Читать онлайн Кречет. Книга 4, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - МОИСЕЙ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.14 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кречет. Книга 4

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

МОИСЕЙ

«Кречету» оставалось пройти около двухсот миль до узкого пролива между островами Терке Багамского архипелага, за которым открывался путь к Санто-Доминго, когда молодой матрос, посланный капитаном Малавуаном за бутылкой рома в трюм, обнаружил там Фаншон.
Молодая женщина лежала неподвижно между бочками и мешками, куда ее швырнул ураган, настигший судно при прохождении Тропика Рака. Стояла середина июля, наступил сезон тропических ливней, скверное время, когда над Мексиканским заливом и Карибским морем властвуют бури и туманы.
Фаншон была вся перепачкана грязью, на ободранном лбу на глазах вспухала шишка, а когда женщину подняли, чтобы вынести на палубу, она пришла в себя и, громко вскрикнув, снова потеряла сознание. Только тогда заметили, что у нее сломана рука.
Горничную осторожно положили на кушетку и предоставили заботам женщин, которые старались облегчить ее страдания, забыв на время о естественном любопытстве и удивлении.
Анна и Мадалена с помощью самой Жюдит, прекрасно перенесшей тяготы путешествия, раздели нежданно-негаданно появившуюся на корабле пассажирку, как смогли, вымыли ее, переодели в чистую ночную рубашку, после чего капитан Малавуан занялся ее рукой — за долгие годы плавания он стал неплохо разбираться в медицине. Капитан вправил поврежденную кость — Фаншон при этом взвыла от боли, затем наложил шину и крепкую повязку.
— До Кай-Франсе она вполне дотянет, — заверил он Жюдит, внимательно наблюдавшую за происходящим. — А там настоящие врачи и больница. О вашей горничной позаботятся.
Жюдит задумчиво смотрела на Фаншон. Ее раздосадовало сообщение Жиля: даже не посоветовавшись с ней, он рассчитал девушку, а Жюдит ценила услуги камеристки и успела к ней привязаться. Объяснение мужа неприятно поразило ее — какой госпоже понравится, что секреты алькова обсуждаются на кухне, — но не оскорбило: она хорошо знала, как любит прислуга подсматривать за хозяевами и судачить о том, что удается узнать. Более того, в чрезмерном любопытстве Фаншон она видела неподдельный интерес и симпатию к себе. Жюдит и в голову не приходило, что камеристка может ревновать ее, она скорее жалела прислугу: наверняка Жиль ее выгнал, когда она возмутилась его грубым отношением к беременной жене.
С той страшной ночи в замке Тресессон после ее свадьбы с доктором Керноа Жюдит затаила подозрительность и настороженность к мужчинам.
Лишь огромная магнетическая сила Калиостро смогла избавить ее от ужасных кошмаров и ночных видений. Выздоровев, Жюдит решила следовать исключительно своим внутренним побуждениям, плохи они были или хороши: сближаться только с тем, кто ей нравится, мстить оскорбителю, не обременять себя при этом философскими, моральными или религиозными соображениями.
И потом, Жюдит не понравилось, что у нее деспотично отняли Фаншон, ставшую уже неотъемлемой частью того образа жизни, который ее устраивал. Заменившая Фаншон строгая и молчаливая Анна Готье ничем не напоминала прежнюю камеристку — веселую и всегда готовую пошутить, настоящую комедийную субретку, прекрасно сочетавшую в себе наперсницу, шута и расторопную прислугу. Что касается Мадалены, то Жюдит сразу почувствовала неприязнь к этой слишком красивой, тихой и молчаливой, никогда не смеявшейся девушке.
Столь не правдоподобное, почти сказочное появление своей бывшей камеристки Жюдит сочла настоящим подарком судьбы. Капитан закончил перевязку, Жюдит его поблагодарила и устроилась у изголовья раненой, предварительно отослав остальных женщин. Флакон с нашатырем, поднесенный к ее ноздрям в третий раз, привел Фаншон в чувство, и она тут же увидела лицо госпожи. Глаза горничной наполнились слезами.
— Мадам!.. О мадам! Это действительно вы? 01 Слава Богу! Я уже боялась, что никогда больше не увижу ни вас, ни солнца.
Она попыталась подняться, но сломанная рука причинила ей такую боль, что она со стоном упала на подушку.
— Успокойтесь, Фаншон, вы в безопасности.
Что за причуда скрываться в душном трюме, без света и в такую жару?! Вы же могли задохнуться.
— Знаю, мадам, знаю, но… мне так нужно было вас увидеть, чтобы сказать… Хозяин выгнал меня, даже не дал возможности оправдаться, не позволил увидеть мадам. Я так не могла… Да и куда мне идти? С тех пор как мы вместе, я очень к вам привязалась. О! Я очень страдала, но была готова страдать во сто раз больше. А все зря…
И Фаншон разрыдалась в три ручья. Жюдит стало жаль горничную, она отдала свой платок, и он промок в одно мгновение.
— Почему же зря?
— Но… но хозяин точно меня выгонит. Как только мы пристанем к берегу, он меня пересадит на другой корабль. Лучше бы меня не нашли!
На земле-то уж я бы нашла возможность увидеть вас, мадам, и все рассказать…
— Ну же, Фаншон, успокойтесь! Не терзайте себя. Не нужно заранее расстраиваться, ведь вы не знаете, как поведет себя мой муж.
— Нет, нет, я знаю… Он меня ненавидит, а все из-за этой девчонки, она тоже меня ненавидит.
Жюдит насторожилась и нахмурила брови.
— Из-за девчонки? Какой же это?
— Глупышки Мадалены, она ничего не поняла из того, что я ей сказала. Я знаю, она влюблена в господина, и хотела ей объяснить, что не стоит попусту терять время… хозяин любит и будет любить только госпожу. Конечно, это ей не понравилось, и она наговорила бог знает что…
Фаншон могла бы рассказывать еще долго, но Жюдит ее больше не слушала. Откровения служанки заставили ее другими глазами взглянуть на поведение Жиля. Жюдит вдруг вспомнила их недавний разговор: она призналась мужу в том, что глубоко и искренне продолжает любить того человека, хотя теперь не знает даже его имени, а Турнемин неожиданно бросил ей в ответ: «И я больше не люблю вас, дорогая. Постарайтесь удержать это в своей хорошенькой головке…» Она ему не поверила, сочла, что в нем говорит мужская гордость, но теперь это короткое объяснение приобретало иное значение и встревожило ее до глубины души.
Если он не любит ее, значит, полюбил другую.
Чутье подсказывало Жюдит, что этой другой вполне могла стать очаровательная блондинка, которую он откопал где-то в бретонской глуши и повез с собой на край света.
Чем больше молодая женщина размышляла, тем больше убеждалась что нашла ключ к разгадке. Весьма красноречивым выглядел теперь тот факт, что после заурядного доноса Жиль выгнал Фаншон, даже не выслушав ее. Наверное, он был вне себя от гнева, если так поступил, а тогда вывод напрашивается сам: Жиль влюбился. Жюдит больше в этом не сомневалась.
Фаншон замолчала и из-под полуприкрытых век следила за своей госпожой, на лице которой рассеивались последние тени сомнения. Когда Жюдит собралась уходить, Фаншон снова запричитала:
— Сжальтесь, госпожа, не позволяйте хозяину меня выгонять! Я умру… Я не виновата, что так привязана к вам…
— Отдохните, Фаншон. Во второй раз вас уже не выгонят. Вы останетесь со мной, я сама об этом позабочусь.
Она вышла из тесной каюты, а Фаншон осталась один на один с приступами ноющей боли в Руке и голове; у нее начинался жар. Однако она чувствовала необъяснимую радость и благословляла судьбу за то, что ее нашли в столь плачевном состоянии. Теперь блестящий кавалер с голубовато-ледяным взором и профилем хищной птицы не сможет отослать ее, если не захочет прослыть самым деспотичным из тиранов. Ее ждала новая жизнь, которая с лихвой вознаградит ее за страдания, перенесенные в ужасном трюме. Размышляя с нежностью и надеждой о будущем, она задремала.
Поднявшись на палубу, еще хранившую следы недавнего шторма и искрящуюся от морской влаги, Жюдит увидела, что весь экипаж собрался около длинного полуюта, на котором стоял Жиль рядом с капитаном Малавуаном и старшим помощником Пьером Менаром. Море утихло, опять выглянуло солнце, и корабль, подгоняемый свежим ветерком, летел на всех парусах к гряде островов, появившихся на горизонте, но на «Кречете» царила полная тишина, какая бывает во время церковной службы. Раздавались только крики чаек и свист ветра в корабельных снастях.
При появлении жены Турнемин быстро взглянул на нее, потом громко повторил вопрос, который, вероятно, уже задавал:
— Итак, кто может мне сказать, как эта женщина оказалась на борту?
Матросы переглядывались, качали головами, хмурились, но никто не проронил ни слова.
— Мне трудно поверить, — продолжал Турнемин, — что никто ей не помогал. Или судно плохо охранялось на стоянке в Нью-Йорке? Если виновный не сознается, мне придется наказать любого из вас наугад.
Казалось, тишина будет длиться бесконечно.
Пьер Менар наклонился к Жилю и, прокашлявшись, тихо сказал:
— Извините, господин Турнемин, но, должно быть, она проникла на корабль, пока мы были на берегу. Сигнальные огни светят слабо, почти ничего не видно. Худенькая молодая женщина, да еще в темном платье, могла проскользнуть незаметно.
Жиль взглянул на него зло и подозрительно.
— Господин Менар, а вы уверены, что не принимали участия в этой затее? Уж очень вы правдоподобно описываете, как все произошло.
Лицо юноши вспыхнуло от крайнего негодования.
— Господин Турнемин! — возмутился он. — Как вы могли позволить себе предположить, что я заинтересуюсь какой-то горничной и тайно проведу ее на судно, где имею честь служить старшим помощником? Это ниже моего достоинства.
Жиль, пожав плечами, отвернулся от него. Он знал, что этот молодой глупец помешан на своем благородном происхождении и готов из кожи лезть, лишь бы его называли господином Менаром де Сен-Симфориеном. Это крайне раздражало капитана Малавуана. Он при каждом удобном случае коверкал его имя, называя то господин Менар де Сен-Как-Вас-Там, то господин Панар де Сен-Как-Бишь-Его.
Это было не самое страшное, и с амбициями Менара Жиль вполне мог смириться. Больше его выводило из себя, как томно старший помощник таращился на Мадалену, ту самую Мадалену, чей прекрасный взор теперь едва задерживался на Жиле. Она явно избегала его и едва отвечала на приветствия.
К тому же Мадалена охотно болтала с Менаром на палубе, поэтому недовольный Турнемин не прочь был воспользоваться подходящим предлогом — появлением Фаншон — чтобы вышвырнуть юношу с корабля. Однако веских оснований для этого было недостаточно, и Жиль успокаивал себя тем, что после прибытия в Санто-Доминго Мадалена никогда уже не попадет на «Кречет», а корабль будет постоянно в плавании, выполняя хозяйственные рейсы.
Все по-прежнему молчали. Жюдит подошла к мужу.
— Я хотела бы поговорить с вами о бедняжке Фаншон, — сказала она. — Не думаю, чтобы эти люди могли что-нибудь прояснить. Они знают не больше нас с вами.
— Как вам будет угодно. Капитан, дайте экипажу команду разойтись. Будем считать, что ничего особенного не произошло, вполне вероятно, что девушка действовала в одиночку. Слушаю вас, сударыня, — добавил он и предложил ей руку, приглашая пройтись.
Они подошли к перилам и остановились около кормовых огней. Отсюда им хорошо было видно все, что делается на судне. Резкий порыв ветра взметнул полы пестрого платья Жюдит; справившись с платьем, она завязала покрепче белый кисейный шарф.
— Может, лучше вернуться? — спросил Жиль. — Здесь сильный ветер.
— Вы забыли, что мы с вами родом из Бретани, — улыбнулась Жюдит. — Мне нравится ветер, а в тропиках особенно. С ним легче переносить эту липкую жару… — И продолжала уже другим тоном:
— Жиль, что вы собираетесь делать с Фаншон?
— А что я должен с ней делать? В Кап-Франсе поместим ее в больницу, где ее будет лечить уже врач, а не наш капитан Малавуан, а как только выздоровеет, посадим ее на корабль, идущий во Францию. Слава Богу, кораблей во Францию хватает: ведь торговля между Санто-Доминго, богатейшей колонией королевства, и метрополией процветает.
— Она столько вынесла, чтобы остаться, а вы хотите отправить ее назад? Не слишком ли суровое наказание за пустячное прегрешение? Не знаю, где вы найдете слуг, которые бы не подглядывали за господами и не перемывали бы им косточки, — усмехнулась она. — Впрочем, мы по-разному смотрим на вещи: лично я бы наказала доносчика. Нужно вовсе лишиться представления о приличиях, чтобы явиться к хозяину и передать ему кухонные сплетни.
То, что Жюдит приравняла Мадалену к обычной прислуге, возмутило Жиля; он уже открыл рот, чтобы ответить что-нибудь резкое, но вовремя сдержался. Жюдит не знала, кто ему все рассказал, и было бы глупо и даже опасно открывать ей имя девушки. Жиль также осознавал, что если бы не его любовь к Мадалене, он никогда бы не выгнал Фаншон из-за такого пустяка; по большому счету Жюдит была права.
— Ну, хорошо, — вздохнул он, — что я, по-вашему, должен делать?
— Прошу вас, оставьте ее при мне. Тогда в Нью-Йорке я не стала противиться вашему решению, но и не скрывала, что оно мне неприятно:
Фаншон меня очень устраивала. Знаю, что она вам не нравится, даже вызывает неприязнь…
— Черт возьми, какую неприязнь? Я же сам взял ее с собой, когда мы покидали Францию.
Жюдит передернула плечами и отвернулась, но так, чтобы Жиль мог любоваться ее тонким изящным профилем — он великолепно смотрелся на фоне голубого неба. Тут Турнемин заметил, что губы жены слегка дрожат.
— Я вас понимаю. Бедняжка лишний раз напоминает вам то место, откуда я взяла ее в услужение, и тех, кто там жил. Умоляю вас, поверьте, не общие воспоминания привязывают меня к Фаншон. Просто она всегда весела, отважна и умела, хорошо знает мои вкусы, мои причуды, если угодно, за это я ее и люблю. И потом…
— Что потом?
Жюдит резко повернулась, ее прекрасные темные глаза обратились на мужа.
— На этом пути к неизведанному Фаншон — все, что осталось у меня от Франции, от Парижа.
Боюсь, роль первооткрывателя мне не совсем по душе: все время хочется поговорить с кем-то о родных местах.
Что-то заставило сильнее забиться холодное сердце Жиля. Господи! Как же она хороша: блестящие от подступивших слез глаза, трепетные губы, нежная загорелая кожа, впитавшая тепло солнца и морские блики. На мгновение он вновь увидел маленькую речную нимфу из Бретани и подумал: как глупо устроена жизнь! Как сильно он ее любил, это было совсем недавно! Как случилось, что теперь между ними столько преград?
Призрак мнимого доктора Керноа, мучительная мысль о Мадалене и дорогие сердцу воспоминания об ушедшей Розенне: они жгли сильнее, чем раздумья о живых. Сейчас, после стольких испытаний, они с Жюдит могли бы быть вместе, но Жиль не испытывал к этому очаровательному созданию ничего, кроме затаенного недоверия… и влечения, которое умрет только вместе с ним.
При других обстоятельствах их плавание к берегам Вест-Индии с ее знойными пейзажами могло бы стать великолепным свадебным путешествием: они растворились бы в безбрежной нежности и языческой страсти. Ну почему мечты сбываются так поздно?
Он вздрогнул от прикосновения теплой и нежной руки Жюдит.
— Жиль, — чуть слышно взмолилась она, — оставьте мне хотя бы это! Не отсылайте Фаншон…
Он не удержался и, прежде чем отпустить руку жены, быстро поднес ее к губам.
— Хорошо, она может остаться. Но пусть прикусит язычок. А не то пусть пеняет на себя.
Повелительный тон хозяина быстро развеял мимолетное чувство, возникшее между ними. Жюдит поправила развязавшийся от ветра шарф, повернулась и пошла к лестнице.
— Благодарю вас, — холодно произнесла она напоследок. — Я сама прослежу, чтобы слова Фаншон вам больше не передавали.
Непонятно, почему Жиль рассердился: судьба служанки была ему безразлична, но в последних словах Жюдит он почувствовал смутную угрозу;
Турнемин поспешил в кают-компанию, свое привычное убежище, и углубился в чтение одной из теснившихся на полке книг. Это был трактат Бове-Разо «Искусство выращивания индиго», которую добыл для него владелец одной книжной лавки Нью-Йорка; Жиль попытался сосредоточиться на разведении «синей травы» — он изучал это руководство с самого отплытия. Но безуспешно. Время высаживания семян, способы орошения, болезни ценной культуры сейчас его не интересовали. Неожиданное возвращение Фаншон взбудоражило Жиля сильнее, чем он предполагал, но еще больше выводила его из себя привязанность Жюдит к горничной — живому напоминанию о ненавистном для него прошлом.
Внезапный порыв ветра накренил судно, чернильница опрокинулась, книги и карты посыпались на пол, а у Жиля появился подходящий предлог прервать работу, чему он был несказанно рад.
«Кречет» снова вошел в полосу сильнейшего ливня. Выходя из кают-компании. Жиль накинул дождевик и пошел на мостик к капитану Малавуану.
С того момента, как Турнемин покинул палубу, прошло не так уж много времени, а небо, еще недавно такое голубое, теперь стало свинцовым из-за тяжелых туч, гонимых бешеным ветром.
Судно боролось с огромными волнами: на их гладких валах вскипала белая пена, в ней то и дело скрывались бушприт корабля и фигура кречета, расправившего крылья; босые матросы на реях демонстрировали чудеса акробатики, пытаясь убрать паруса.
Жиль подставил лицо яростному ветру, радуясь тому, как под его порывами разлетаются черные мысли, — он всегда искал бури и наслаждался ею с беззаботностью юности. Парусник совсем затерялся в безбрежном океане: громадные волны, подхлестываемые ураганом, обрушивали на него потоки пены, грозя поглотить хрупкое судно. Жиля это ничуть не страшило. Он не обращал внимания на бушующее море, потому что не сомневался: «Кречет» выстоит.
Да и капитан Малавуан был на посту: его зычные команды перекрывали рев волн и вой
ветра.
Широко расставив огромные ножищи, старый морской волк с посиневшими губами кричал в рупор — казалось, он повелевал разгулявшейся стихией, как рыжеволосый бог Нептун.
Жиль с трудом добрался до мостика. Капитан встретил его широкой довольной улыбкой: несомненно, моряк был уверен в судне, и такая переделка доставляла ему не меньшее удовольствие, чем самому Турнемину.
— Мы вошли в зону урагана. Ну и шквал был!
Теперь-то мы в самом центре, вот и стало тише.
Жаль, время теряем: ветер сносит нас с курса.
— Нам некуда спешить, капитан. Лишь бы женщины выдержали.
— Они же бретонки, сударь. Настоящие дочери моря. Что касается парижанки, я ей дал столько опиума, что она не проснется, даже если потолок рухнет ей на голову. Впрочем, скоро все утихнет.
— Как скоро, по-вашему?
Малавуан пожал плечами.
— Самое позднее, завтра утром. В тропиках бури очень свирепы, но проносятся быстро.
И действительно, перед рассветом ветер прекратился, волны улеглись, а когда первые лучи солнца осветили просторы Атлантики, люди увидели блестящую голубовато-сизую гладь бескрайнего моря. Бриз дул так слабо, что на развернутых парусах «Кречет» едва продвигался вперед.
Когда совсем рассвело, с парусника заметили судно, приближавшееся к нему с наветренной стороны по левому борту; капитан Малавуан разглядывал его в подзорную трубу.
— Итальянская бригантина, но что за снасти… — проворчал он. — Бьюсь об заклад, она побывала на английской верфи. А идет, между прочим, под испанским флагом.
Жиль тоже наблюдал появившийся корабль в подзорную трубу, потом нахмурился и с отвращением поморщился.
— Чувствуете запах? Я бы даже сказал смрад, он явно оттуда.
И правда, через несколько минут мерзкое зловоние вытеснило морскую свежесть; чем жарче становилось, тем сильнее чувствовалась вонь. От густой смеси пота и человеческих испражнений к горлу подкатывала тошнота.
Малавуан сокрушенно пожал плечами.
— Невольничье судно, месье, вероятно, направляется во Флориду, Сен-Огюстен или в Фернандину. После нескольких рейсов из Африки в Америку чисть не чисть эту плавучую преисподнюю, от вони не избавишься. Что же удивляться, в трюм такого судна — да разве оно одно — шкипер может засунуть, особенно если он жадный, до пяти-шести сотен негров. Как сельди в бочке.
А этот корабль почти пришел на место. Он уже насквозь пропитался смрадом.
— Пять-шесть сотен, вы говорите? — пробормотал Жиль, следя за судном: он различал неясные силуэты, двигающиеся по палубе. — Но это невозможно. В такой тесноте…
— Вот поживете на Санто-Доминго, увидите своими глазами, как выгружают этих несчастных, тогда поймете, что нет предела жадности работорговцев. С ней может сравниться только их жестокость да, пожалуй, тупоумие. Ведь загрузи они поменьше рабов да содержи их получше, весь груз доходил бы в целости и сохранности. А то иные почти половину скармливают рыбам. — И добавил, видя недоуменное лицо молодого человека:
— Разве вы не знали, когда покупали плантацию индиго и хлопка, что попадете в самый центр работорговли?
Жиль, как завороженный, не спускал глаз с испанского судна и в ответ только покачал головой. Там, вдали, по тихой сверкающей глади моря шел невольничий корабль под белоснежными парусами, словно невеста в подвенечном платье.
Но зловоние, исходившее от него, чувствовалось все сильнее и сильнее. Словно аппетитный на вид спелый плод, от которого осталась одна оболочка: внутри же гниль и черви.
Видя, как Турнемин сморщил нос, Малавуач приказал матросу принести ведерко со смоченными в уксусе тряпками, взял одну и протянул Жилю.
— Возьмите! Будете нюхать.
Но молодой человек со злостью отбросил резко пахнувшую тряпицу.
— Распорядитесь отнести это дамам. Должно быть, они уже попадали в обморок у себя в каютах…
Как будто в подтверждение его слов, на палубе появились Анна и Мадалена с позеленевшими лицами; они с трудом держались на ногах. Пьер Менар и два матроса поспешили к ним навстречу, Жиль и капитан не сдвинулись с места. Они даже не заметили женщин: все их внимание было приковано к невольничьему судну. Там происходило что-то странное…
Теперь стало ясно, что корабль выглядел таким чистым и белым лишь издали, в ярких лучах утреннего солнца; при приближении обнаружились грязные пятна: разодранные паруса, облохмаченные канаты, проломы в обшивке, а на палубе — зловещие алые пятна свежей крови.
Драма, разыгравшаяся на невольничьем корабле, еще не окончилась; если первое действие завершилось, то второе, еще более жестокое, если такое возможно вообще, только начиналось.
Жиль с ужасом увидел, как на рее повис страшный черный плод: тело негра — он еще дергался в агонии, — потом еще один и еще… несколько чернокожих были привязаны к мачтам за высоко поднятые руки, по их спинам ходила плеть.
— Наверно, на судне был бунт, — предположил капитан Малавуан. — А это расплата.
В утренней тишине вопли истязаемых и хлесткие удары плеток из бычьей кожи заглушали хриплые крики чаек. Дальше стало еще страшнее.
От ужаса пассажиры и экипаж «Кречета» не могли пошевелиться; корабли находились близко друг от друга, и теперь стало отчетливо видно, что черных рабов, скованных цепями, охраняли матросы, вооруженные мушкетами. Невольники яростно дергали цепи, пытаясь освободиться, а матросы по двое хватали за руки, за ноги валявшихся на палубе и бросали их за борт.
По стонам этих несчастных, по их судорожным попыткам избежать страшной участи можно было догадаться, что в море кидали не трупы, а раненых: стоны слились в сплошной вопль, когда на тихой воде красивого утреннего моря показался сначала один, а за ним другой зловещий серый треугольник плавника акулы.
— Какой ужас! — воскликнул Жиль. — Не будем же мы наблюдать сложа руки за этой кровавой расправой. Шлюпку на воду, шесть человек с мушкетами и саблями, за мной! — крикнул он.
Жиль уже хотел прыгнуть в лодку, но капитан Малавуан остановил его:
— Прошу вас! Мы не сможем ничего сделать.
Это всего лишь проявление закона работорговли, хотя, согласен с вами, оно достойно осуждения.
Но всякий бунт на корабле должен быть наказан.
— Но не таким же образом! Это самая настоящая расправа.
— А если невольники первыми решились на убийство?
— Ну и что? Можно ли упрекнуть этих несчастных в том, что они хотят стать снова свободными или, по меньшей мере, предпочитают умереть в борьбе, а не под плеткой надсмотрщика?
— Правильно, они рискнули. И теперь расплачиваются. Согласитесь, если рассуждать как вы, рабами вообще торговать невозможно.
— Вы, безусловно, правы, капитан, но я от своего решения не отступлюсь. Все готово?
Шесть вооруженных матросов, подталкиваемых Понго, спустили наконец шлюпку на воду.
Схватив мушкет. Жиль последовал за ними. Капитан перегнулся через борт и все еще продолжал увещевать его:
— Боже милостивый! Что вы собираетесь делать?
— Попытаюсь спасти хотя бы нескольких чернокожих.
— Но с корабля в вас будут стрелять. Вы хотите из-за них погибнуть?
— Чем они хуже нас? Они такие же творения Господа. А если испанцы откроют огонь, то, разрешите вам напомнить, у вас тоже есть пушки: советую приготовить их к бою. Видите, они даже женщин бросают акулам.
И правда, вслед за мужчинами в окровавленную воду, бурлящую за бортом испанского судна, бросили двух негритянок. Стоя в лодке. Жиль прицелился и выстрелил в акулу.
Его выстрелы услышали на «Санта-Энграсии», хотя там все были заняты расправой над неграми. Капитан поднял рупор.
— Куда вы лезете, сеньор? Займитесь своими делами и не мешайте нам.
Он говорил по-испански, но Жиль, проведя долгие годы в гвардейском корпусе его величества, хорошо понимал этот язык.
— Я вам мешаю, говорите? У меня такое впечатление, что вы просто сорите деньгами своего судовладельца. Что же до меня, то я могу охотиться на акул, где и когда хочу.
— Охотьтесь на них в другом месте. Кто вы, собственно, такой? Небось какой-нибудь французик…
— А вы не очень-то любезны со своими союзниками, капитан. Что же касается моего происхождения…
Рев капитана Малавуана прервал его на полуслове. Он кричал в рупор:
— Наш флаг на грот-мачте, его видно издалека, или у вас плохо со зрением, сеньор капитан?
Жиль невольно обернулся и чуть не ахнул от удивления: там, где обычно красовались королевские лилии — символ Франции, легкий ветерок развевал зловещее черное полотно: череп и две кости; не успел Жиль даже удивиться, где Малавуан его откопал, как с испанского корабля послышались ругательства:
— Так вы пираты! Еще будете нас учить! Убирайтесь отсюда, господин охотник на акул, а не то сами к ним отправитесь. Вы у нас на мушке…
— Стреляйте, если хотите, — крикнул Жиль, убив акулу.
К несчастью, зловещих плавников становилось все больше и больше: прожорливые твари, как; свора голодных псов, набрасывались на добычу.
— Тогда и вы отправитесь на дно, — прорычал Малавуан. — Или не видите, орудийные люки у нас открыты, а канониры готовы к стрельбе.
Расчехленные пушки, стоящие рядом матросы с зажженными и потрескивающими на ветру фитилями придавали «Кречету» действительно устрашающий вид.
— Заткнись, — теперь уже на чистейшем французском орал хозяин «Санта-Энграсии»; по числу пушек она явно уступала мнимому пиратскому судну. — Я еще не свел счеты с этим сбродом, и вы мне не помешаете. Надо довести дело до конца.
Двое из его команды вывели на палубу красивую темнокожую девушку. Полностью обнаженная — только железный ошейник, связанный цепью с наручниками, руки сведены за спину, и пушечное ядро, прикованное к щиколоткам, — даже с этими страшными украшениями она была так стройна и грациозна, что Жиль сравнил ее с пойманной пантерой. Волевое лицо выражало презрение; девушка не проронила ни слова.
— Вы сошли с ума, — крикнул Жиль. — Вы не посмеете убить эту женщину. Покупаю ее за сто золотых.
— Я и за тысячу ее не продам. Это она устроила бунт, воспользовавшись моим расположением.
Из-за нее погибли десять моих людей. Эй вы, пошевеливайтесь!
Не успел Турнемин и рта раскрыть, как изящный черный силуэт вонзился, словно стрела, в бурлящее море и скрылся в глубине под тяжестью привязанного к ногам груза.
Вдруг послышался громогласный возглас:
— Ямина!.. Ямина!..
Люди в шлюпке, застыв от изумления, увидели, как на палубу выскочил огромный негр. Резким движением мощных грудных мышц он разорвал наручники и, как кошка, прыгнул за борт вслед за девушкой.
— Гребите быстрее! — приказал Жиль, а сам перезарядил мушкет и убил еще одну акулу; Понго и два матроса тоже стреляли. — Ближе! Попытаемся спасти тех двоих…
— Мы сейчас перевернемся, хозяин, — отважился заметить один из гребцов. — Мерзкие твари здесь так и кишат.
— Не обращайте внимания! Скорее! — горячился Жиль.
Отбросив пустой мушкет и перегнувшись через борт, он рубил акул саблей, стараясь пробиться к тому месту, где исчезли черный исполин и девушка. Красная от крови вода вокруг шлюпки понемногу успокаивалась: вероятно, морские хищники ушли в глубину, чтобы закончить трапезу.
То там, то здесь всплывали куски человеческой плоти: их сразу заглатывала прожорливая пасть.
Невозможно было что-либо разглядеть в глубине, тем более представить себе, что под водой может уцелеть хоть один человек.
Язвительный смех заставил Жиля поднять голову. Теперь он хорошо рассмотрел капитана «Санта-Энграсии» и решил для себя, что в его внешности не было ничего устрашающего, хотя именно по приказу этого человека в то утро казнили стольких людей. Загорелый, небольшого роста, лицо удлиненное — такие часто изображал на своих полотнах Эль Греко — худые руки скрыты роскошным красным камзолом, расшитым золотом; черные прямые и блестящие волосы отсвечивали, как озеро в лунную ночь, закрученные кверху усы вздымались над четкой линией губ, сверкали белоснежные зубы. На пальцах и на эфесе сабли поблескивали драгоценные камни.
— Боюсь, что вы вернетесь с охоты с пустыми руками, мой дорогой, — крикнул он Жилю. — Этих тварей не так-то легко поймать.
— Если бы мы были на суше, — воскликнул разъяренный бретонец, — я с большим удовольствием отрезал бы вам оба уха. Тогда бы вы не стали говорить, что я вернулся с пустыми руками. Хотя, сказать по правде, вам далеко до тех отважных быков, чьи уши служат наградой тореадору.
— Потерпите! Если Богу будет угодно, мы еще встретимся. А пока привет от дона Эстебана Кордоба де Кесада! И до скорой встречи…
Ветер усилился, и на «Санта-Энграсии» стали готовиться в путь. Кипевшему от гнева Жилю на мгновение пришла в голову мысль скомандовать «Кречету» открыть огонь по злополучному судну, но он вовремя спохватился: первыми жертвами станут несчастные негры, запертые в трюме.
Он уже распорядился повернуть назад, как вдруг Понго шепнул ему:
— Смотри туда! Живое!
За кормой шлюпки в нескольких кабельтовых, на полпути к коричневому с золотом борту «Кречета» на поверхности моря показалось длинное черное тело, потом волна накрыла его, лишь взметнулась рука в немом трагическом призыве о помощи. По приказу Турнемина шлюпка рванулась вперед: акулы еще были здесь. Зловещие плавники устремились к новой жертве, но лодка их опередила.
— Это большой негр, — сказал Понго; он так свесился за борт, что в любой момент мог упасть в воду. — Он еще жить, но раненый.
Это действительно был тот самый чернокожий гигант. Слабыми движениями он пытался удержаться на поверхности, но все больше и больше терял силы. Вода вокруг него окрашивалась кровью и притягивала акул.
— Пока не поздно, надо поднять его в шлюпку, — распорядился Жиль.
С помощью Понго и двух крепких гребцов ему удалось вытащить неподвижное тело из воды: негр занимал большую половину лодки и лежал на дне как груда мокрого белья. Он был могучего телосложения, и гребцы рассматривали его с суеверным страхом. Один из матросов даже сказал:
— Послушайте, а правильно ли мы сделали, что вытащили такого детину? Может, лучше отправить его назад, к акулам…
Рана на бедре чернокожего кровоточила. Жиль разорвал свою рубашку, бросил ее Понго; тот тщетно пытался остановить кровотечение.
— Сделай из нее тампон и сильно прижми к ране. А вы гребите к кораблю. Если кто-нибудь захочет увидеть, как этого парня раздирают акулы, пусть сам попробует бросить его в воду; но запомните, я тут же отправлю его вдогонку…
«Санта-Энграсия», подгоняемая усилившимся ветром, была уже далеко; капитан Малавуан со смешанным чувством изумления и восхищения разглядывал лежащее у его ног тело спасенного, который еще не пришел в сознание.
— Никогда не доводилось встречаться с таким человеческим экземпляром, — заявил он после минутного размышления. — Вы выудили настоящего Атланта, шевалье. На рынке в Кал-Франсе, в Порт-о-Пренсе или в любом другом карибском порту за него отвалят целое состояние. Ваш испанец — настоящий болван, что расстался с ним, я уже не говорю о скованной девушке, которая была чертовски хороша.
— Этот бедняга его не спрашивал, он сам прыгнул в воду. Попробуем его подлечить и спасти. Посмотрите-ка как следует рану, я распоряжусь перенести его в гамак.
— Согласен, останется только починить кандалы, — пробурчал капитан, перебирая обрывки разорванных цепей на запястьях туземца. — Он так лихо с ними расправился…
— Надо не чинить, а совсем снять эти безобразные кандалы и железный ошейник. Если мужчина отважился броситься в кишащую акулами воду, чтобы спасти любимую женщину — а на такой поступок его могла толкнуть только страсть — он, безусловно, заслуживает права быть свободным…
— В принципе я с вами согласен. А не разнесет он в щепки наш корабль?
— Сейчас у него сил не хватит. А вообще, конечно, за ним надо присматривать, нельзя подходить к нему близко без оружия, пока не станут ясными его намерения.
— Понго заботиться это! — объявил индеец.
Стоя на коленях перед негром, он снимал временную повязку, сделанную из рубашки Жиля, чтобы капитан осмотрел рану.
Теперь она почти не кровоточила, но видно было, что чернокожий потерял много крови: кожа на спине, еще недавно отливавшая матовым блеском черного дерева, несмотря на незатянувшиеся рубцы от ударов кнутом, теперь приобретала странный сероватый оттенок. Капитан покачал головой.
— Ему повезло. Артерия не задета. Надо прижечь рану. Разогревайте смолу.
Понго возразил:
— Капитан жечь рана?
— Конечно. Это единственный способ остановить кровь.
— Может так, но ожог плохо. Может сделать много плохо, чем рана. Мы никогда не делать так.
— Но что-то все же надо приложить. — Настойчивость Понго явно задела Малавуана.
— Мочить травы вино или масло. Понго иметь травы в медицинская сумка.
Громкий стук в дверь коридора, ведущего к каютам, прервал их спор: Жюдит требовала ей открыть. Капитан Малавуан почесал в затылке.
— Выпустить вашу жену, месье? — спросил он.
— Что? Вы ее заперли?
— Я запер всех женщин. Подумал, что происходящее на «Санта-Энграсии» — зрелище не для дам. Слава Богу, каюта госпожи де Турнемин находится по правому борту.
— Вы правильно поступили, капитан, теперь можете открыть.
— Но… этот детина — тоже не для женских глаз. Он же совершенно голый.
Жиль рассмеялся.
— Набросьте кусочек парусины куда надо, это не помешает Понго лечить бедро.
Через мгновение Жюдит, в полотняном бело-розовом платье, в большой элегантной соломенной шляпе с повязанным поверх нее розовым шарфом, влетела на палубу, громко возмущаясь, что чуть не задохнулась в каюте. Чтобы заставить ее замолчать. Жиль в двух словах описал, что произошло, и показал «Санта-Энграсию»: корабль держал курс на Флориду и в удалении снова стал казаться чистым и прекрасным, как на рассвете.
— Он уходит, да и нам пора в путь. Не обижайтесь на капитана Малавуана: он хотел лишь поберечь ваши нервы. Теперь советую вернуться в каюту, а мы попробуем перенести беднягу в гамак.
Во взгляде, обращенном к нему, угадывалась прежняя Жюдит, гордая и всегда готовая бросить вызов судьбе.
— Думаете, я буду, как ваша драгоценная Мадалена, валяться в полуобмороке на кушетке?
Мать сейчас хлопочет вокруг нее, подносит нашатырь. Я не боюсь ни раненых, ни убитых, да и вонь от вашего невольничьего судна меня тоже не очень трогает. Разрешите вам напомнить, что в «Верхних Саваннах», если не ошибаюсь, на плантациях сотни две рабов. Так что мне придется привыкнуть к неграм, живым или мертвым, здоровым или больным. Чуть раньше, чуть позже, какая разница. Пропустите меня!
Жиль отошел, чтобы уступить ей дорогу, проглотив неуместные сейчас возражения. Впервые его жена, говоря о Мадалене, позволила себе столь язвительный тон. Кто как не Фаншон открыла ей, что эта девушка была для него «драгоценной»? Он дал себе обещание в дальнейшем вести себя осторожней. Легкой танцующей походкой Жюдит подошла к Понго, встала рядом с ним на колени, не боясь запачкать чистое платье, и забрала у него тампон из корпии, смоченный ореховым маслом, которым он собирался очистить рану.
— Идите готовить повязку, Понго, — посоветовала она, — с этим я управлюсь сама. А потом попробуем привести беднягу в чувство, если кто-нибудь из этих господ соблаговолит принести рома или любого другого вина…
Понго медленно поднялся, не спуская глаз с женщины, стоящей на коленях. Потом, оглянувшись, перевел взгляд на Жиля и, улыбаясь, прошептал, проходя мимо:
— Огненный Цветок может быть хорошая скво, а не только тяжелый груз. Как думаешь?
Жиль пожал плечами и подошел к жене: она закончила перевязку, и капитан протянул ей флягу с ромом. Турнемин приподнял чернокожего гиганта за плечи, а Жюдит поднесла к посиневшим губам негра сосуд с янтарной жидкостью. Ром потек по подбородку, потом попал в рот, и, как по волшебству, спасенный пришел в себя. Он поперхнулся, закашлялся, потом начал глотать и, наконец, открыл большие мутные глаза с красными прожилками. Выхлебав добрую половину фляги, он перестал пить и в золотисто-розовой пелене увидел Жюдит; она улыбнулась, заметив, что раненый вернулся к жизни.
— Ну, довольно, — сказала женщина, возвращая флягу капитану. — Хорошо бы его покормить.
Потом встала, одернула розовую юбку и удалилась. Негр, словно зачарованный, смотрел ей вслед и тоже попытался встать. Но он потерял много крови и не смог подняться, хотя совсем недавно поражал всех своей силой. Застонав от боли, он повалился на палубу и совсем не сопротивлялся, когда Понго и три матроса перетаскивали его в более удобное место. Жиль последовал за ними.
Гигант-дикарь, не пожалевший жизни ради женщины, возбуждал его любопытство и притягивал, и, когда негра устроили на постели из двух соломенных тюфяков, простыни, одеяла и подушки — ни один гамак не вмещал такую тушу, Жиль попытался заговорить с ним.
— Думаю, ты скоро поправишься, — сказал он. — Тебе некого бояться на нашем судне, мы не торгуем рабами. Подлечим тебя, как сможем.
Исполин вновь закрыл глаза: по его неподвижному, словно вырубленному из базальта, лицу трудно было определить, понял он Жиля или нет.
Турнемин повторил свои слова по-английски, потом по-испански, но безуспешно.
— Боюсь, вы зря теряете время, — сказал появившийся в каюте капитан Малавуан. — Вряд ли он понимает хоть один язык христиан. Судя по его внешности, он из Конго, а может, из племени бамбара с Нигера или арада с Невольничьего Берега. Во всяком случае, он попал сюда прямо из глухой деревни, затерянной в джунглях, где никто не говорит на языке белых. Попробуем-ка по-арабски.
Жиль очень удивился, когда Малавуан перевел его слова на язык Пророка, а потом, для очистки совести, и на португальский, но негр по-прежнему не отвечал.
— Он нужно спать! — заговорил Понго. — Моя дать, что нужно.
Турнемин и капитан не стали мешать индейцу и вместе вышли на палубу. Поднялся ветер, корабль на всех парусах шел на юг, волны бились о борт.
Жиль подставил лицо ласковому бризу, радуясь, словно увидел утренний свет после полной кошмаров ночи. Он был счастлив, что спас негра, — про себя уже окрестил его Моисеем, поскольку поговорить с ним и узнать его настоящее имя не удавалось. В том, что невольник остался жив. Жиль видел хороший знак; ему, считавшему себя борцом за свободу, предстояло вскоре вступить во владение плантацией, на которой трудились и наверняка страдали сотни две рабов — братьев по крови спасенного им гиганта.
И когда Малавуан спросил его:
— Что вы собираетесь с ним делать? Не повезете же назад в Африку? На Санто-Доминго придется решать: либо продать его, либо оставить.
Жиль искренне ответил:
— А почему бы не дать ему возможность жить, как он сам захочет?
— Потому, что на Санто-Доминго это невозможно. Конечно, случается, рабов отпускают на волю, но только тех, кто уже получил кое-какое воспитание, образование. Этот же бедолага попал сюда прямо из джунглей, не говорит ни на одном нормальном языке, как только он окажется в Кап-Франсе, сразу же попадет в лапы какого-нибудь торговца «черным товаром». Не хотите продать, так оставьте у себя. В «Верхних Саваннах» для него найдется дело.
— А если он не захочет работать на плантации? Я не буду заставлять негра за свое спасение гнуть на меня спину. А может, вы захватите его с собой, когда «Кречет» отправится в Африку? — хитро улыбнулся Жиль, наблюдая не без удовольствия, как багровеет от возмущения обветренное лицо капитана.
Турнемин ждал взрыва и дождался.
— Шевалье, — воскликнул Малавуан, — хоть я намного старше, но очень вас уважаю. Позволю себе добавить: я привязан к вам. Хотел бы иметь такого сына… Но стать плантатором при ваших идеалах, от которых за версту несет гуманистическим учением Жан-Жака Руссо, — все равно, что совать голову в петлю. Лучше уж заберите доход от плантации, возвращайтесь в Бретань, купите там поместье и проповедуйте гуманизм среди своих крестьян: они хоть что-то в этом поймут. И то я не уверен… Но говорить о свободе с дикарями — чистейшее безрассудство: они же словно малые дети. Обращаться с ними по-человечески — да, согласен, но не вздумайте читать им знаменитую Декларацию прав человека, произведенную на свет американцами; по мне, так они сами еще от нее наплачутся. Хорошо, если негры просто сочтут вас ненормальным, а то еще и прихлопнут…
Переведя дух после столь непривычно длинной для себя речи, Малавуан вздохнул, взял бутылку рома, которая всегда была у него под рукой, и хорошенько хлебнул.
Жиль подождал, пока он утолит жажду, а потом сказал:
— Капитан, для человека, который так уважает общественное мнение, вы действуете порой весьма неожиданно, даже для тех, кто вас хорошо знает. Ответьте мне, к примеру, откуда у вас черный пиратский флаг, так внезапно оказавшийся на нашей мачте? Кстати, не пора ли его спустить?
И правда, они совсем забыли про полотнище с черепом и костями, которое вызывающе развевалось на фоне синего неба.
Малавуан захохотал и приказал матросу забраться наверх и снять необычное украшение.
— Я вытащил его из сундука, — объяснил он. — Всегда беру его в плавание; вы даже представить себе не можете, как он мне помогает.
Взять хотя бы сегодняшний случай: ваш выпад против союзнического судна мог поставить Версаль и министра морского флота в затруднительное положение. Этот дон-Как-Его-Там обратится с жалобой к властям, и они распорядились бы отыскать дерзкого француза. А вот связываться с простым пиратом в этих краях, где морской разбой — привычное дело, никто не станет. Этим тут никого не удивишь…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльетта



Хороший приключенческий роман.
Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльеттанатали
2.09.2015, 0.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100