ни к чему! Тем не менее я надеюсь, что у вас будет мальчик. Это доставит удовольствие Императору.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману -



Отлично
- Кэтти
30.09.2009, 17.51





отличная книга
- оксана
8.01.2010, 19.50





Очень интересная и жизненная книга. Очень понравилось.
- Natali
30.01.2010, 8.55





Цікаво,яку ви книжку читали, якщо її немає???
- Іра
28.08.2010, 18.37





класно
- Анастасия
30.09.2010, 22.13





мне очень нравится книги Тани Хайтман я люблю их перечитывать снова и снова и эта книга не исключение
- Дашка
5.11.2010, 19.42





Замечательная книга
- Галина
3.07.2011, 21.23





эти книги самые замечательные, стефани майер самый классный писатель. Суперрр читала на одном дыхании...это шедевр.
- олеся галиуллина
5.07.2011, 20.23





зачитываюсь романами Бертрис Смолл..
- Оксана
25.09.2011, 17.55





what?
- Jastin Biber
20.06.2012, 20.15





Люблю Вильмонт, очень легкие книги, для души
- Зинулик
31.07.2012, 18.11





Прочла на одном дыхании, несколько раз даже прослезилась
- Ольга
24.08.2012, 12.30





Мне было очень плохо, так как у меня на глазах рушилось все, что мы с таким трудом собирали с моим любимым. Он меня разлюбил, а я нет, поэтому я начала спрашивать совета в интернете: как его вернуть, даже форум возглавила. Советы были разные, но ему я воспользовалась только одним, какая-то девушка писала о Фатиме Евглевской и дала ссылку на ее сайт: http://ais-kurs.narod.ru. Я написала Фатиме письмо, попросив о помощи, и она не отказалась. Всего через месяц мы с любимым уже восстановили наши отношения, а первый результат я увидела уже на второй недели, он мне позвонил, и сказал, что скучает. У меня появился стимул, захотелось что-то делать, здорово! Потом мы с ним встретились, поговорили, он сказал, что был не прав, тогда я сразу же пошла и положила деньги на счёт Фатимы. Сейчас мы с ним не расстаемся.
- рая4
24.09.2012, 17.14





мне очень нравится екатерина вильмон очень интересные романы пишет а этот мне нравится больше всего
- карина
6.10.2012, 18.41





I LIKED WHEN WIFE FUCKED WITH ANOTHER MAN
- briii
10.10.2012, 20.08





очень понравилась книга,особенно финал))Екатерина Вильмонт замечательная писательница)Её романы просто завораживают))
- Олька
9.11.2012, 12.35





Мне очень понравился расказ , но очень не понравилось то что Лиля с Ортемам так друг друга любили , а потом бац и всё.
- Катя
10.11.2012, 19.38





очень интересная книга
- ольга
13.01.2013, 18.40





очень понравилось- жду продолжения
- Зоя
31.01.2013, 22.49





класс!!!
- ната
27.05.2013, 11.41





гарний твир
- діана
17.10.2013, 15.30





Отличная книга! Хорошие впечатления! Прочитала на одном дыхании за пару часов.
- Александра
19.04.2014, 1.59





с книгой что-то не то, какие тообрезки не связанные, перепутанные вдобавок, исправьте
- Лека
1.05.2014, 16.38





Мне все произведения Екатерины Вильмонт Очень нравятся,стараюсь не пропускать ни одной новой книги!!!
- Елена
7.06.2014, 18.43





Очень понравился. Короткий, захватывающий, совсем нет "воды", а любовь - это ведь всегда прекрасно, да еще, если она взаимна.Понравилась Лиля, особенно Ринат, и даже ее верная подружка Милка. С удовольствием читаю Вильмонт, самый любимый роман "Курица в полете"!!!
- ЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
18.10.2014, 21.54





Очень понравился,как и все другие романы Екатерины Вильмонт. 18.05.15.
- Нина Мурманск
17.05.2015, 15.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100