Читать онлайн Чужой, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Чужой - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.4 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Чужой - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Чужой - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Чужой

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава IV
ОБИТАТЕЛИ ВАРАНВИЛЯ

– Зачем бы ему скрываться здесь? – тихо проговорила Роза. – Он слишком хорошо меня знает и догадался бы о последствиях. Я бы воззвала к его разуму, отчитала, конечно, а потом предупредила бы вас...
– Так ли это? Я знаю ваше сердце: любая пропащая собака тотчас найдет в нем сострадание. А Адам больше, чем собачонка, вы его любите.
– Поэтому изо всех сил помешала бы ему совершать глупости. Все это в том, естественно, случае, если бы ему в голову пришло спросить мое мнение...
– Он уже делал это?
– Да, когда речь шла о пустяках, ничтожных мальчишеских заботах, ссорах с сестрой или о необходимости исправить какую-нибудь глупость. Я же Тетя Роза!.. О, Бог мой! Как темно! Я едва различаю ваше лицо.
Легко поднявшись, мадам де Варанвиль направилась к двери, ведущей на кухню, и попросила принести лампу. Они с Гийомом сидели в комнате, которую она называла «исповедальней». Эта комнатка как бы уменьшилась в размерах по сравнению с огромным, напоминающим средневековый залом с низким тяжелым потолком, который во времена религиозных войн служил одновременно кухней и общей гостиной. Впечатление это достигалось исключительно благодаря стараниям Розы, по-своему обустроившей огромный зал: стены, отделанные дубовыми панелями, украшали два гобелена и встроенные шкафы с серебром и дорогим фарфором. Широкие каменные плиты пола почти скрывались под толстым ворсистым ковром, на котором стояли бюро в стиле регентства, кресло и два плетеных стула. Обстановку довершал большой шкаф для бумаг, более подходящий для кабинета нотариуса, чем для будуара хорошенькой женщины. Но в том-то и дело, что речь шла вовсе не о будуаре.
Выйдя замуж за офицера Королевского флота Феликса де Варанвиля, Роза де Монтандр оставила светскую жизнь ради того, чтобы привести в порядок имение своего супруга, которого полюбила с первого взгляда.
Обладающая благородным сердцем, живым умом и невероятной жизнестойкостью, владевшая большим состоянием, юная баронесса предоставила мужу возможность продолжать карьеру морского офицера, а сама впряглась в работу, более подходящую, пожалуй, мужским плечам: приводила в порядок разрушающееся имение, покупала скот, следила за плодородием почвы, выращивала новые сельскохозяйственные культуры, заботилась о благополучии своих крестьян. Гийом Тремэн, хозяин Тринадцати Ветров, всячески поддерживал ее, помогал советом. Только благодаря всеобщему увлечению сельским хозяйством накануне революции местная аристократия не считала мадам де Варанвиль полной идиоткой. Роза подарила мужу трех прекрасных малышей: Александра, родившегося в одну ночь с Элизабет Тремэн, Викторию, которая была младше брата на четыре года, и Амелию, годом моложе сестры.
Когда пришли черные времена, Роза, лишившаяся, как и большинство владельцев замков, части своих крестьян, изо всех сил стремилась удержать хозяйство на плаву. Если это и удалось, то только благодаря ей самой: крестьяне глубоко почитали свою госпожу, которая вместе с несколькими оставшимися женщинами и стариками работала до изнеможения. И они сумели прокормить себя да еще помочь тем, кто был на грани голодной смерти.
Не в силах смотреть, как на глазах рушится его родной флот, Феликс вернулся домой, но пробыл там недолго. Как главе знатной семьи и бывшему офицеру, ему грозил арест, и он был вынужден эмигрировать в Англию. Так поступали многие, оставляя жен, которые в дальнейшем требовали развода, и таким образом обходили закон об эмигрантах и сохраняли свое состояние. А бумажка о разводе в их глазах, глазах добрых христианок, была всего лишь бумажкой.
Для Розы, впрочем, о разводе не могло быть и речи. И никто, даже Гийом, которого она бесконечно уважала, не мог поколебать ее решимости. А ведь она знала, что хозяин Тринадцати Ветров помогал бы и заботился о ней так же, как о своих собственных детях. Скрывая под теплой улыбкой жестокую горечь и щемящую тоску, Роза простилась с единственным человеком, которого любила.
– Всего несколько месяцев, душа моя, – сказала она, нежно обнимая мужа, – и вы вернетесь и увидите, что мы можем быть счастливы, как и раньше. Я позабочусь о доме.
– Мысль о том, что вы останетесь здесь одна, без меня, невыносима, Роза. Что за жизнь без вас...
– Мы уже расставались с вами, и не раз. Не могу сказать, что я привыкла, да к этому и невозможно привыкнуть. Но такова участь жен моряков...
– Мне известна ваша смелость, Роза, но на этот раз я оставляю вас в опасности. Раньше все было по-другому.
Роза рассмеялась:
– Ну вот, наступил ваш черед беспокоиться обо мне. Что же вы думаете, я не дрожала от страха, когда вы уходили на войну? Однако не стоит излишне тревожиться, – быстро добавила она, увидев, что Феликс побледнел, – в случае настоящей опасности я посажу всех домочадцев на корабль – у Гийома, уверена, всегда какой-нибудь да будет, а если не будет, он его украдет! – и мы все вместе отправимся к вам. Берегите себя!
О, жар последнего объятия! Горькая слеза на щеке Феликса! Как же нужна женщине сильная мужская рука и как тяжело от нее отказываться! Долгими ночами, лежа в одиночестве в постели и не в силах заснуть, Роза вспоминала то последнее мгновение. Помнила его и тогда, когда узнала, что муж уже никогда не вернется.
Феликс обосновался в Лондоне, но тихая жизнь изгнанника, лишившегося всего, кроме жизни, которую он всеми силами пытается сохранить, была ему не по душе. Моряк, солдат, он хотел служить родине и вернуться туда победителем, а не тайком в багаже какого-нибудь иностранца. Он вступил в войсковую часть, которую от имени принцев формировали маркиз д'Эрвили и молодой граф де Сомбрей.
В июне 1795 года, когда Конвент доживал последние дни, французы, укрывавшиеся в Англии, решили, что настал подходящий момент вновь завоевать свою страну силой оружия и восстановить монархию. Армия численностью десять тысяч человек отплыла в направлении Бретани под парусами надежды на кораблях эскадры под командованием Варена. 25 июня корабли бросили якорь в бухте Киберон, рассчитывая провести высадку без единого выстрела. Маркиз де Тинтеньяк и его шуаны должны были очистить берег. На помощь также двигались группы под командованием Жоржа Кадудаля. 27 июня первая дивизия высадилась в Карнаке. Ей удалось захватить форт Пентьевр у основания полуострова Киберон.
Но если Конвент выдыхался, то его боевые командиры, не потерявшие активности и полные боевого задора, не дремали. Конвент бросил навстречу врагу генерала Оша, незадолго до этого усмирившего Вандею. Генерал расквартировал свои войска в деревушке Сен-Барб возле Плуарнеля, предварительно изгнав оттуда Кадудаля, чью маневренность чрезвычайно сковывали толпы крестьян, согнанных со своих мест республиканцами и присоединившихся к войску Кадудаля.
Увы, в роялистской армии не было единого командования, военачальники завидовали успехам и радовались неудачам друг друга, многие были обескуражены тем, что принцы – братья несчастного Людовика XVI, короля-мученика, под флагом которых присоединившиеся к армии хотели либо победить, либо со славой умереть, – воздержались от участия в операции, найдя ее слишком рискованной. Часть солдат, захвативших форт Пентьевр, предала роялистов, а Ош легко сбросил остальных захватчиков в море. Это, однако, стоило жизни многим солдатам республиканцев, роялистов же постигла подлинная катастрофа. Смертельно раненный маркиз д'Эрвили остался на поле боя. Некоторые офицеры закололи себя шпагами, чтобы не попасть в руки республиканцев.
Ош пообещал сохранить пленным жизнь. Феликс де Варанвиль оказался в числе последних. Он не смог добраться до кораблей и попал в плен. Мысль о самоубийстве даже не пришла ему в голову: он думал о Розе, о детях, мечтал вновь их увидеть. Несчастный рассчитывал на рыцарские законы войны, которая никогда их не знала. Да и кто мог бы вообразить, что можно перебить сотни пленных?
Но все случилось именно так. Несмотря на обещание, . пленных пешком – здоровые поддерживали раненых – отправили в Орэ. А некоторых погнали еще дальше, в Ванн. По дороге старики солдаты-республиканцы из жалости предлагали пленным бежать, но те отказались, рассчитывая на генеральское слово.
Графа де Сомбрея расстреляли недалеко от Ванна. Но в Орэ террор достиг своей кульминационной точки. Возле старинного картезианского монастыря на поле вдоль речки республиканцы в течение трех недель, с 1 по 25 августа, расстреляли всех пленных, даже тех, кого на место казни пришлось нести на руках, даже тех, кому жить оставалось несколько часов. Убитых зарывали тут же на месте казни
type="note" l:href="#fn3">[3]
. Земля стонала и взывала к Небесам. Бретань никогда не забудет погибших на ее земле солдат, хотя далеко не все они были ее сыновьями. Нашел смерть на бретонской земле и Феликс де Варанвиль – поддерживающий его товарищ помог ему прямо взглянуть в глаза убийцам.
Гийом Тремэн первым узнал о славном и плачевном конце Феликса де Варанвиля. Он отправился по делам в Париж к своему другу банкиру Лекульте дю Молею. Тот счастливым образом избежал гильотины благодаря мятежу 9-го Термидора и восстанавливал по частям потерянное состояние. Он быстро вернул себе имение Мальмезон в Рюэйе, и Гийом отправился туда к нему.
В отсутствие хозяина дом сильно пострадал, особенно от сырости. Но мебель, отделка и кое-какие украшения сохранились; подгоняемые голодом, вернулись некоторые из «услужителей»
type="note" l:href="#fn4">[4]
. Осталась нетронутой и библиотека из красного дерева
type="note" l:href="#fn5">[5]
, там во «Всемирном инструкторе» Гийом и нашел список жертв кровавой бойни в Орэ.
Известие ошеломило Тремэна, удар был слишком силен. Он и представить себе не мог, что его дорогой друг никогда не вернется. Феликс унес с собой целый кусок его, Гийома, жизни, самые прекрасные ее годы... Но мысль о Розе заставила Тремэна забыть собственную печаль: как-то она воспримет ужасное известие? Нужно немедленно ехать к ней, подставить свое плечо. Два часа спустя он покинул Париж и, минуя Тринадцать Ветров, направился прямо в Варанвиль.
Роза, конечно, еще ни о чем не знала и встретила его, как всегда, тепло, с радостью и лучезарной улыбкой, с искоркой в прекрасных зеленых глазах, каких не было больше ни у кого в мире. Тут же все было готово к услугам усталого путника: графинчик с сидром, хлеб с хрустящей корочкой, свежайшее масло, нежный окорок, крепкий кофе. Молодая женщина была так рада вновь увидеть доброго друга, что не сразу встревожилась по поводу его усталого лица и исказившихся черт, отнесла их на счет дальней дороги.
– Наступит время, – отругала она Гийома, – когда вам придется отказаться от привычки ездить в седле на столь дальние расстояния. Все дело в вашей гордости: вы хотите доказать, что не подвластны времени, и забываете об искалеченных ногах.
– Нет, Роза, это не гордость. Просто моя извечная диковатость. Я прихожу в ужас от дилижансов, куда люди набиваются, как сельди в бочку, да и едут они крайне медленно, а я люблю быструю езду. Сегодня же я просто обязан был поспеть первым.
– Почему именно сегодня?
– Чтобы вы именно от меня узнали то, о чем я должен вам сообщить. Роза, дорогая... я привез плохие новости...
Она вдруг сильно побледнела, на длинной шее резко выступила и стала яростно пульсировать голубая жилка.
– Речь идет... о Феликсе? Отвечайте, не тяните!
– Да... Он был среди тех, кто пытался высадиться в Кибероне.
Роза опустила глаза и спросила тусклым голосом:
– Он... он?..
Она так и не смогла выговорить то, о чем догадалась. А Гийом не мог ответить «да». С бесконечной нежностью положил он свои большие ладони на дрожащие плечи молодой женщины. Гийом понял, что только неимоверным усилием воли она еще держится на ногах, попытался привлечь ее к себе, но Роза отстранилась, затем вдруг подняла на него глаза. Потрясенный Гийом встретился с ней взглядом – на него смотрела смертельно раненная лань.
– Простите меня, друг мой... Мне нужно остаться одной. Окажите мне только одну услугу – сообщите о случившемся всем домашним... я не в состоянии этого сделать!
Она убежала в сад, и Гийому ничего не оставалось делать, как сообщить горестную новость Фелисьену и Мари Гоэль, старым слугам Варанвиля, видевшим, как Феликс появился на свет.
С того страшного дня прошло семь лет. Семь лет, в течение которых Роза ни разу не пожаловалась, стараясь не менять своих привычек и не показывать своего горя детям. Изменился только цвет ее платьев: веселые зеленые тона, которые были ей так к лицу, уступили место черным. Да еще, пожалуй, редко теперь слышался ее жизнерадостный смех.
– Я прожила десять счастливых лет, – сказала она как-то Гийому. – У многих женщин и этого не было...
Самым жестоким испытанием было то, что она не могла перевезти на родину останки мужа, негде было и помолиться над огромной могилой, где он покоился вместе со своими товарищами по несчастью. Революция завершилась, Франция походила на лишенный лоцмана корабль. Процветали коррупция и разгул, людей обуяла жажда легкой жизни. Кое-где поднимали голову притихшие роялисты. Неспокойно было на дорогах, банды разбойников прекрасно пользовались всеобщей неразберихой. Гийом наотрез отказался сопровождать Розу в Орэ, сославшись на то, что, пока не восстановится порядок, предпринимать такое паломничество крайне рискованно. Она нужна детям и Варанвилю...
Когда желтый свет от массивной масляной лампы рассеял тени «исповедальни», Гийом подумал, что годы не стерли свежесть с лица Розы. В черных платьях, отделанных белым муслином, которых она больше не снимала, Роза все равно была похожа на девушку в зеленом, которую они с Феликсом встретили в салоне мадам дю Меснильдо по возвращении из Индии. Она стала худощавее, резче выделялись черты лица, но в свои тридцать четыре года мадам де Варанвиль сохранила свежий цвет лица и ямочки на щеках. Только одна-единственная белая прядь в густых золотисто-русых волосах выдавала ее тайную рану.
Вместе с лампой старушка Мари принесла и кофе. Роза считала, что гостю необходимо подкрепиться. После первой чашки она тут же налила ему вторую, затем спросила:
– Вы ездили в Эскарбосвиль? Адам и молодой Ронделер неразлучны, может, он у него?
– Я тоже так думал и в первую очередь направился туда. Но никто его не видел. Ни Жюльен, ни аббат Ландье. Аббат их учитель, и мой сын буквально восхищен им.
– Вы разве не разделяете его мнения? По-моему, аббат очень знающий человек.
– Нисколько в этом не сомневаюсь, только вот... как бы вам объяснить... Адам обязан аббату своей страстью к латыни, греческому, естественным наукам, и вдруг теперь они занялись археологией. Вчера вечером Адам вернулся с головы до ног в грязи и необыкновенно возбужденный...
– Другими словами – он был счастлив?
– Даже чересчур. Мы сидели за столом, и если бы я его не остановил, нам пришлось бы выслушать целую лекцию. А потом он увидел Артура... Дальнейшее вам известно.
Оба замолчали. Роза с отсутствующим видом помешивала в чашке ложечкой. Немного помедлив, вздохнула и спросила:
– Каков он?
– Артур? Если бы не бегство Адама, я бы обязательно привел его к вам, и вы сами смогли на него посмотреть, но теперь...
– Держу пари, он похож на вас...
– Вы, случайно, не ясновидящая? Он действительно похож на меня. Даже слишком! Думаю, именно этого Адам и не смог вынести.
– Жаль, что невозможно было выдать его за кузена. Пусть это не очень мудро, но помогло бы сохранить мир в доме.
– Но тогда бы Артур этого не вынес! Вы хотите, чтобы ребенок, презираемый собственными бабушкой и братом, согласился к тому же жить инкогнито, с маской на лице? Я знал, что столкнусь с трудностями. Но ждал их скорее от Элизабет. И вот вечно витающий в облаках Адам спускается на землю только для того, чтобы поднять бунт!
– Что вы собираетесь делать?
– Найти его, конечно, но, что делать дальше, признаться, не представляю. В данный момент я задаюсь лишь одним вопросом: где его искать? Если Адама нет ни у Ронделеров, ни у вас...
Розу чрезвычайно тронул надтреснутый голос Гийома. Она придвинула свой стул поближе, положила ладонь на его руку и почувствовала, как та слегка дрожит.
– Вас снедает тревога, Гийом, иначе вы не опустили бы руки так скоро. Есть тысячи мест, где ребенок может спрятаться. Он знает эту местность как свои пять пальцев.
– Думаете, он прячется? А если он убежал куда-нибудь далеко?
– Каким образом? Морем? Но он его смертельно боится. Да и куда ему ехать? Кроме здешних жителей, он знает только месье Ингу, своего крестного, и мою кузину Флору, свою крестную. Но я не представляю, как бы он решился отправиться в Париж без денег и без коня. Да и в Шербург он вряд ли пойдет, Жозефа Ингу там наверняка нет... Вы предупредили жандармов?
– Да. И еще послал Дагэ в Сен-Васт известить власти и предупредить доктора Аннеброна, они прочешут побережье.
Гийом поднялся и подошел к двери, ведущей в сад, его привлек стук копыт скачущей галопом лошади.
– Вы правы, Жозеф не в Шербурге, – сказал он Розе. – Вон он, подъезжает по главной аллее.
Роза вскочила:
– Он здесь?
– Если это не он, то его двойник.
Действительно, возле парадного подъезда замка с лошади в буквальном смысле свалился шербурский адвокат. Но в каком виде! Чумазый, в заляпанном грязью костюме от лучшего лондонского портного...
– Бог мой! У него ужасный вид! – воскликнула Роза взволнованно. – У Бугенвилей явно что-то произошло.
Они с Гийомом поспешили навстречу путнику, которому невысокий крестьянин помогал подняться с земли. При ближайшем рассмотрении они обнаружили, что у Ингу покрасневшие глаза и искаженные черты лица.
Долгие годы странные узы, вроде бы тончайшие и вместе с тем очень крепкие, связывали Жозефа с адмиралом и особенно с его юной женой Флорой де Монтандр, кузиной Розы. Это походило на куртуазную любовь, которую рыцари Средневековья дарили даме своего сердца.
В тот день, когда он впервые увидел золотистые волосы, фигурку нимфы и небесно-голубые глаза мадам де Бугенвиль, Жозеф, богатый и ленивый адвокат и убежденный холостяк, решил посвятить ей свою жизнь. Ловко лавируя между ролями дамского угодника и друга семьи, он нашел все же место возле четы Бугенвилей, не позволяя при этом себе ни малейшей надежды. Флора, и он знал это, обожала своего мужа, хотя тот был гораздо старше ее, и в те долгие дни, пока она жила в замке де Суисн в Иль-де-Франсе или в Бекетьере в Котантене, адвокат ни разу не признался молодой женщине в своей страсти, понимая, что любимая не могла ответить ему взаимностью. Более того, он не сомневался, что она выставит его за дверь при первом же неуместном слове. И вот между двумя партиями в шахматы с великим навигатором он сопровождал Флору на верховых прогулках по обширным розовым плантациям или в ее благотворительных поездках по деревням. А иногда помогал перематывать шерсть, счастливый от одной ее улыбки, одного ласкового взгляда прекрасных любимых глаз.
Дети Флоры любили его, считая старым дядюшкой, хотя он был гораздо моложе их отца. Дело в том, что лет с двадцати Жозеф Ингу выглядел рано постаревшим мужчиной: необычайно подвижное лицо рано покрылось сетью морщин, белый парик давно вышел из моды, но он упорно продолжал носить его, так как это позволяло брить голову и не задумываться, как уложить чрезвычайно непослушные волосы. В результате в течение многих лет он выглядел одинаково, что теперь, в преддверии пятидесяти, было вовсе немаловажно.
Этим утром Ингу выглядел совершенно лишившимся сил. Он почти упал в руки Тремэна и едва смог запечатлеть на запястье Розы почтительный, но невнятный поцелуй.
– Мадам, – выдохнул он наконец, – я прибыл за вами. У вашей кузины большое горе, и она просит вас приехать. Флора крайне нуждается в вашей заботе...
– Боже мой! – воскликнула мадам де Варанвиль, думая, что догадывается, в чем дело. – Ее супруг не...
– Нет. Благодаря Господу наш друг Бугенвиль вполне здоров, но для него это тоже жестокий удар. Речь идет об их втором сыне, Армане...
И адвокат рассказал о драме, произошедшей в замке де Суисн. Несколько дней назад тело шестнадцатилетнего подростка обнаружили в пруду имения, но никто точно не знал, что случилось. По официальной версии, Арман потерял равновесие во время рыбалки и упал в воду. В пруду действительно плавала небольшая лодчонка.
– Но Бугенвили подозревают, что дело, быть может, в несчастной любви. – Обычно холодные глаза Жозефа наполнились слезами.
Роза вскрикнула от ужаса и боли:
– Этот ребенок сам... Нет! Невозможно!
– К несчастью, эта версия вполне вероятна, и мадам де Бугенвиль буквально убита горем. Отчаяние доводит ее почти до безумия, и муж не знает, как ее успокоить. Он не перестает повторять, что это несчастный случай, запретил кому бы то ни было в доме говорить об обратном. Арман – жертва несчастного случая, и точка.
Это утверждение позволило похоронить его по-христиански: тело утопленника осталось в Суисне, а сердце в небольшой урне захоронили на древнем кладбище Святого Петра на Монмартре в семейном склепе Бугенвилей, кладбище было вновь открыто в прошлом году
type="note" l:href="#fn6">[6]
.
– Мадам де Бугенвиль, – вздохнув, закончил свой рассказ адвокат, – нуждается в женской поддержке. Вокруг нее одни мужчины! Из-за погоды сейчас, конечно, не самое приятное время для путешествий, но приближается Рождество, и адмирал по-настоящему обеспокоен. Армана больше нет в живых, как-то мадам де Бугенвиль переживет Рождество без него...
– Первое Рождество под звон колоколов спустя столько лет, – задумчиво сказала Роза. – Этот Бонапарт, подписав Конкордат с Римом, вернул нам священников и колокола. И теперь они будут звонить отходную по этому ребенку? Вы правы, моя бедная Флора так любила этот праздник. Вы правильно сделали, что приехали за мной. Я постараюсь послезавтра же выехать дилижансом в Париж. А вы за эти два дня немного отдохнете, ведь вы поедете со мной?
– Конечно... Я не очень навязчив?
– Разумно ли это? – вмешался Гийом. – А как вы поступите со своими домашними? Не хотите ли поручить мне приглядеть за вашими дочерьми?
– У вас и своих проблем достаточно. Спасибо, Гийом, я отправлю их в Шантелу. Моя тетя их обожает и будет рада принять. А Фелисьен прекрасно справится с хозяйством без меня.
Роза была уже мысленно поглощена предотъездными хлопотами, и Гийом решил оставить ее в покое. Сердце Розы, преисполненное любви, торопилось излить ее всю, до дна, на несчастную кузину Флору, безутешную мать. Вероятно, она подумала и о том, что в Париже сможет прижать к груди и обнять сына, своего Александра, но в этом Роза вряд ли призналась бы, наверняка сочтя, что при подобных обстоятельствах материнский эгоизм неуместен. Мадам де Варанвиль гордилась своим сыном, во-первых, потому, что он был очарователен, а во-вторых, потому, что обладал светлой головой, способностями и желанием учиться. Как и у любого ребенка из знатной семьи, у Александра сначала был домашний учитель, месье Эрбе, но ему было всего лишь двадцать пять лет и его призвали в армию. Во времена Террора детям мадам де Варанвиль помогала в учебе бывшая монахиня-бенедиктинка из аббатства Девы-Марии-Заступницы в Валони. Звали ее Мари-Габриэль де Манвиль, и была она крестницей мадам де Шантелу. В 1792 году аббатство разогнали, и Мари-Габриэль нашла приют в Варанвиле. Она была прекрасно образована и без труда заменила месье Эрбе, занялась она и обучением двух дочерей Розы: Виктории и Амелии.
А Александр уже год жил в Париже у мадам де Бароден, сестры Бугенвиля, вместе со старшим сыном адмирала Гиацинтом. Адмирал узнал о необыкновенных способностях племянника и уговорил Розу отправить его в Париж. Благодаря своему положению в научном мире и своим связям – он был членом Академии наук с 26 февраля 1795 года – Бугенвиль устроил сначала сына, а затем молодого Варанвиля в только что открывшуюся Политехническую школу, учрежденную Конвентом в 1794 году по настоянию Монжа и Карно
type="note" l:href="#fn7">[7]
под названием «Центральная школа общественных работ» и переименованную на следующий год в Политехническую. Занятия проходили в особняке де Лассэ, неподалеку от Бурбонского дворца
type="note" l:href="#fn8">[8]
.
Пока Гийом Тремэн с тяжелым сердцем возвращался в Тринадцать Ветров в надежде узнать новости о сыне, Роза поручила Мари Гоэль позаботиться об адвокате, а сама отправилась на поиски дочерей. Она нашла их в обществе Мари-Габриэль в комнате для занятий, оборудованной на втором этаже в восьмиугольной башенке, куда вела каменная винтовая лестница.
Девочки писали под диктовку. Перья скрипели по бумаге, бывшая монахиня тихо и четко читала текст из «Характеров» Ла Брюйера:
«Вообразите усердие ребенка, который строит карточный домик или пытается поймать бабочку, – это усилие Теодота ради никчемного дела, которое не стоит, чтобы ради него шевелили и пальцем...»
Девочки старательно писали, высунув розовые язычки, на мать, которая как можно осторожнее вошла в комнату, они даже не взглянули. Мари-Габриэль со всей строгостью относилась к выполнению школьной программы, во-первых, и почитала известных авторов, во-вторых. Поэтому Роза терпеливо ждала, стоя за спинами дочерей, любовалась ими и мысленно сравнивала их со старшим братом. И в очередной раз удивлялась их несходству...
Пятнадцатилетний Александр с короткими блестящими и волнистыми черными волосами походил на юного греческого бога. В одиннадцатилетней Виктории проглядывали черты ее предков-викингов: светлые шелковистые волосы были абсолютно прямыми и не поддавались никакой завивке, глаза цветом напоминали незрелый орех. У младшей, Амелии, были маленькое треугольное личико и широко расставленные зеленые глаза, и вся она походила на котенка. Русые непослушные волосы не желали поддаваться никаким расческам, и Амелия издавала жуткие вопли, как только приходило время причесываться. Девочка явно тяготела к вольной жизни, любила бродить по лесам и полям, лазать по деревьям. Мать не чаяла души в обеих, видя в них соль земли и небесный свет. Смерть их отца только усилила это чувство.
Окончив диктовку, сестра Мари-Габриэль улыбчиво взглянула на Розу.
– Спасибо, что понимаете меня и не стали прерывать урок. Вы что-то хотели нам сообщить?
– Да, но не хотелось прерывать речь месье де Ла Брюйера... Ну так вот: я должна отправиться в Суисн к моей кузине Флоре, она понесла тяжелую утрату.
– Она потеряла кого-то? – спросила Виктория.
– Да... Знаю, вам будет тяжело, но скрывать от вас это известие бесполезно: ваш кузен Арман стал жертвой несчастного случая.
Раздались горестные вздохи, затем обе девочки заплакали. Виктория, более хладнокровная, чем сестра, и уже научившаяся более или менее владеть собой, спросила:
– То есть вы отправите нас в Шантелу, мама?
– Да, дорогая, и я пришла спросить сестру Мари-Габриэль, не согласится ли она сопровождать вас. Надеюсь, вас это не затруднит? Вы ведь любите Шантелу...
Они все любили Шантелу. Виктория всегда тяжело переживала расставание с матерью, но перспектива провести две-три недели в обществе самой очаровательной из воспитательниц согрела ее сердечко. В Шантелу даже сестра Мари-Габриэль становилась более покладистой, чуть-чуть «отпускала вожжи». Пожилая дама, как никто, умела отвлечь ее от своих обязанностей, и они обе пускались в воспоминания о прошлом, которые их очень сближали. Мадам де Шантелу и бывшая монахиня-бенедиктинка – она собиралась незамедлительно вернуться в монастырь, как только его вновь откроют, – выпивали огромное количество чашек шоколада и кофе, предавались воспоминаниям, обменивались последними новостями. Пожилая дама напрочь забывала падать в обморок всякий раз, когда речь заходила о чем-то ужасном, – жестокие времена Террора помогли ей почти избавиться от этой мании. Терять сознание из-за разбитой вазы – ну что ж, дело хозяйское! – но валиться на ковер, когда дурно пахнущий мужлан рыщет по дому, опустошает погреба да еще грозит отправить вас в тюрьму за сопротивление, – нет, в этом случае необходимо стоять насмерть, смотря врагу прямо в глаза.
Виктория, едва сдерживая ликование, чтобы соблюсти приличия, удалилась вслед за гувернанткой, чтобы немедленно заняться подготовкой к отъезду. А Амелия терзалась сомнениями. Что же ей теперь делать? Как выйти из создавшегося положения? Рано утром прибежал ее друг Адам, и она спрятала его на заброшенной голубятне Варанвиля. Ведь он рассчитывает на ее помощь.
С годами между самой юной из Варанвилей и будущим хозяином Тринадцати Ветров установились заговорщицкие отношения. В них, естественно, не было и намека на влюбленность, не то что отношения Александра и Элизабет. Об этих двух и сказать-то было трудно, то ли они обожают друг друга, то ли ненавидят – так яростны были их ссоры и примирения. Своевольная, властная Элизабет – Амелия охотно признавалась, что не очень ее любит, – всегда считала, что Александр должен стать неким подобием рыцаря из древних легенд, вечным слугой дамы своего сердца. А Александр насмехался над ее притязаниями, хотя иногда, случалось, отдавал им должное.
Как бы там ни было, они сильно привязались друг к другу, и когда юноша покинул родной дом и уехал в Париж, Элизабет сказалась больной– впрочем, начисто отвергла попытки доктора Аннеброна осмотреть ее– и два дня не выходила из своей комнаты. А когда вышла, то все свободное время стала проводить в конюшне, там как раз родился жеребеночек. Она все же согласилась взять у Клеманс пузырек с васильковой водой, та прошептала ей на ухо:
– Попробуйте это средство, хотя, мне кажется, нужно проконсультироваться у доктора, мадемуазель Элизабет. Болезнь, от которой покраснели ваши глаза, может все-таки иметь отношение к медицине. И если это будет продолжаться...
– Не будет.
И действительно, вскоре глаза ее вновь приобрели прежний цвет.
Между Амелией и Адамом не было таких бурных чувств. Они оба были спокойными, склонными к созерцанию, в сезон могли часами ловить креветок или молча наблюдать, как ходит в прозрачной воде форель или крутятся мельничные колеса. Им случалось серьезно спорить, сидя на дереве на одной ветке, о структуре гнезда или о развитии птенцов. Девчушку, правда, в отличие от ее старшего друга не привлекали ужи, медяницы и прочие ползающие твари, исключение, пожалуй, составляли зеленые ящерки.
– Однажды, – сказала она как-то раз, – ты ошибешься и подберешь гадюку...
Адам в ответ улыбался всезнающей улыбкой. Амелия не настаивала. Она с величайшим почтением относилась к своему другу, причем не только потому, что он был на два года старше. Дело вовсе не в этом! Но он знал латынь, а еще лучше греческий! Амелия умилялась, когда он пером или карандашом чертил незнакомые буквы, они казались ей странными криптограммами. Она была уверена, что Адам станет однажды великим ученым, просвещеннейшим человеком своего времени.
Этим утром она отправилась к реке мимо старой голубятни. Кто-то тихо окликнул ее, и девочка слегка испугалась. Пристально вглядевшись в приоткрытую, тронутую древесным червем дверь, она увидела Адама, осмотрелась, дабы убедиться, что никто их не видит, и шмыгнула в заброшенную голубятню.
– Что ты здесь делаешь так рано? – спросила она, увидев узелок с вещами рядом с камнем, на котором он сидел. И тут же добавила, показывая на вещи: – А это что такое? Ты куда-нибудь уезжаешь?
– В общем-то да. Но не хотелось уезжать, не попрощавшись с тобой. Понимаешь... мы же с тобой друзья, не хочу, чтобы ты волновалась. Только обещай, что никому ничего не скажешь.
Амелии вдруг стало не по себе. Он уезжает? Но почему, но куда?
Девочка поняла, что, сама того не заметив, размышляет вслух, потому что Адам ответил:
– Мой отец вчера вернулся из Англии. И привез с собой мальчика... сына той женщины, которая была при смерти...
– Ну, очевидно, она все же умерла. А почему он забрал мальчика с собой?
– Потому что это и его сын! – Адам даже покраснел от охватившей его ярости.
– Но ты же знал о его существовании, твой отец перед отъездом обо всем рассказал Элизабет, а она – тебе. Моя мама тоже в курсе...
– Ну конечно, знал, но и представить не мог, что он вернется вместе с этим Артуром! – воскликнул Адам. – У этого... самозванца... там есть семья! Отец не собирался привозить его к нам!
– Потише! – попросила Амелия. – Если ты будешь орать, как осел, все услышат! А что думает по этому поводу Элизабет?
– А ничего! У нее такой вид, будто все так и должно быть. Я припозднился вчера вечером, все уже сидели за столом. Посмотрела бы ты! Можно подумать, этот парень всегда там сидел. Но самое ужасное... он похож на отца... даже больше, чем я.
И гнев, и горечь, и рыдания – всего было понемножку в голосе Адама.
– Ты... не можешь понять... что я почувствовал, когда-когда увидел... его... этого парня за столом... Он сидел как будто у себя дома! И смотрел на меня... этот вор!.. как будто смеялся надо мной. Я... я не мог этого вынести...
Амелия села рядом с другом, вынула из кармана фартучка не очень чистый носовой платочек и принялась вытирать ему слезы. Горе Адама тронуло ее. Впервые она видела, как он плачет, и в ее сердечке взошли ростки злобы на Гийома.
– И что ты сделал?
– Я... я вышел из-за стола и... закрылся в своей комнате.
– И никто к тебе не пришел?
– Да нет, отец подходил, но я ему даже не ответил. Потом... постучала Элизабет. Я попросил, чтобы меня оставили в покое...
– А как же тебе удалось убежать? Тебя кто-нибудь видел?
– Дело было ночью. Я привязал простыни к окну и спустился.
– И прибежал сюда?
– Ну, конечно. Я же сказал: я хотел тебя видеть...
– А почему ты не побежал прямиком в Эскарбосвиль? Разве Жюльен де Ронделер больше не твой лучший друг?
– Да нет, конечно же, лучший. И искать меня в первую очередь будут там. Да еще этот аббат. От него ничего не спрячешь, да и Жюльен пальцем не пошевельнет без его одобрения. Они быстренько отправили бы меня обратно домой. А я не хочу...
Амелия растерялась. Ее поразила суровая решимость обычно спокойного и любезного мальчика. Ей даже показалось, что за одну ночь Адам повзрослел на несколько лет. Но он же совершает величайшую глупость! А не попробовать ли ей его уговорить?
– И куда ты собрался?
– Я долго думал об этом ночью, складывая вещи. Лучше всего отправиться к крестной. Она меня очень любит и, мне кажется, поймет, почему я сбежал.
– Тетя Флора? – удивленно воскликнула девочка. – Что за мысль! Ты же знаешь, что в это время ее никогда не бывает в Бекетьере.
– Конечно. Она сейчас в замке неподалеку от Парижа. Только не знаю точно, где. Это еще одна причина, по которой я пришел к тебе: ты должна дать мне ее адрес.
– Ты никогда ей не писал?
– Писал, но отдавал письма отцу, и он отправлял мое вместе со своим.
Амелия чувствовала себя не в своей тарелке. Ей очень хотелось помочь Адаму, но девочка спрашивала себя, не потерял ли он с горя рассудок. Она напомнила другу, что Париж далеко, несколько суток езды на дилижансе, что, в конце концов, на дорогу необходимы деньги.
– Деньги есть. Я захватил все свои сбережения.
Адам вытащил из кармана шелковый зеленый кошелечек с пятью луидорами. Чтобы дети знали цену деньгам, Гийом на каждый день рождения, начиная с семи лет, торжественно вручал им по луидору, сопровождая подарок небольшой наставительной речью.
Глаза Амелии широко открылись от изумления. У Варанвилей дети не получали столь щедрых подарков, хотя Розе удалось во время Революции сохранить часть состояния. Исключение составлял старший сын Александр. У девочек изредка водились мелкие деньги, но в основном в качестве подарков они получали безделушки или неброские украшения. Девочка восхищенно и без всякой зависти разглядывала богатство кошелька, при этом она еще больше встревожилась:
– Ни в коем случае никому его не показывай, а то украдут. Мама говорит, что разбойников становится все больше.– Не беспокойся, я буду внимательным. А ты, пожалуйста, раздобудь хоть какие-нибудь сведения, как мне найти крестную. И... принеси, если сможешь, что-нибудь поесть. Мне кажется, я никогда не был так голоден.
– Еще бы, ты даже не поужинал как следует. Пойду попытаюсь принести тебе поесть. Главное – сиди тихо, не высовывайся.
Уже стоя на пороге, Амелия повернулась.
– У меня такое впечатление, что ты собрался в дальнюю дорогу ни за чем. Тетя Флора тебя, конечно, любит, но ведь есть еще ее муж, а он – друг твоего отца... Он все равно отошлет тебя обратно домой.
– Не думаю. Крестная вертит месье де Бугенвилем, как хочет. Я ей объясню, что мечтаю поступить в высшую школу, как твой брат, и стать ученым. Уверен, она поможет. А потом, когда я буду много знать, я уеду в далекую страну...
– И мы никогда не увидимся? – Девочка была готова разреветься. – И тебе все равно?!
Адам быстро поднялся и обнял ее:
– Да нет, глупышка! Мне тоже тяжело расставаться с тобой. Когда я вырасту, мы поженимся, и ты поедешь со мной.
Амелия успокоилась, поцеловала Адама, выскользнула из старой голубятни и направилась к дому. Добыть еду для Адама было не сложно. Погреб, где хранились фрукты и молоко, никогда не запирался. Не составляло труда и раздобыть на кухне кусок хлеба. Можно было либо удостовериться, что рядом никого нет, либо притвориться голодной.
Амелии сопутствовала удача. На кухне никого не оказалось. Не задумываясь, где может быть Мари Гоэль, девочка отрезала здоровенный ломоть хлеба, немного поколебалась, глядя на полки, где кухарка хранила варенье – оно было гордостью Мари и ее величайшим секретом. А что, если она считает горшочки? Но их было так много, и Амелия решила, что если их чуть-чуть сдвинуть, то кухарка ничего и не заметит. А Адам так любит варенье! Из-за друга можно рискнуть. Это будет ему прощальным подарком, хотя слово «прощание» не очень нравилось девочке.
В погребе Амелия сложила в корзинку все, что стащила на кухне, добавила два больших яблока и две зимние груши. В молочной ей удалось раздобыть небольшую головку сыра и крынку с молоком. С учащенно бьющимся сердцем – ей все-таки было страшно – она отнесла свою добычу обитателю голубятни. При этом она не встретила ни единой живой души и успокоилась, девочке даже показалось, что она совершила богоугодное деяние.
Адам накинулся на еду, как голодный волк. Амелия молча смотрела, как он ест, затем, когда он добрался до яблока, спросила:
– А как ты собираешься попасть на дилижанс? До Валони далеко...
– Я все продумал. Конечно, далеко, а вот Сен-Пьер-Эглиз всего в каких-то двух лье отсюда, и дорога туда легкая. Сегодня днем я буду отдыхать, в путь отправлюсь ночью. Утром я заберусь в какую-нибудь повозку с капустой, доберусь до Шербурга, а там уж сяду в дилижанс. Я знаю, что один отправляется послезавтра. Видишь, как все просто! Теперь я посплю, а ты займись адресом.
Объевшийся Адам с трудом держался на ногах. Волнуясь все больше и больше, Амелия не стала его дальше расспрашивать и торопливо вернулась назад. К тому же сестра Мари-Габриэль уже несколько раз звала ее. Девочка успокаивала себя тем, что Адам не уйдет, пока не узнает адреса крестной. У нее было время передохнуть и осмыслить случившееся.
Но тревога вновь вернулась, когда спустя два часа она увидела, как к замку подъехал месье Тремэн и спросил ее мать. Амелию буквально раздирали два желания – подслушать у двери и убежать сломя голову. Последнее, впрочем, было бы величайшей глупостью. Но выбора у нее не оказалось, наступило время занятий.
О том, что произошло во время письма под диктовку, вам уже известно.
Оставив сестру и бывшую монахиню заниматься сборами в дорогу, Амелия принялась размышлять, что же ей делать. Мысль ничего не говорить Адаму и дать ему возможность сесть в дилижанс – если он до него доберется! – была невероятно соблазнительной. Лучше и мечтать не о чем! Амелия была уверена, что, если мадам де Варанвиль столкнется в дилижансе нос к носу с Адамом, ее реакция наверняка будет однозначной.
Да, заманчиво... только не совсем порядочно по отношению к другу. А вдруг Адам никогда ее не простит? Это было бы слишком ужасно. И Амелия решила, что лучше все же его предупредить. Вдруг Адам не успеет на дилижанс, сядет на другой и попадет к Бугенвилям в самый неподходящий момент. В доме такое несчастье, его никто и слушать не будет.
Адам сначала ей не поверил.
– Ты уверена, что не выдумала всю эту историю? – надуто переспросил он.
– Выдумать смерть Армана? Ох, Адам! – воскликнула Амелия оскорбленно. – Как ты можешь такое говорить? Впрочем, если не веришь... вот он, твой адрес, – добавила она, передавая мальчику записку. Раздобыть адрес не составило никакого труда, Амелия просто спросила его у матери под предлогом того, что будет писать ей письма.
Адам с недовольной физиономией засунул листочек в карман. Новость его явно обеспокоила. И не столько сама смерти – он почти не знал молодых Бугенвилей, – сколько обстоятельства, которые ей сопутствовали.
Амелия тоже молчала. Усевшись на камень, Адам рассеянно жевал второе яблоко. Наконец девочка не выдержала:
– Ты не думаешь, что лучше все же вернуться? В Тринадцати Ветрах все вверх дном из-за тебя.
Взгляд, которым Адам одарил ее, необычайно походил на взгляд его отца в момент гнева: жгучий, с дикими искорками.
– Тем лучше! Я хочу, чтобы отец понял, что натворил. Я решил и отступать не намерен: если у него есть другой сын, во мне он больше не нуждается.
– Может быть, ты поговоришь с моей мамой? Она такая добрая и понятливая. И наверняка найдет способ все уладить.
– Способ этот не трудно вообразить – она отведет меня домой. Нет, не буду я с ней говорить. Она слишком любит моего отца, а он ее... А ты... ты сейчас поклянешься и никому не скажешь, что видела меня, – добавил он, охваченный вновь вспыхнувшей подозрительностью.
– Поклясться? Но зачем, Адам? Разве ты не доверяешь мне?
– Доверяю, но ты тоже очень добрая. Ты способна обо всем рассказать, чтобы оказать мне услугу, в которой я вовсе не нуждаюсь. Поклянись! Так мне будет спокойнее.
Пришлось Амелии пройти и через это.
– Что будешь делать? – спросила она, справившись с эмоциями, вызванными торжественным моментом: Адам, в свою очередь, поклялся вернуться за ней и взять замуж.
– Не знаю. Нужно подумать. Кстати, ты когда уезжаешь?
– Завтра утром. Мама отвезет нас в Шантелу, а затем поедет в Валонь. Ну ладно... я тебя покидаю, вернусь вечером, перед сном. Попытаюсь принести тебе поесть.
– Очень мило с твоей стороны...
– Надеюсь, что... за это время ты передумаешь. Прощу тебя, Адам, не будь глупцом! Ведь гораздо проще самому попросить отца, чтобы он отправил тебя в школу.
Девочка поцеловала его в обе щеки, затем с тяжелым сердцем убежала. Как жаль, что даже их дружба не в силах удержать его. Но если к крестной ехать нельзя, куда же еще ему деваться?
Впрочем, Адам также не представлял, где искать убежище. И все же, когда девочка вечером вернулась после очередного визита в погреб, в голубятне никого не было. Только на полу валялись огрызки двух яблок и груши...
В эту ночь Амелия никак не могла уснуть. С моря задул порывистый ветер, ведрами выплескивая соленую воду на погрузившийся в дремоту мир. Свернувшись клубочком на широкой кровати, которую она делила с Викторией, Амелия изо всех сил старалась заглушить рыдания. За окном завывала буря, ломая ветви деревьев. Девочка с ужасом представляла, как Адам борется с непогодой, надвинув капюшон на самые глаза и сжимая в руке узелок. Он наверняка уже промок, несмотря на теплую одежду и широкий плащ. А если он заблудился? А если повстречал каких-нибудь негодяев?
Боже, и почему она не сказала ему о разбойниках, о которых утром Фелисьен Гоэль говорил Мари? Что будет с ним, если он попадется им в руки? Эта мысль показалась девочке такой страшной, что она стала перебирать в уме молитвы к Деве Марии-заступнице, но, как всегда бывает в состоянии полного смятения, не нашла ни одной подходящей и вынуждена была импровизировать.
– Что случилось? – пробормотала ее сестра сквозь сон. – Ты не заболела?
– Нет... Я переживаю из-за Адама Тремэна. И зачем только он убежал из дому? А тут еще эта кошмарная погода!
– Да он просто маленький глупец! Я понимаю, что приезд этого мальчика не доставил ему удовольствия. Но из-за этого убегать?! Более чем глупо!
Виктория на ощупь провела рукой по лицу сестры, поняла, что та вся в слезах, и смягчилась:
– Ну же, малыш, не переживай ты так. По этой погоде он быстро потеряет страсть к приключениям. Они ведь совсем не в его духе.
Виктория дружески обняла сестру, прижала к себе.
– Брось переживать и спи! Наступит утро, и мы, может быть, узнаем хорошие новости.
Сестра вновь заснула, а Амелия послушно закрыла глаза, но так и не смогла погрузиться в спасительное забытье. Обещание молчать, вырванное у нее Адамом, давило на желудок, как будто она объелась пирогом с вареньем и яблоками. Ее даже слегка подташнивало. Как хорошо было бы обо всем рассказать маме.
В Тринадцати Ветрах тоже не спали. Заперевшись в библиотеке, Гийом всю ночь ходил по ней кругами, перебирая в памяти случившееся, пытаясь понять, был ли прав, исполнив предсмертную волю любимой. Мысль о том, что Адам бродит где-то в ночи среди бури, была невыносима. Тревожили и поразительные, касающиеся детей открытия, которые он сделал за последние два дня. Элизабет напускала на себя веселость, но это ассоциировалось у него с неприятными воспоминаниями. Он вновь видел, как за столом у Меснильдо сидит человек, одетый в костюм из тафты вишневого цвета, у него лорнет на черной ленте, в глазах темный огонь, пальцами человек перебирает золотые монеты – это Рауль де Нервиль, проклятый убийца, но, увы, и дедушка его детей. Не его ли хохочущий призрак вселился вдруг в спокойного, погруженного в себя Адама и толкнул его на несвойственный его характеру бунт? В последние восемь лет Тремэн как-то успокоился и перестал тревожиться из-за опасной наследственности. Он надеялся, что кровь, пролитая Агнес за благородное дело, смоет печать позора с их детей. И вот за один-единственный день он обнаружил у Элизабет целых два симптома: во-первых, игра, во-вторых, книга, которую она во что бы то ни стало хотела раздобыть. У Гийома волосы встали дыбом на голове, когда он узнал, что речь идет об «Опасных связях», этом аморальном литературном шедевре.
Его не впервые тревожила дружба дочери с юной Каролиной де Сюрвиль. Сюрвили, склонные вести светский образ жизни, три четверти года проводили в Париже, их дети пользовались большой свободой, и это привлекало к ним сверстников. Не лучше ли свести к минимуму общение с виконтом и его семьей, когда они приезжают на лето в Фонтенэ?
Остается Адам... Гийом и вообразить не мог, что у него могут возникнуть с мальчиком какие-нибудь проблемы. Что творится в его голове? В эту ночь Тремэн, не отличающийся глубокой верой, просил Бога вернуть ему сына. Пусть мальчик поймет, что никто не отнимает у него отцовской любви, даже сын Мари-Дус.
Элизабет, лежа в постели, тоже лихорадочно молилась. Она обычно любила ветер, но сегодня была слишком напугана, и даже слезы не принесли разрядки. Но ее мысли сильно отличались от мыслей отца. Она тревожилась о младшем брате, кому изо всех сил пыталась заменить исчезнувшую мать, и о том другом сироте, странном и таинственном, окутанном драматичной легендой о королях. Луи-Шарль!.. Всего несколько недель укрывался он в Тринадцати Ветрах, но Элизабет никак не могла его забыть. Она хранила воспоминания о нем в своем сердце и в памяти и молила Бога дать ей возможность увидеть его еще раз, хотя бы один раз.
Возможно ли это? Странствующий принц ушел в море, а оно не давало ответа, где он, что с ним...
Одна-единственная новость о нем облетела Францию, но Элизабет отказывалась в нее верить: в 1795 году газеты сообщили, что «дитя Тампля» умер. Девушка только улыбнулась про себя: не зря же ее друг рассказал ей, что его подменили другим мальчиком – незаконнорожденным сыном принца Монако. Этого-то ребенка наверняка и похоронили. Гийом разделял ее точку зрения. А теперь пропал куда-то Адам, и они вновь будут задаваться вопросом: где он, где его искать?
Тем не менее Элизабет была готова полюбить этого прибывшего из Англии Артура, хотя сегодня это было труднее, чем вчера. Целый день ей пришлось заниматься им и его наставником, а хотелось помогать отцу в поисках Адама. Но разве могла она оставить их на попечение Клеманс, Лизетты, Белины или Потантена, который с помощью старых костылей Тремэна таскался из комнаты в комнату?
Обед оказался тяжелым испытанием. Как и накануне, она сидела за столом вместе с Артуром и месье Брентом. Но на сей раз в столовой царила торжественная холодная атмосфера. У девушки не хватало смелости нарушить молчание. Артур не раскрывал рта, уставившись в тарелку. Бог знает, какие мрачные мысли витали в его голове. И только когда все вышли из-за стола, он сказал Элизабет:
– Бесподобная идея привезти меня сюда, не так ли? Но, кажется, ваш отец слушает только то, что хочет услышать!
С этими словами он почти бегом выскочил из комнаты, и до вечера его никто не видел, а удрученная Элизабет даже не попыталась узнать, что он делает.


Глава V
«МАРИ-ФРАНСУАЗА»


Тем временем Адам вовсе не мок под дождем.
Вопреки тому, что воображали себе его отец, сестра, маленькая подружка и все, кто его любил, мальчуган с первыми порывами ветра поторопился найти себе убежище. Он прекрасно знал эти места и сразу догадался, что принесет с собой этот ветер. Знал он и то, что непогода будет бушевать минимум до утра. А бегать по дорогам под проливным дождем – значит измотаться и, что еще хуже, заболеть...
Перед тем как покинуть Варанвиль, беглец, как и обещал маленькой Амелии, дал себе время как следует поразмыслить. Нет, ехать в Париж – безумие! Даже допустив, что мадам де Бугенвиль встанет на его защиту – а в этом он не был до конца уверен, – он все равно рано или поздно попадет в зависимость от отца: ведь кому-то придется платить за учебу в той школе, куда он якобы собирается поступить, не имея в действительности на то никакого желания! Уж во всяком случае, не в ту, где учится Александр. Политехническая школа его совершенно не привлекала. Он не был силен в математике. Его интересовали естественные науки, цветы, растения, животные, камни, все, что происходит на земле и под землей. Он даже разглядел знак судьбы в том, что катастрофа в доме крестной поставила барьер на пути его планов. Только куда же теперь ему податься?
И вдруг одно воспоминание пробилось сквозь туман, который, казалось, плотной пеленой окутал все вокруг. Он вспомнил один завтрак в Тринадцати Ветрах, который случился несколько лет назад. Гийом принимал капитана «Элизабет», только что поистине благодаря чуду вернувшегося с Мартиники, где он сумел ускользнуть от английского флота. Второй корабль под флагом Тремэна – «Агнес» – оказался менее удачливым и затонул, унеся с собой в пучину несколько человеческих жизней. Это известие стало для Гийома особенно тяжким ударом. Но финансовый урон с лихвой компенсировал капитан Лекюйе, вернувшийся с полными трюмами, ускользнув не только от британских пушек, но и от пиратов всех мастей, которыми буквально кишела Атлантика.
Лекюйе был не только превосходным моряком, но и поэтом, чьей страстью были флора и фауна далеких стран, где бросал якорь его корабль. Капитан обожал Мартинику и говорил о ней со всеубеждающей нежностью:
– У меня нет иной семьи, кроме моря, месье Тремэн. Но когда я стану слишком стар, чтобы держать штурвал, я хотел бы вернуться туда и поселиться в домике над бухтой Форта-Рояль – это одно из самых замечательных мест в мире. Надеюсь, что к тому времени нам удастся прогнать оттуда проклятых англичан.
У капитана не было семьи, но зато на острове его ждала подруга, которая давала ему все, что требуется человеку с простыми вкусами. Она кормила его огромными креветками, которые водились в прибрежных водах, прекрасной рыбой, больше походившей на произведения искусства, громадными земляными крабами, которых подавали с рисом, и фруктами, в изобилии произраставшими на той благословенной земле: бананами, сливами, ананасами. Ананасы называли «французскими», слово «Франция» в тех краях было синонимом всего изысканного и прекрасного.
Капитан не делал из этой дружбы тайны и со странной хрипотцой в голосе описывал ее дом, дорожка в который бежала между кокосовых пальм и хлебных деревьев. Одна ветка такого дерева могла прокормить целую семью. В саду, где любая воткнутая в землю палка тут же пускала корни, давала ветки и цветы, огромные кусты гибискуса отважно противоборствовали лианам орхидей и цветкам ванильных деревьев. Он рассказывал о прозрачном ручейке, вытекающем из-под обломков скал. Возле него было приятно отдыхать жарким летним днем. Словом, остров представлялся Адаму настоящим раем.
Была еще родина отца, огромная Канада, о которой тот всякий раз с воодушевлением рассказывал, стоило ему вспомнить детство. Величественная река Святого Лаврентия, ее обширная пойма, куда заплывали киты, выбрасывающие вверх при дыхании целые гейзеры сверкающей воды, дремучие леса, где он два-три раза побывал, сопровождая индейца Коноку – отважного краснокожего вождя. В день расставания индеец подарил Гийому волчий коготь, и отец носил его на шее на золотой цепочке.
Адам, конечно, всем сердцем любил свой край и свой дом, но не раз в мечтах уносился в далекие страны, они давали пищу его воображению. Но между ним и этими странами существовало препятствие пострашнее английского флота – необъятный океан, которого он безумно боялся.
При этом он не чувствовал отвращения к морским берегам, пляжам, скалам и их обитателям, прекрасным птицам и морским водорослям. Из окон своего дома он мог долго любоваться величественным морским пейзажем – бескрайним и переменчивым, отливающим то перламутром, то лазурью и золотом, то расцвеченным всеми красками радуги. В плохую погоду, когда налетали бури и ураганы, океан напоминал разбушевавшуюся преисподнюю. У ребенка были глаза, чтобы смотреть и восторгаться, но зрение тотчас изменяло ему, стоило только ступить ногой в этот фантастический и зыбкий мир или очутиться на палубе корабля. Адам испытывал не просто морскую болезнь, но настоящую панику, с тех пор как свалился в воду с рыбачьего баркаса. После того несчастного случая мальчика преследовали кошмары, он бился в конвульсиях, и отец в конце концов отказался от попыток научить его плавать. При одном упоминании об этом ребенок начинал в ужасе кричать.
– Его не назовешь даже мокрой курицей, – вздыхала Элизабет, которая плавала, как морской котик. – Он чувствует, что тонет, как только вода доходит ему до колен.
Теперь страх ставил перед беглецом непреодолимую преграду. Покидая Варанвиль, он был полон решимости: единственное место, где его вряд ли будут искать, – это на берегу моря, поэтому и идти надо туда, но, конечно, не в Сен-Васт, там его каждый знает. Лучше отправиться в Барфлер, он ближе к замку Амелии, всего шесть или семь километров, если считать в новой метрической системе, установленной правительством в 1795 году.
Но по мере того как он приближался к цели, его решимость несколько угасла. Где найти мужество спрятаться на одном из судов? У Ронделеров Адам слышал, что они должны отбыть в Гавр с петициями и подарками Первому консулу, чей визит в город ожидался 4 или 5 ноября. Это было великое событие, взволновавшее всю Нормандию.
Адам забрался в чей-то сарай, забился в солому и доел остатки хлеба и сыра, с грустью размышляя, что свобода требует иногда больших жертв. Как справиться с ужасом и преодолеть расстояние от бухты Котантена до Гавра? Мальчик был почти уверен, что в Гавре найдет того, кто ему поможет.
Два года назад у Ронделеров он познакомился с необыкновенной старой девой, мадемуазель де Ля Ферте-Обер, которая во время Террора скрывалась в Эскарбосвиле. Она была крестной Жюльена и обладала характером, который, самое малое, можно было назвать трудным. Когда тень гильотины перестала висеть над ее головой, мадемуазель Радегонд поторопилась домой. Она владела фабрикой, производящей корабельное вооружение, и как только стихла революционная буря, поспешила туда наводить порядок. При этом она горячо благодарила родственников за приют, и те, почти разоренные, надеялись впоследствии на ее помощь. Но тесные узы, сплотившие людей в опасности, частенько ослабляются с наступлением спокойных времен. Последний визит пожилой мадемуазель – на сей раз она приезжала летом отдохнуть – обернулся катастрофой: из-за пустяка разразилась семейная ссора, и кипящая от ярости старуха вернулась домой, клянясь всеми богами, что ноги ее больше не будет на берегах Котантена.
Но именно во время своего последнего приезда она подружилась с Адамом. Поэтому, садясь в карету, заявила ему на прощание:
– Я никогда не вернусь сюда, но тебя, малыш, очень люблю. Знай, что если однажды тебе понадобится помощь, ты всегда найдешь ее в моем доме на набережной Нотр-Дам. И не забудь передать привет от меня твоей семье!
В тот момент Адам не придал приглашению никакого значения, понимая, что, возможно, оно было сделано, чтобы еще раз унизить Ронделеров, но теперь он вспомнил о нем.
Как случается, когда чувствуешь себя очень несчастным, мальчик пытался забыть о своем страхе, мысленно цепляясь за яркую картинку: сад на Мартинике, цветущий, зеленый, полный пленительных запахов маленький рай Клер-Эвлалии, где все живут в удовольствие– от муравьев до райских птичек. Его мало волновало, что над этим Эдемом развевается сейчас английский флаг. Он знал только, что у мадемуазель де Ля Ферте-Обер есть суда и они отвезут его на остров его мечты. Географические познания Адама были весьма смутными, он лишь примерно представлял, где находится Мартиника, но вдруг почувствовал, что сердце его наполняется странной отвагой. Теперь главное – добраться до Гавра.
Нет, он, конечно, не разлюбил своих близких. Он тяжело переживал расставание с ними, но тем не менее его решимость оставалась непоколебимой, недаром он был сыном своей матери, Агнес де Нервиль, приказавшей разрушить свой родовой замок, поскольку для основания плотины возле Шербурга требовались камни. Мальчику хотелось любой ценой отречься от воспоминаний.
Но между мечтами и их исполнением стоял давний недруг – море, – и страх его не поддавался никаким разумным доводам. Как избавиться от ужаса, вызывающего улыбку у его сестры?
К утру буря начала стихать, а вместе с ней и тревоги юного беглеца. В процессе спора с самим собой он пришел к следующему выводу: если ему удастся пересечь бухту и при этом не отдать Богу душу, если его до смерти не доконает морская болезнь, если он доберется до набережной Гавра, он наверняка навсегда избавится от своего страха перед морем, и с этих пор ему будет принадлежать весь мир. Он сможет смело пускаться в многонедельное плавание и превратится в настоящего мужчину.
Разобравшись, таким образом, с самим собой, Адам свернулся калачиком в соломе и со спокойной совестью уснул. Добавим, что к тому же он просто изнемогал от усталости...
Разбудил Адама перезвон колоколов.
Он раздавался со всех сторон. Колокола звучали справа, слева, спереди, сзади, утренний концерт как бы перенес его в потусторонний мир. Наконец Адам вспомнил, что в этот день был праздник Всех Святых. Клеманс недавно говорила о нем с Белиной как о великом событии. Подумать только! Первый большой христианский праздник, который французы вновь получили право отмечать. Во время Революции многие храмы были обесчещены, разграблены, обагрены кровью, как, например, в Сен-Васте или в Ридовиле, но теперь с еще большим жаром там будут петь хвалу Господу. Казалось, руки звонарей только нагуляли силу во время вынужденного безделья. Боже, какой чудесный перезвон!
Конечно, и речи не было о том, чтобы пойти к мессе. Он подумал о том, как пройдет праздник в Пернеле: молодой кюре обо всем позаботится, поможет старому месье де Ля Шенье, которого все так любили в Тринадцати Ветрах и чья могила будет так же осыпана цветами, как и могила бабушки Матильды.
Заметив, что вновь погрузился в граничащие с сожалением воспоминания, Адам твердо запретил себе думать об этом. Праздник снимал еще одну проблему: работать сегодня никто не будет, и он сможет оставаться в сарае до ночи. Ночью он постарается добраться до Барфлера, осталось всего-то пол-лье. Пустяк! Только надо обязательно раздобыть что-нибудь поесть, Адам вновь почувствовал, что голоден.
От того, что принесла ему Амелия, осталось только варенье на донышке горшочка. Адам пожалел, что не дождался девочку вчера вечером, она наверняка приносила ему еды. Он побоялся, что за ней кто-нибудь подсмотрит или она не сможет прийти, или... расскажет правду, несмотря на клятву, которую он с трудом с нее взял...
Адам решил, что придется рискнуть и попытать счастья на соседней ферме. Его вдохновил и придал мужества перезвон колоколов. Он означал, что все жители пойдут сейчас к мессе. Есть шанс, что путь окажется свободным.
Мальчик выждал еще несколько минут, после того как смолк последний колокол, подгоняющий опоздавших, потом покинул свое пристанище. Нужно было сориентироваться. Ла Пернель был не более чем в одном лье от дома, но Адам плохо знал этот край фермеров и никогда прежде здесь не бывал. Справа от себя он разглядел церковь Монфарвиля и легко узнал ее: белые гранитные стены храма в ясную погоду служили маяком для судов. Итак, он находится примерно в полулье от Барфлера.
Ферма, на которую он попал, выглядела хозяйством средней руки. Адам надеялся, что не встретит собак. Хотя это его не очень тревожило, он обычно неплохо ладил с животными, и потом, несмотря ни на что, он вовсе не напоминал бродягу. В худшем случае, если его застанут на месте преступления, он заплатит, но луидор в его руке может вызвать подозрения. Особенно если весть о его бегстве уже достигла этих краев.
Мальчик прошмыгнул во двор. К нему подошла собака и дружески вильнула хвостом. Обнюхала его и, очевидно, решив, что пришелец не представляет угрозы, убежала в огород. Адам на цыпочках вошел в дом...
В ноздри ударил одуряющий запах щей. Он исходил из огромного котла, который потихоньку кипел на чугунной печке, и показался голодному мальчугану в сто раз аппетитнее, чем изысканнейшие блюда, которыми Клеманс Белек кормила обитателей Тринадцати Ветров. Обед был явно приготовлен на дюжину человек – длинный деревянный, со следами жира стол, отполированный до блеска локтями едоков, был накрыт. Котел показался Адаму чересчур тяжелым, он даже побоялся приподнять крышку. Но поесть-то все же надо было раздобыть! Это оказалось несложно. В ларе он нашел начатый каравай хлеба и быстро отрезал от него большой ломоть. В шкафу лежал завернутый в тряпицу окорок, он был небольшим, и мальчик решился отрезать только малюсенький кусочек. Затем увидел на полке три крута сыра, схватил один и тут же почувствовал угрызения совести – он занимается самым настоящим воровством, и голод его вовсе не извиняет. Обитатели этого дома не слишком богаты, это сразу бросалось в глаза. Надо было им что-то оставить взамен. Адам вытащил кошелек, достал оттуда один луидор и аккуратно положил его сверху на окорок. Плата, конечно, была более чем щедрой, но Адам никогда не отличался жадностью. Он только подумал, что сделка будет более честной, если он наведается в курятник и проверит, не снесли ли куры яичек...
Он нашел два прекрасных светло-коричневых яйца, завернул их в платок, решив съесть перед тем, как отправится в путь. Наконец, набрал в крынку из-под принесенного Амелией молока колодезной воды и, еще раз удостоверившись, что никто его не видел, вновь забрался в сарай и стал дожидаться вечера...
Впрочем, не без тревоги. На этот раз погода не благоприятствовала празднику Всех Святых: день был серым и ветреным. Приоткрыв дверь, мальчик видел, как за колокольней проносятся по изжелта-серому небу сизые облака. Время от времени ветер приносил переполненные водой тучи, и те проливались на землю ледяным ливнем. Колокола возвестили об окончании обедни, потом пригласили верующих к вечерне, звонили они со всевозрастающей меланхолией, их перезвон то ясно слышался, то стихал, в зависимости от силы дыхания небес.
Дневной свет постепенно угас, мальчику стало не по себе. Он вдруг почувствовал себя одиноким и несчастным, а то, что его ждало, только подливало масла в огонь. Впервые он с грустью подумал о доме. Как было хорошо на кухне у Клеманс в плохую погоду, они сидели возле камина и поджаривали все, что попадалось под руку: кусочки яблока, каштаны или просто ломтики хлеба, на которых аппетитно таяло масло... Впечатление было таким сильным, что Адаму даже почудился запах поджаренного хлеба. Еще была его комната, которую он очень любил, и спрятанные в ней сокровища. Элизабет, конечно, помешает «самозванцу» завладеть ими, но все равно тяжело со всем этим расставаться. Да и вообще он может умереть, так и не добравшись до Гавра.
Адам подумал о смерти лишь на мгновение, но это было так тяжело, что решимость бежать чуть не оставила его. Если пойти побыстрее, то можно добраться до Тринадцати Ветров, пока не закрыли двери и ставни. Искушение было очень сильным, но тут мальчик вновь увидел лицо незнакомца, которого ему пытались навязать в качестве брата, его зеленые, светящиеся ненавистью глаза, казалось, они смеются над ним и предупреждают: «Я приехал занять твое место, потому что я больше на него похож!» В сердце Адама опять всколыхнулась ярость. Бледный же у него будет вид, если он теперь вернется. Тот, другой, поднимет его на смех. Нет! Об отступлении не может быть и речи! Только добравшись до своего рая, он даст о себе знать близким, а потом, чуть позже, как и обещал, заберет к себе Амелию.
Набравшись мужества, Адам собрал вещи, аккуратно уложил остатки пищи, выпил два яйца, надвинул капюшон на самые брови и покинул свое временное пристанище.
Было уже совсем темно, когда он наконец добрался до Барфлера. Сквозь щели в ставнях пробивался желтый свет зажженных свечей. Завтра – День поминовения усопших, и сейчас в каждом доме молились об умерших родственниках, просили Господа успокоить скитающиеся души. Иногда Адам слышал обрывки молитвы, иногда – нестройное песнопение. В другой раз он нашел бы это забавным, но не сегодня, слишком зловещая выдалась ночь – ветер, буря, мечущиеся по небу тучи, разбивающиеся о скалы волны. Адам подумал, что спокойно мог бы еще сутки просидеть в своем сарае: ни один моряк не выйдет в море в День поминовения усопших.
Адам еще раз подумал, а не возвратиться ли ему назад, но вдруг услышал приближающиеся шаги и припустился вперед по улице Святого Фомы, главной улице города, ведущей прямо к морю. Он пробежал мимо Голубого замка, в котором сейчас располагалась кузница, затем мимо старого рынка – просто крыша на четырех каменных столбах, – осторожно спустился вниз к морю. Дорога была глинистой и скользкой, телеги торговцев дарами моря застревали на ней по самую ступицу, одна и сейчас торчала на самой середине, потом обогнул старую церковь из серого гранита с приземистой квадратной башней и наконец оказался возле дамбы, вдоль которой стояли самые большие суда.
Ну вот, наконец, и то, что он искал: два рыбацких судна, наверняка самые крупные в Барфлере, уже расцвеченные флагами и готовые принять на борт тех, кто отправится встречать в Гавр первого человека в государстве. Суда слегка покачивались, натягивая скрипящие тросы, но, несмотря на спазмы в желудке и гложущую сердце тревогу, Адам решил, что они все же выглядят надежно, может, из-за их размеров, а может, из-за широких корпусов, которые делали суда похожими на люльки. Был час прилива, и суда находились почти на уровне дамбы. Стоило только сделать шаг, и ты уже на борту, и не нужно спускаться вниз по высеченным в стене, скользким от налипших водорослей ступеням.
Однако Адам в раздумье стоял на дамбе, все еще не решаясь сделать последний шаг, вновь во власти преследовавших его демонов страха. «Есть ли у меня другой выбор?» – думал он, но тут как бы в ответ на его немой вопрос сзади вновь послышались шаги. Небо на минуту очистилось от туч, в лунном свете Адам увидел у входа на пирс силуэты двоих мужчин. Тогда без дальнейших колебаний он прыгнул на судно и принялся искать, где бы спрятаться. Заметив небольшой трап, ведущий в трюм, Адам поспешил спуститься по нему и вскоре очутился в кромешной тьме, которая тут же ассоциировалась у мальчика с адом. Только в этом аду одуряюще пахло рыбой и рассолом.
Адам, конечно же, пропустил одну из пяти ступенек и приземлился на копчик, невольно застонав от боли, хотя узелок с вещами, болтающийся на шее, несколько смягчил падение. Он с трудом встал на четвереньки и, боясь приподняться, чтобы не удариться головой, пополз по скользкому полу в самый темный угол.
– О Боже! – простонал он тихо. – Как же больно! Хоть бы я ничего себе не сломал. Этого только не хватало!
Мальчик двигался на ощупь, и вдруг его рука коснулась рукава из толстого сукна, и, самое странное, внутри этого рукава была рука! Рука дернулась, Адам успел лишь крикнуть что-то нечленораздельное, как она обвила его вокруг шеи и чуть не придушила. В это время кто-то яростно зашептал:
– Тихо! Вот придурок! По трапу не может спуститься да еще говорит сам с собой!
Да, оказывается, на судне был еще один безбилетный пассажир, к тому же иностранец, поскольку говорил человек со странным акцентом. Адам в ужасе попытался высвободиться, затем нашел в себе силы спросить:
– Кто... кто вы?
– Не вижу, почему вас это должно интересовать... Что касается вас...
Незнакомец быстро провел рукой по волосам, лицу мальчика и, рассмеявшись, добавил:
– Могу поклясться, что вы тот мальчишка, который убежал из Тринадцати Ветров.
Адаму стало не по себе. Что за человек? Куда он попал? Все же он постарался ответить как можно тверже:
– Пожалуйста, молчите! Да и потом, вам-то какое дело? Если вы здесь, значит, вы тоже прячетесь...
– Совершенно верно! И причем по причинам, которые очень похожи на ваши.
Незнакомец вновь засмеялся, и Адам решил, что передним сумасшедший, а это нисколько не лучше, чем иметь дело с разбойником. Но тут пальцы незнакомца разжались, и Адам наконец освободился.
– Почему же? – отважился спросить он. – Вы откуда-то убежали?
– Да. И поскольку не вижу причин, по которым нам нужно спасаться вместе, прошу вас покинуть это судно и вернуться домой.
Голос звучал молодо и приятно и явно принадлежал хорошо воспитанному человеку, но темнота не позволяла разглядеть незнакомца. Но поскольку в голосе не было угрозы, Адам вновь почувствовал себя сильным и независимым.
– Мои дела вас абсолютно не касаются. Я ведь у вас ничего не спрашиваю. Я ни за что не вернусь домой...
– Почему? Вы не любите своих родных?
– Конечно, люблю, но у моего отца есть еще один сын от другой женщины, не от моей несчастной матери. Он привез его к нам... У меня такое чувство, как будто эта женщина вытеснила воспоминания о моей матери. Поэтому я и уезжаю в дальние страны.
– Причины ваши мне ясны, но в данном случае то, что вы делаете, – полный идиотизм!
– Ну что вы можете понять? Вы ведь иностранец, это сразу ясно, и к тому же...
– Да, я не из здешних мест и не имею желания здесь оставаться! Я утверждаю, что ваше бегство – глупость, потому что у вас нет причин убегать. Я – Артур Тремэн.
– Что? Но это невозможно...
– Жаль, что здесь нет света. Мы недолго виделись, но вы бы быстро меня узнали.
– Вы хотите уехать? Но почему? – едва выдохнул ошеломленный Адам.
– Вы сами только что все прекрасно объяснили: я чужой, мое присутствие никому не по нраву. Позавчера, когда вас всюду искали, я сел на лошадь и решил прогуляться по окрестностям. Меня разглядывали, как любопытную зверушку... но я все же составил в уме план местности. Впрочем, я еще по приезде заметил Барфлер – этот город у нас знают...
– У вас – это где? В Англии?
– С тех пор как мама умерла, я вообще не очень уверен, где оно, мое «у нас»... Но жил я в Англии. А сегодня после полудня мне опять удалось незаметно улизнуть, я отослал лошадь назад, как только показалась здешняя колокольня, дождался сумерек, а потом проник на это судно. Я знаю, что оно направится в Гавр.
В голосе Артура слышалась неприкрытая горечь. Адам вдруг почувствовал себя не в своей тарелке. Может, потому, что судно покачивалось на волнах, а может, у него появились угрызения совести.
– Итак, теперь ищут нас обоих...
– О, меня, я думаю, долго искать не будут. Может, только славный старина Брент будет безутешен. Впрочем, мне все равно! – добавил он вдруг с яростью в голосе. – Я не хотел уезжать из Англии, и ваш отец не взял бы меня с собой, если бы умирающая мама не вырвала у него это обещание. Итак, я убегаю, и не стоит больше об этом говорить. А вы поторопитесь-ка вернуться, вы тем самым окажете мне великую услугу.
– Не вижу причин...
– Ну неужели не понятно? Они будут так рады, что вы нашлись, что забудут обо мне... И я свободен!
– А-а-а! Вы совершенно не знаете отца. Он все равно будет вас искать. Вы ведь его сын... хотя это и не доставляет вам удовольствия.
– Вам, как видно, тоже.
– Да уж, иначе я не был бы здесь. Но вы заблуждаетесь, если думаете, что он вас забудет. По-моему, он очень любил вашу мать. Во всяком случае, больше, чем мою, поэтому, уверен, отец очень дорожит вами...
– А, мне все равно! Я им вовсе не дорожу. Да и никем другим, за исключением, пожалуй, моей сестры Лорны, хотя она и ужасная эгоистка. Если бы она соблаговолила помочь мне, то не пришлось бы уезжать, но... – раздался короткий грустный смешок. – Мне кажется, я всегда всем буду в тягость.
– И куда вы теперь направляетесь?
– Тс-с-с... Тихо! Кажется, сюда идут...
В ночной тиши раздался стук тяжелых башмаков, стук приближался...
– Позади себя я заметил двоих мужчин, – прошептал Адам. – Они остановились у начала пирса.
– Они видели вас?
– Нет... Я уверен, нет.
Судно качнулось под тяжестью шагнувших на борт людей, беглецы услышали их приглушенные голоса:
– Ты уверен, что мы попали, куда нужно? Я не смог прочесть название...
– Я тоже, но это точно «Мари-Франсуаза». Она больше, чем та, другая посудина, и скорость у нее выше, помнишь, Марьяж сказал, что даже ночью ошибиться невозможно, она наверняка будет стоять впереди. Остается только дождаться остальных...
– Да уж ждем их, ждем. Ты уверен, что не перепутал день и час?
– Ну подумай немножко! Это единственная ночь, когда без особого риска можно завладеть судном, в ночь накануне Дня поминовения усопших все моряки сидят по домам и молятся, все они до смерти боятся привидений. Да и выбора у нас нет – суда поднимают паруса завтра утром.
– Ну ладно. Ты, как всегда, прав, но где, скажи на милость, Риго? Мы пропустим прилив, надо спешить.
– Он, видно, тебя услыхал. Слышь, вот он, а с ним Урбен...
Наши юные беглецы услышали жесткий и властный голос:
– Ничего не могли придумать лучше, чем сидеть сложа руки? Могли бы начать готовить судно к отплытию. Время не ждет!
– Время-то не ждет, но не могли же мы без тебя поднимать паруса. У тебя все с собой?
– А что же еще в этом бочонке, как ты думаешь? Огненная вода? Поставь его, Урбен. Потом спустим.
– Не такой уж он большой. Вряд ли туда поместилось много пороха.
– Вполне достаточно, чтобы отправить к праотцам Бонапарта, этого шута горохового! Он ведет себя, как король... Да с помощью этого бочонка мы устроим такой беспорядок! Будет чем поживиться.
По спинам юных беглецов, притаившихся в трюме, пробежал неприятный холодок. Оба прекрасно поняли, что находятся в опасности: люди наверху не были ни хозяевами, ни членами экипажа «Мари-Франсуазы», но заговорщиками, ворами и даже убийцами.
– Вот и разрешился наш спор, – прошептал Артур. – Надо было меня слушать. Теперь поздно... Если только...
– Что, если только?
– Выберемся отсюда как можно быстрее и прыгнем в воду. Немного везения и...
Адам икнул, потом пробормотал:
– Невозможно... Никогда не смогу!
Артур почувствовал, как его спутник задрожал. В темноте не было видно его презрительной улыбки.
– Вы что, боитесь?
– Да, – признался Адам без ложного стыда, – я не умею плавать... Я всю жизнь страшно боялся моря.
Сыну Мари-Дус понадобилось несколько мгновений, чтобы переварить услышанное, оценить и проглотить свое презрение. Нужно же все-таки небывалое мужество, чтобы преодолеть страх перед морем и броситься на корабль в надежде добраться до дальних стран.
– Теперь я начинаю верить, что вы действительно полны решимости убежать, – прошептал Артур. – Итак, нам остается только ждать, как развернутся события.
– Нет, вы должны бежать!
– Зачем? Мне здесь неплохо, посмотрим, что будет дальше.
Наверху задвигались. Раздался топот ног и скрип канатов и шкивов. Заговорщики поднимали четыре квадратных паруса и треугольный фок, который вполовину удлинит судно. Ветер, очевидно, был попутный, судно отчалило и очутилось в лапах открытого моря. Адам это тут же почувствовал: он весь позеленел, не смог сдержать стона, желудок его взбунтовался.
– Что, плохо? – шепотом спросил Артур.
– Меня... тошнит. Я еще и поэтому не люблю море.
– О Господи! Какого черта вы притащились сюда? Что, нельзя было сесть на лошадь вместо корабля?
– Ох!.. Дело в том, что и на лошади я тоже не очень... О-о! Простите...
Тошнота подкатила к самому горлу. Адам едва успел броситься в сторону, чтобы не обрызгать Артура. Несчастному показалось, что он умирает, а Артур спрашивал себя, что же он сделал, что Небеса преследуют его своими проклятиями. Несмотря на усилия, приступы рвоты Адама отдавались в его ушах трубами Страшного суда. Только бы те, наверху, не услышали...
Но они услышали. Двое мужчин с едва светящимся масляным фонарем спустились в их убежище. Мгновение спустя беглецы уже были наверху, на свежем воздухе, в руках четырех мужчин, вид которых вызвал у несчастного Адама крик ужаса:
– Негры!
– Да нет, – уточнил Артур, – белые, выпачканные в саже.
Человек, судя по всему, главарь шайки, спросил:
– Откуда вы оба взялись? Что делаете на судне?
– Мы хотели добраться до Гавра, поскольку нам нечем платить. – Артур изо всех сил старался говорить плаксивым, жалобным тоном.
– Зачем?
– У нас там родственники, у меня и брата, а здесь больше никого не осталось.
Артур с трудом выговорил слово «брат», но так их бегство выглядело более правдоподобно, в дорогу с собой не берут разное отребье.
– Как вас зовут?
– Дюпоны, – быстро ответил Артур, вспомнив, как слышал в Астуэл-Парке, что половина французов зовется именно так. – Пьер и Поль Дюпоны, – уточнил он.
На палубе оказалось гораздо светлее, чем в их узкой клоаке. Ветер разогнал тучи. Желтый сигнальный огонь на башне Гатвиля был ясно виден. Легкая дымка затуманивала сигнальные огни Сен-Васта, а на острове Сен-Маркуф они и вовсе еле виднелись. Адам едва держался на ногах, его крепко схватил за руку один из бандитов. Артур старался изо всех сил сохранять достоинство, хотя был напуган не меньше брата. Человек в большой круглой шляпе недобро улыбнулся, на миг показались сверкающие белизной зубы.
– Нет, зовут вас не Дюпоны. Не здесь, во всяком случае. Кто вы? Вот ты, ты говоришь, как англичанин.
– А вам-то что? – гневно воскликнул Артур.
Он уже устал от этой дурацкой истории, в которую попал не по своей вине. И поэтому, наверно, совершил грубую ошибку, сказав:
– Да, я наполовину англичанин. Поэтому ваши делишки меня совершенно не интересуют. Все, что я прошу, высадить нас где-нибудь в тихом месте и забыть...
– Наши делишки? А что ты о них знаешь?
Артур не успел ответить. Человек, который держал Адама, обыскал мальчика и показывал теперь остальным, высыпав на ладонь, содержимое его кошелька из зеленого шелка.
– Посмотри! – обратился он к главарю. – Мальчишки вовсе не бедняки. Может, сможем извлечь выгоду из этой истории? Как насчет выкупа?
Главарь тихо присвистнул, протянул руку в черной перчатке и заграбастал все золотые монеты.
– Возможно, это и заинтересовало бы меня в другое время. А сейчас это самое время дорого!– Что будем делать? Допросим их?
– Нет! Они наверняка наврут с три короба, в любом случае они и так слишком много уже знают. Надо от них избавиться...
Один из бандитов вытащил из-за пояса пистолет, но главарь жестом остановил его:
– Как можно меньше шума! Бросьте их за борт. Надо быть великолепным пловцом, чтобы добраться до берега.
Зная, что их ожидает, Артур вырывался, как дьявол, из рук держащих его убийц, но, несмотря на силу и смелость, он был всего лишь двенадцатилетним ребенком.
– Подлецы! Мой брат не умеет плавать!
– Любопытная новость! Быстрее от вас избавимся. Эй, вы, поторопитесь!
Прежде чем вылететь за борт, Артур успел выкрикнуть слова, которые вызвали у Адама очередной желудочный спазм:
– Меня зовут Артур Тремэн, придет день, и мой отец поквитается с вами!
Больше мальчик ничего не услышал. Море сомкнулось над его головой вместе с отчаянным криком сироты, чей последний зов был обращен к тому, кого он отвергал несколькими минутами раньше. На палубе тем временем всполошился Урбен:
– Тремэн? Ты слышал? По-моему, ты сделал великую глупость, Риго. Эти мальчишки принесли бы нам целое состояние!
– Или дюжину пуль в шкуру. И не напоминайте мне больше об этих сопляках! Или есть желающие к ним присоединиться?
Корабль летел вперед, унося с собой ответ бандита.
Ледяная вода быстро привела Адама в чувство, он вспомнил, что с ним случилось. Охваченный дикой паникой, он стал неуклюже барахтаться среди волн. Море тянуло его вниз, и мальчик решил, что будет бесконечно спускаться в его глубины. Но ему удалось всплыть на поверхность, оттолкнувшись ногой от чего-то твердого. Адам вновь увидел небо и завопил:
– Ко мне! На помощь! На по...
Вода попала ему в рот, мальчик начал захлебываться. Оглушенный, почти ослепший, он опять пошел ко дну, но слепая воля к жизни пробудила в нем инстинкт попавшего в западню животного. Даже не зная как, он вновь вынырнул, из носа, изо рта полилась соленая морская вода. Адам как бы со стороны слышал, что он зовет на помощь, собственный голос казался ему невероятно далеким. Мальчик почувствовал себя таким одиноким, что прекратил борьбу, отдав себя на волю стихии. Море увлекло его, переворачивая, как скорлупку...
Море как будто стремилось перемолотить его перед тем, как поглотить. Адам думал, что умирает, ему стало ужасно обидно: как глупо умирать сейчас, вдали от тех, кого он любит. Мир, всегда такой приветливый, вдруг показал все свое зло? Мальчик ощутил, как что-то невидимое и враждебное хочет его задушить, он попытался оттолкнуться, но получил такой жестокий удар, что потерял сознание...
С трудом приоткрыв глаза, Адам решил, что, может, он еще не совсем умер. Над ним простиралось смоляное небо, слышался шум волн, болела спина. Он насквозь промок, заледенел, в довершение всего острые камешки нещадно кололи спину. А потом, как будто всего предыдущего было недостаточно, чья-то рука начала больно бить по щекам.
Он попытался отодвинуться от истязателя, оглушительно чихнул. И услышал громкий вздох облегчения.
– Ну, наконец! – раздался высокомерный голос Артура. – Кажется, ты еще не совсем расквитался с жизнью.
Артур помог товарищу по несчастью подняться. Адам заметил, что они находятся на скале, небольшой кусочек которой выступал из воды во время отлива.
– Вот оно – наше спасение. Я ударился о скалу, когда плыл, – пояснил Артур. – Иначе мне вряд ли удалось бы вытащить нас обоих из этой истории.
– Это ты помешал мне утонуть?
– А ты видишь кого-нибудь другого? Извини! Вынужден был нанести тебе удар правой. Ты так отбивался, что мы чуть не утонули.
Адам машинально ощупал болевшую челюсть.
– А что это такое – удар правой?
Артур сжал пальцы в кулак и медленно поднес к лицу Адама.
– Бьешь вот так... Один кучер отчима дал мне несколько уроков, стараясь при этом не искалечить меня, так ведь можно убить голыми руками... Называется это– бокс, а прообразом служат, видимо, кулачные греческие бои. В Англии все с ума от бокса посходили. Ставят целые состояния на чемпионов...
Из всех объяснений Адам запомнил только одно – греческие корни борьбы. Мальчик всегда был склонен идеализировать античность, и упоминание о Греции всколыхнуло в нем острую жажду жизни.
– Если выберемся отсюда, научишь меня? – тихо спросил он.
Артур рассмеялся:
– Ты... и бокс... Будет весьма любопытно.
После водяного испытания мальчики автоматически перешли на «ты». Общая опасность стерла поверхностный антагонизм, который, не затронув глубоко души, все же восстановил одного против другого. Они чуть не умерли вместе и еще не были уверены, сколько им осталось жить.
– Ты хоть представляешь, где мы? – заговорил Артур. – По-моему, ближе к Сен-Васту.
Адам огляделся. Маяк Гатвиля справа был теперь гораздо дальше, а огни Ла Уга и Татиу казались совсем рядом. Но, вполне возможно, расстояние до них было еще огромным.
– Ты ведь знаешь: море и я, – вздохнул Адам. – Я понятия не имею о названиях скал, особенно тех, что обнажаются с отливом. Остается надеяться, что с наступлением дня нас заметят.
– Если больше ничего не остается... – обреченно заключил Артур.– Утром жители Барфлера наверняка заметят исчезновение одного из парусников. Если бросятся в погоню, то непременно нас заметят.
– Если не будет тумана... В это время года утренние туманы у нас не редкость. К тому же ветер стих и волны тоже...
Последние слова он уже проговорил невнятно, зубы мальчика клацали. Холод и ночь добрались до его тела сквозь мокрую одежду. Артур подошел и положил руки брату на плечи.
– Нужно постараться сохранить тепло, – сказал он просто, но Адам, сам не зная почему, почувствовал себя гораздо лучше. Он был старше на несколько месяцев, и все же его новоиспеченный брат совершенно естественно взял на себя роль старшего. Может быть, потому, что был более развитым, сильным...
– А если нас не найдут, что будем делать, когда начнется прилив? – тихо вымолвил Адам и почувствовал, как руки сжали его плечи.
– Не знаю... Там видно будет!
Ну что ответить на этот вопрос? Артур теперь находил мальчишку необычайно трогательным, но никак не мог поверить, что он старше, этот малютка. Как сказать, что, если до начала прилива к ним не придут на помощь, им не спастись? У него, Артура, не хватит сил тащить брата вплавь на себе, да и один он вряд ли доплывет...
О, он, конечно, попытается сделать невозможное, хотя это – безнадежное предприятие даже для не пострадавшего человека, а у него на боку болезненная рана, она ослабляет его силы, хоть он и не хочет в этом признаваться.
Час проходил за часом. Светало, над морем повисли клочья тумана, о котором говорил Адам. Мальчики продрогли до костей. Хотелось есть, еще больше – пить: как же, оказывается, тяжко страдать от жажды посреди бескрайних водных просторов. Силы беглецов таяли, особенно у Артура, его начало знобить. По мере того как поднималась вода, таяла и надежда на спасение.
Но они все-таки родились под счастливой звездой. Берег и прибрежные воды постепенно очистились от тумана. Жан Калас, рыбак из Сен-Васта, и его компаньоны решили воспользоваться временным прояснением и проверить верши для ловли омаров. Калас разглядел на торчащей из воды скале две детские фигурки, рыбаки быстро сели за весла и принялись грести в том направлении. Калас был неплохим моряком. Глаза, давным-давно привыкшие глядеть сквозь тучи и туман, следить за горизонтом и быстро меняющимися красками моря, вскоре разобрались, в чем дело.
– Кажется, двое мальчишек. Сдается мне, это ребятишки Тремэна.
Мгновение спустя мальчики уже лежали на дне лодки на рыболовных сетях, а сильные руки рыбаков пытались разогреть их. Дети были так измотаны, что попросту не могли отвечать на вопросы. Однако Артур вдруг застонал от боли, а рыбак, который его растирал, увидел на своих пальцах кровь.
– Этот ранен, – сказал он, переворачивая безжизненное тело.
Андре, сын хозяина, согнулся над потерявшим сознание мальчиком.
– Бедняга! – с жалостью прошептал он. – Как они там оказались вдвоем? Вот этот потерял много крови, она и сейчас еще течет. Надо отвезти его к доктору Аннеброну.
– Нет, это слишком далеко, – возразил его отец. – Отнесем их поближе – к Анн-Мари Леусуа. Она окажет первую помощь, а я тем временем отправлюсь за доктором. А тебе, сынок, придется ехать в Тринадцать Ветров. Мальчишки, конечно, в паршивом состоянии, но они все же нашлись, и это большое утешение для Гийома.
Рыбаки вновь взялись за весла – длинные, они позволяли грести против ветра и при этом развивать вполне приличную скорость, – а отец с сыном вновь и вновь пытались привести в чувство продрогших и обессиленных беглецов.
Но их усилия не приносили ощутимых результатов. Жизнь еще теплилась в них, но дети были измождены до предела. Андре раздел Артура и как мог перевязал длинную рваную рану на боку. Он внимательно разглядывал мальчика, потом, понизив голос, обратился к отцу:
– Ты видел, на кого этот похож? Это тот самый незаконнорожденный!
– Я дам тебе хороший совет: никогда не упоминай этого слова при Гийоме. Я слышал об этой истории лет двенадцать назад, Тремэна не в чем упрекнуть. Думай о мальчике, как о его сыне, а это слово забудь!
Юноша утвердительно кивнул, завернул раненого в свою куртку и взялся за весло. Лодка летела к берегу так, как будто ее преследовал сам дьявол.
Жан Калас разглядывал мальчиков, лежащих у него в ногах. Адама он знал не очень хорошо, тот редко бывал в Сен-Васте, Если он не корпел над книгами в Тринадцати Ветрах, то читал их в Эскарбосвиле или проводил время в компании юного Ронделера и аббата средних лет, которого все время видели в одной и той же потрепанной сутане. Но интересовал Каласа сейчас второй мальчуган. Он напомнил рыбаку один вечер, случившийся лет сорок назад; он, молодой рыбак, работал тогда с отцом, а в тот вечер припозднился в портовой таверне. Тогда в дверях появилась мадемуазель Леусуа и попросила кого-нибудь из мужчин помочь отнести к ней домой женщину, которую она нашла лежащей без сознания на улице.
– Это Матильда, моя кузина, дочь старика Амеля, вернулась домой с другого конца света и, по-моему, нуждается в помощи, – заявила мадемуазель Леусуа.
Вместе с другими двумя или тремя мужчинами Калас выскочил на улицу вслед за повитухой. Они перенесли больную в маленький домишко Анн-Мари, там же находился мальчуган лет девяти-десяти, чье отчаявшееся личико поразило Каласа: узкое и уже сморщенное, с диковатыми глазами, полными недоверия и безграничной тоски. А потом мальчуган превратился в мужчину, и мужчина этот стал его, Каласа, другом. И теперь на дне лодки лежит точная копия того бывшего мальчишки!
Законнорожденный он или нет, ничего не меняет, мальчик – вылитый Гийом. И похож он на отца гораздо больше, чем другой малыш, сын Тремэна и той странной мадемуазель де Нервиль, чей отец – сущее порождение дьявола, как говаривали старики, – был проклят Небом и нашел смерть в песках бухты. И вот теперь, пожалуйста, они выловили обоих мальчишек в той же самой бухте! В этом был знак судьбы, это, думал бравый моряк, заставит людей попридержать языки, наперебой обсуждавшие событие, с тех пор как Тремэн сошел с «Элизабет», крепко держа мальчика рукой за плечо. Гийом был явно полон решимости оставить ребенка у себя, нравится это жителям Сен-Васта и окрестностей или нет.
Одно ясно уже сейчас: отваги у паренька не меньше, чем у отца, и если потребуется закрыть рот кумушкам или с помощью кулаков постоять за себя перед мужчинами, он не медля это сделает. Надо будет вечером сходить к Луи Кантену и еще кое с кем поговорить. Негоже Тремэну страдать из-за пересудов и досужих вымыслов по поводу сына. А женщин нужно будет поручить старушке Анн-Мари: не родилась еще на свет та, кто при Анн-Мари позволит себе злословить о хозяине Тринадцати Ветров.
Рыбаки гребли так старательно, что меньше чем через полчаса бросили якорь в порту Сен-Васта.
Восьмидесятитрехлетняя мадемуазель Леусуа и в преклонном возрасте оставалась верной себе: ни одной лишней унции жира, прямая спина, хотя один Бог знает, сколько раз склонялась она над роженицами, большой нос с горбинкой, широкий рост с тонкими губами – правда, в нем теперь насчитывалось гораздо меньше зубов – и радушная, привлекательная, как и раньше, улыбка... Если, конечно, Анн-Мари снисходила до улыбки. Она от природы выглядела величаво, порой неожиданно грациозно, а с возрастом это проявилось еще больше. Анн-Мари никогда не была красавицей, но, говорили, походила на королеву Марию-Антуанетту в темнице, изображенную на гравюрах, которые книготорговцы и коробейники распространили по всей Нормандии. Втайне сравнение это ей очень нравилось. Может, поэтому носила она белый батистовый платок, повязанный крест-накрест поверх простого черного платья.
Побывав во время Террора в руках банды Адриана Амеля и едва пережив этот ужас, Анн-Мари около года скрывалась ото всех в Тринадцати Ветрах. Но когда у нее наконец отросли волосы – более красивые и пышные, чем прежде, убеленные сединой, несколько смягчившей черты ее лица, – Анн-Мари захотела вернуться в свой красивый домик в Сен-Васте, скрытый за живой изгородью из тамаринда, расцветающей каждой весной камелиями и примулами. Гийому, конечно, хотелось, чтобы она задержалась подольше. Из чистого эгоизма: он знал, что ей больше нечего бояться, что, наоборот, все добрые люди прониклись к Анн-Мари еще большим уважением и признательностью, чем прежде. Но он добился только разрешения самому сопровождать ее, что и сделал с большой помпой, доставив повитуху домой в лучшей карете, в которую запряг самых ретивых лошадок да еще посадил на место кучера Проспера Дагэ в парадном камзоле. Встретили Анн-Мари цветами и овациями, а соседи по улице Помье устроили в ее честь званый обед.
С тех пор Анн-Мари мало-помалу вернулась к своей привычной работе. Вместе с ней, конечно же, вернулись домой и ее осел Сэнфуэн и небольшая повозка, в которой ей легче было передвигаться. Все же доктор Аннеброн не забывал об Анн-Мари и, проезжая мимо, всегда заглядывал на огонек поболтать и пригубить яблочной водки, предназначенной специально для дорогих друзей.
Возвращаясь с кладбища в этот День поминовения усопших, мадемуазель Леусуа никак не ожидала увидеть возле своего дома столько народу, все говорили и жестикулировали одновременно, столпившись вокруг отца и сына Каласов и их товарищей, держащих на руках, как реликвию, неподвижные, почти бездыханные тела двух мальчуганов. Анн-Мари тут же признала Адама и радостно воскликнула:
– Вы его нашли! Пресвятая Дева Мария! Какое счастье!
– Мы их нашли, – поправил старушку Жан Калас. – Не знаю, каким образом они там очутились, но мы подобрали их обоих на одном из Плоских Камней. И поспели как раз вовремя, вода прибывала... И не говорите, что не знаете этого второго, – добавил он, приоткрывая лицо закутанного в одеяла Артура.
Старая мадемуазель быстро перекрестилась, затем дрожащей рукой убрала с лица мокрые прилипшие волосы мальчика.
– Господи Боже! – прошептала она взволнованно. – Возможно ли, что времена возвращаются назад? Я его еще не видела, но, клянусь, узнала бы и в толпе!
Прикосновение руки Анн-Мари к лицу мальчика чудесным образом подействовало на него. Артур открыл глаза, и она сразу увидела, что мальчик кое в чем все же отличается от отца. Этими глазами она восхищалась много лет назад, и принадлежали они самой красивой женщине, которую она когда-либо видела.
– Кто вы? – спросил Артур.
– Друг, не беспокойся, малыш! Сейчас займусь твоей раной. Несите мальчиков ко мне!
Детей уложили рядом на широкую кровать под ситцевым балдахином, мадемуазель Леусуа осмотрела их и сразу определила, что Адам страдает только от голода, жажды и усталости, а положение его сводного брата гораздо серьезнее. Несмотря на то, что у мальчика наступило прояснение в сознании, у него продолжала подниматься температура. Обеспокоенная Анн-Мари перенесла спящего как сурок Адама – он съел две большие пиалы хлеба, замоченного в молоке с медом, и тут же уснул – на раскладную кровать, на которую она раньше укладывала больных, если лечила их у себя дома. Мальчик даже не проснулся. Затем старушка села у изголовья кровати, взяла пылающую руку Артура в свою, спрашивая себя, сколько еще ждать доктора. За ним давно послали, хорошо бы он был дома.
Как бы ни были мучительны и тревожны эти минуты у постели тяжелобольного ребенка, Анн-Мари не сожалела, что осталась одна. Артур бредил, она прислушивалась к его словам. Мальчик помимо воли, в бреду, дал ей ключи к своей душе, она поняла причины его злобного бунта, за которым скрывались глубокая жажда любви и детская ревность. Мари-Дус, конечно же, любила своего сына, но также видела и обожала в нем Гийома. Часто, слишком часто с любовью и восхищением говорила мальчику об отце, навязывала сыну, любившему только мать, образ далекого отца, и мальчик заочно его возненавидел.
Поэтому, когда Тремэн вихрем ворвался в ее дом, всего несколькими минутами позже доктора Аннеброна, Анн-Мари предельно резко заявила, что оставит мальчика у себя, пока он полностью не выздоровеет.
Тремэн тут же воспротивился:
– Ни за что! Разве можно взваливать на себя такую тяжесть? Анн-Мари, вы необыкновенно добры, но должны заботиться в первую очередь о своем здоровье.
– Хватит ходить вокруг да около! Скажи, как есть: я слишком старая и дряхлая! Но в любом случае, старая или нет, я повторяю то, что сказала: я буду выхаживать этого ребенка сама!
– Да я ничего лучшего и не желаю, только вам потребуется помощь. Карета у ворот, отвезем мальчиков домой! А вы поедете с нами!
Доктор, перевязывавший раны Артура, решил, что самое время вмешаться в спор:
– Прости, Гийом, но я считаю, ребенка надо оставить здесь. У него высокая температура, сквозняк ему сейчас совсем ни к чему. Да и крови он потерял достаточно. А Адама забирай прямо сейчас. Он нуждается только в отдыхе и в кулинарном искусстве мадам Белек...– Погодите, еще больше ему нужны ласка и внимание, – вмешалась Анн-Мари. – Не забывайте, что он убежал первым и из-за этого, другого... Вы пробудете с ним вдвоем несколько дней, и у тебя будет достаточно времени убедить мальчика, что отцовское сердце вырастает с появлением каждого нового ребенка и старшие ничего при этом не теряют.
– А он? – воскликнул Гийом, жестом указывая на больного мальчика. – Он только что потерял мать, что он подумает, если я оставлю его?
– Значит, ты считаешь, что, поручая сына моим заботам, ты бросаешь его? Если бы я не знала, как ты переживаешь, то выставила бы тебя за дверь. Не забывай одну вещь: этот мальчуган тоже сбежал от тебя. Ему предстоит объяснить многие вещи, не думаю, что ты на это способен.
– Надо еще сделать так, чтобы он смог услышать ваши объяснения, – перебил Анн-Мари доктор. – И прежде всего вырвать из лап смерти. Итак, Тремэн, забирай Адама и езжай домой! Не беспокойся, у Анн-Мари будет помощь, я позабочусь!
Пришлось Гийому подчиниться. Устраивая Адама поудобнее в карете, он не переставал с сожалением думать об Артуре, которого был вынужден покинуть, и о том, что доктор и Анн-Мари считали его неспособным преодолеть непонимание между ним и сыном. Да, в чем-то его друзья были правы: обезумевший из-за бегства Адама, он забыл о сироте, которого Мари-Дус поручила его заботам, и не понял, что поступок Адама явился для Артура жесточайшим оскорблением. Этой невнимательности и непонимания Гийом никак не мог себе простить.
Вернувшись в Тринадцать Ветров, Тремэн был вынужден рассказать Элизабет обо всем, что случилось. Дочь даже не выслушала его до конца.
– Скажите Дагэ, чтобы не распрягал. Мне нужно всего несколько минут на сборы. Затем он отвезет меня к мадемуазель Анн-Мари. Вы правы, отец, ей потребуется помощь!
– Ты поедешь туда? Зачем?
– Да я же уже сказала! Помогать! Но в основном для того, чтобы возле Артура был член его семьи, когда мальчик придет в сознание. Поймите же, папа, нужно сделать так, чтобы у него больше не возникло желания бежать!
Гийом задержал дочь за руку, когда та уже собиралась броситься вверх по лестнице.
– Ты так дорожишь им? – спросил он с бессознательной ревностью. Девушка подняла на отца большие светлые, искрящиеся радостью глаза:
– Конечно. И вы тоже! И это прекрасно, потому что Артур – хочет он этого или нет – принадлежит отныне Тринадцати Ветрам. Он наш, и чем быстрее брат в этом убедится, тем будет лучше для всех нас.
Сказать, что мадемуазель Леусуа была без ума от счастья, когда часом позже Элизабет высадилась у ворот ее дома со всем скарбом, было бы преувеличением. Девушка захватила даже походную кровать и такое количество продуктов, что их хватило бы, чтобы пережить длительную осаду. Добровольная сиделка принесла с собой также свою непоколебимую жизнестойкость и природную нежность, в которых так нуждался больной. Но старая повитуха все же невольно вздрогнула, когда Элизабет страстно ответила на заданный вопрос:
– Но как же его не любить? Он так похож на папу!
– Если ты приехала сюда, чтобы сказать мальчику об этом, лучше сейчас же уезжай обратно! И в дальнейшем помалкивай!
– Но... почему? Ему неприятно?
– Это еще слабо сказано! Пойми меня правильно, Элизабет! Год за годом его мать видела, как рядом с ней растет точная копия твоего отца, она постоянно напоминала об этом несчастному мальчугану, а тот, в свою очередь, все больше и больше хотел быть похожим на самого себя. Поэтому прекратите радоваться их сходству, это его удручает. В противном случае готовьтесь к его новым подвигам!
Элизабет некоторое время молчала, тщательно взвешивая все услышанное. Анн-Мари была их старым и мудрым другом, заменила Адаму и ей бабушку. Наконец девушка скинула широкую черную накидку, которую надевала часто, как и все местные женщины, и появилась перед Анн-Мари в белом, хрустящем от крахмала фартуке, повязанном поверх платья.
– Ну хорошо, – вздохнула Элизабет и обняла старушку, – пора хоть кому-то в семье наконец поумнеть... Боже, ведь мы были буквально на грани катастрофы! Ну а теперь скажите, как мне помочь вам вылечить мальчика... и научить его любить нас.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ВИЗИТ ИЛИ АТАКА



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Чужой - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава iv

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава viГлава viiГлава viiiГлава xГлава xiГлава xii

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Глава xiiiГлава xiv

Ваши комментарии
к роману Чужой - Бенцони Жюльетта



Ой не поняла, это что конец.. кто читал скажите есть ли продолжение
Чужой - Бенцони ЖюльеттаМилена
29.08.2014, 18.59





Я тоже розачарована!!! Совсем не понятный конец! Ни один роман у Бенцони так не оканчивался!!!! Хотя .... Есть над чем подумать.....
Чужой - Бенцони ЖюльеттаЛюба
4.01.2015, 22.41








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100