Читать онлайн Кречет. Книга 4, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - ЧЕРЕПАШИЙ ГРОТ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.14 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Кречет. Книга 4

Читать онлайн


Предыдущая страница

ЧЕРЕПАШИЙ ГРОТ

—Мать мертва, а Мадалена похищена…
Пьер Готье с белым как мел лицом, растрепанными волосами, всем своим весом наваливался на палку — он едва держался и делал героическое усилие, чтобы не упасть на ковер.
Жиль поднялся так резко, что стул его упал, бросился к молодому человеку, заботливо поддерживая, подвел его к креслу и усадил. И хорошо, что успел. Колени Пьера подогнулись, а глаза закатились.
— Шарло! Водки! — крикнул шевалье.
Но Жюдит уже выскочила из-за стола — они как раз заканчивали ужинать, — налила полный бокал старого коньяка и поспешила к Жилю, отметив не без горечи, что он почти так же бледен, как и Пьер. Но вслух ничего не сказала. Вдвоем им удалось влить в рот несчастному парню несколько капель крепкой жидкости, и на его белых щеках появилась легкая краска. А через несколько секунд он открыл глаза.
— Пусть еще немного выпьет, — посоветовала Жюдит, стараясь отогреть в ладонях ледяные руки молодого человека.
На этот раз Пьер сам сделал несколько глотков. Он вздрогнул, словно его ударило током.
— Мне уже лучше, — произнес он. — Спасибо… мне… мне жаль, что я вас побеспокоил…
— Не говори глупостей! Что случилось?
— Точно не знаю… Я сегодня задержался в Порт-Марго, заговорился с господином Берне; он оставлял меня ужинать, но я не согласился — не хотел, чтобы мать и сестра беспокоились, и так уже было поздно. Когда я вернулся, то увидел… о, господин Жиль, в доме все так перевернуто, словно там шло сражение. Моя мать лежала на полу возле кровати, бездыханная. Наверное, она пыталась защищать Мадалену…
— Но с чего ты взял, что сестру похитили?
— Вот, посмотрите, это лежало на столе.
Пьер вынул из кармана и протянул Жилю сложенный клочок бумаги.
«Девка у меня, Турнемин, — прочитал тот. — Если не хочешь, чтобы я отдал на забаву своим ребятам, не пробуй нас преследовать. Я сам укажу день и час, когда ты сможешь ее забрать.»
И подпись — Симон Легро…
Кровь бросилась Жилю в голову. Он в ярости скомкал листок и хотел уже его бросить на пол, но Жюдит забрала у мужа наглое послание.
— Дайте мне! — сказала она. И добавила, прочитав написанное:
— Что вы собираетесь делать?
— А что я могу сделать? — завопил Жиль. — Ничего! Я ничего не могу предпринять! Этот подлец убил женщину практически под моей крышей, другую похитил, но и этого мало — я должен дожидаться его указаний, иначе…
— Вполне допускаю, что мысль об этом для вас непереносима, — тихо проговорила Жюдит. — Однако кое-что все же сделать можно…
— Что? Объясните, что? Стоит мне пустить по его следу своих людей, и…
— Разумеется. А потому не следует пускать по следу, как вы выражаетесь, «своих людей», достаточно и одного. Сам Господь дал вам в друзья человека, для которого самые запутанные следы — открытая книга, он пройдет так, что трава не шелохнется под ногами, ни один лист не согнется, он может становиться невидимым. У вас есть Понго, как же вы осмеливаетесь жаловаться на вынужденное бездействие? Куда делся ловкий Кречет со всем своим умением устраивать засады?
Жиль посмотрел на жену так, словно видел ее впервые: он был сражен ее решимостью.
— И это говорите мне вы? Неужели вас беспокоит судьба несчастной девушки?
— Прежде всего меня беспокоит судьба «Верхних Саванн». Вы что же, не понимаете, чего хочет добиться Легро с помощью этого шантажа?
Не догадываетесь, какую он запросит цену за то, чтобы вернуть вам ее живой… и невредимой?
Только ловкость Понго может нас спасти. Так чего вы ждете?
— Вы правы… Тысячу раз правы! Понго! Понго!
И Жиль бросился вон из дома, оставив в комнате Жюдит и Пьера.
— Госпожа Жюдит, — произнес молодой человек срывающимся голосом, — не хотите же вы сказать, что Легро осмелится требовать поместье в обмен на жизнь моей сестры?
— В этом нет сомнений, бедный мой Пьер. Так оно и есть. Ведь именно обладание плантацией — цель этого человека, все, что он делал с момента нашего приезда, направлено на это. Но не надо так убиваться. Мадалене ничто не угрожает, пока Легро не сообщил свои условия моему мужу, а тот их не отверг… чего он, впрочем, никогда не сделает. Нужно опередить негодяя, а это благодаря умению Понго вполне возможно, поверьте…
Сегодня на ночь останетесь в доме. Я распоряжусь, чтобы вам приготовили комнату…
— Нет, благодарю вас. Я не оставлю тело матери.
— В разгромленном доме? Ни в коем случае, Пьер. Я позову Дезире и служанок, и мы принесем вашу бедную матушку сюда. Уверяю вас, ей воздадут все почести, будут соблюдены все ритуалы, которые приняты у нас в родном краю, в Бретани. Ночное бдение состоится в библиотеке.
Напоминание об обычаях родной земли переполнило чашу — из сухих глаз Пьера брызнули слезы. Жюдит всего несколькими словами стерла разделявшую их социальную дистанцию, теперь они были просто земляками, о чем Пьер и помыслить не мог. Она сказала «в родном краю, в Бретани», и словно гранитные скалы, подставлявшие испокон века щеки зеленым слезам океана, распахнули пасть своих пещер и впились в этот тропический остров, утверждая свою власть и превосходство.
Он молча взял молодую женщину за руку и прижался к ней мокрым лицом.
— Да благословит вас Господь! — сказал он на бретонском наречии той, что только что признала себя его сестрой по родству земли. — Бог не позволит, чтобы ваш дом стал ценой жизни Мадалены…
Через час, когда служанки под руководством Жюдит затягивали белым полотном стены библиотеки, Понго, долго изучавший следы в разгромленном жилище Готье, отправился в путь — в руке у него был фонарь, за поясом длинный нож и томагавк. Он снял белую одежду плантатора, снова надел свои замшевые штаны, в которых ходят индейцы, и мягкие мокасины: в них он ступал беззвучно, как кошка.
Глубокой ночью Анну Готье одели в парадное платье с бархатной тесьмой и золотой вышивкой, кружевной чепец, скрывший рану на голове, положили на погребальное ложе и зажгли чуть не все свечи, какие имелись в запасе.
Посмотрев на одеревеневшее, наряженное в великолепный бретонский костюм тело женщины, вся жизнь которой сводилась к молчаливому послушанию, Финнеган озабоченно качнул головой.
— Немедленно пошлите за аббатом Ле Гоффом, — посоветовал он. — Пусть приезжает утром, ее нужно похоронить как можно быстрее.
— Утром? Зачем такая спешка? — спросила Жюдит и положила в ноги покойной ветку жасмина.
— Ночь очень теплая, а днем будет и вовсе жарко. Кровь из раны почти не вытекала. Уже через несколько часов лицо почернеет… я уж не говорю о запахе.
— Ее нельзя хоронить, пока не вернется дочь, — сказал Жиль — он как раз вошел в комнату и слышал последние слова.
Врач спокойно посмотрел на него.
— Когда вернется девушка, нам неизвестно, а вот что завтра к вечеру ты сам не сможешь смотреть на тело ее матери, это я гарантирую…
— Я сделаю, как ты говоришь, Лайам, — оборвала их Жюдит. — Немедленно пошлю Купидона за аббатом Ле Гоффом. А потом объясни все Пьеру.
— Не утруждайте себя, — произнес со вздохом Жиль. — Я займусь этим сам.
И он пошел искать Пьера не только потому, что его надо было найти, но и потому, что торопился покинуть любимую библиотеку, где на время поселилась смерть. И еще ему было невыносимо встречаться с бесстрастным взглядом Жюдит.
Он не понимал, что таится на дне ее бездонных черных глаз. Почему они так блестели — от сдерживаемых слез? И что было в них, когда Жюдит смотрела на мужа: гнев, жалость или безразличие?
Да и куда ему разгадать тайные помыслы супруги, если он в собственных чувствах не в силах был разобраться? Он просто сходил с ума, когда представлял себе нежную, хрупкую, светлую Мадалену в руках Легро. Воображение рисовало ему такие страшные картины, что он готов был волком завыть в ночи. Он должен спасти девушку, вырвать ее из власти этого негодяя, прежде чем тот присвоил себе то, о чем сам он. Жиль, не осмеливался просить на коленях… Он должен, если хочет еще хоть раз заснуть спокойно…
А между тем на ум ему приходили тяжелые, как пророчества Кассандры, слова Жюдит. Неужели действительно придется отдать «Верхние Саванны» подлецу, который не останавливается «ни перед каким преступлением? „Верхние Саванны“ вместе с тремя сотнями работников, которые создавали богатства плантации и которых она кормила? Нет, это невозможно! Нельзя допустить, чтобы вернулся Легро со своими палачами, кнутами, орудиями пыток, чтобы он снова посадил манцениллу — пожирательницу человеческой плоти, чтобы изгнал мир и свободу из этого уголка, только что обретшего покой, и принес взамен страх, насилие и ненависть… И все же, если Понго не справится с поручением, не успеет вовремя, они не смогут обложить зверя в его логове, волей-неволей придется решать: отдать свою землю, дом, который Жиль любил больше жизни, или обречь Мадалену на смерть после самых страшных надругательств. Этого он тоже не мог допустить. Что же делать?
Турнемин старался ободрить себя. Понго ловок как никто. Не было случая, чтобы он не выполнил задания. Так зачем думать, что как раз теперь, когда на карту поставлено так много, его постигнет неудача?
Но проходил за часом час, а Понго все не возвращался. Наступило утро, залило все ярким светом. Аббат Ле Гофф отслужил мессу в большой гостиной «Верхних Саванн», и Анну Готье предали земле. За гробом шел ее сын, а рядом с ним Жюдит и Жиль. Но на дороге никто так и не показался. До самого предзакатного часа. Однако тот, кто поднялся по лестнице прямо к Жилю, неустанно наблюдавшему за окрестностями с крыльца, увы, оказался не индейцем — это был Москит…
Разочарованный и раздосадованный Жиль, увидев его, не смог сдержаться. Он схватил нежданного гостя за грудки и поднял перед собой, чтобы лучше видеть его кротиную мордочку.
— Как ты посмел появиться здесь, негодяй? — Зарычал Жиль. — Да еще полез к самому дому?
— Эй, эй, сеньор, полегче! Отпустите же меня!
Ну у вас и манеры… Если вы меня задушите, вашей малышке легче не станет! Я… я посланник.
У Жиля от отвращения даже гнев прошел, он разжал пальцы, и Москит покатился по каменным плитам веранды.
— Посланник, говоришь? Ну, рассказывай.
Что ты должен мне передать?
Москит насмешливо улыбнулся, обнажив гнилые зубы, однако взгляд гранитно-серых глаз стал еще холоднее, если такое вообще возможно.
— Что девушка чувствует себя прекрасно… что все у нас уже в нее влюблены… и что господин Легро ждет с нетерпением, когда вы нанесете ему визит. Он ждет вас.
— Ждет! Неужели? И где же?
— Там, куда я буду иметь честь отвести вас, сеньор… Без оружия, естественно, и с завязанными глазами.
— Вы меня принимаете за младенца? Считаете, что я действительно пойду за вами следом безоружным и слепым? А зачем? Чтобы ваш хозяин убил меня, как только я окажусь в этом загадочном месте? Ведь именно моей смерти он добивается. Убьет меня, а потом и свою пленницу.
Москит озадаченно почесал в затылке.
— Ну зачем так думать, сеньор? У господина Легро и в мыслях нет вас убивать. Он знает, что это будет ему слишком дорого стоить. Единственное, чего он хочет, — это заключить с вами полюбовное соглашение, подписать кое-какие официальные бумаги…
— И прибрать к рукам мои земли, не так ли?
— Тут я ничего не могу сказать! Ей-богу! Он со мной не откровенничает. Он только сказал, что, если вы не явитесь к восходу солнца, девушка умрет… только сначала ее изнасилуют, она прехорошенькая…
Из-за спины Жиль раздался встревоженный голос Жюдит:
— Вы ведь не пойдете, Жиль? Прогоните его… а вернее, заставьте говорить: пусть расскажет, где прячется презренный Легро.
Появление Жюдит повергло Жозе Кальвеса в оторопь.
— Святая Мадонна! Это ваша жена?
— Да, и что же?
Москит, не сводя глаз с гордого силуэта Жюдит, пожал плечами.
— А вы влюбились в ту, другую? Надо совсем с ума сойти…
— Не суйтесь куда не следует! Кто вам сказал, что я…
— Что вы неровно дышите к хорошенькой блондиночке? Одна крошка, кстати, тоже недурная, которую наша Олимпия нашла на берегу Соленой реки и привела к нам. Но, похоже, она врала… Похищать надо было жену.
— Замолчите! — в гневе рявкнул Жиль. — Избавьте нас от ваших выводов! Сейчас пойдем…
— Нет! Умоляю вас! — вскрикнула Жюдит. — Не делайте этого! Я знаю, вы ее любите, но, кроме нее, есть еще люди, от вашего решения зависит целый мир…
Турнемин подошел к жене, ласково взял ее за руки и поцеловал их.
— Я должен пойти, дорогая. Вы можете мне не верить, но я это делаю не только потому, что речь идет о Мадалене. Любая невинная женщина могла бы рассчитывать на мою защиту… даже гнусная Фаншон, которая предала нас, когда ей не удалось вас убить. Мы не можем заплатить ее кровью за собственное благополучие, мы не знали бы больше покоя. Скажите Купидону, пусть оседлает мне лошадь, любую, только не Мерлина!
Жюдит в волнении закрыла лицо руками, потом отняла их и, горделиво вскинув голову, подобрала юбки и побежала искать конюха.
Как только она исчезла из виду. Жиль жестом подозвал Шарло — тот в тревоге вращал глазами, в которых нетрудно было прочесть, какую ненависть он испытывал к Москиту. Мажордом стоял на пороге гостиной с любезным выражением вышколенного слуги, но по напряженной позе было заметно, что он в любой момент готов броситься на бывшего надсмотрщика. Шарло подошел к хозяину, а Москит инстинктивно отступил на шаг-другой, не спуская с него глаз. А рука его невольно потянулась к ножу за поясом.
Турнемин лишь презрительно улыбнулся. Он спокойно достал из кармана запечатанный пакет и вручил его чернокожему.
— Отдашь доктору Финнегану. Это мои распоряжения на случай — все может статься, если я живым не вернусь. И добавь, что я на него полагаюсь, надеюсь, он выполнит точно каждое мое пожелание… и попрощайся с ним за меня. Он сейчас в больнице, оперирует Леона Бамбу — у него рука попала в молотилку.
— Но вы вернетесь, хозяин? Вернетесь, правда?
— Надеюсь, Шарло. Это на всякий случай. Оберегай хозяйку.
— Клянусь! А ты, грязный мулат, — добавил мажордом, повернувшись к Жозе Кальвесу, не в силах больше сдерживать гнев, — передай бандиту Легро, что, если только он когда-нибудь осмелится сунуться сюда или если не вернется хозяин, его ждут триста человек с оружием… мы сдерем с него шкуру живьем! И с тебя заодно тоже!
— Ладно! Ладно! Хорошо, передам. Не стоит так волноваться.
Жиль растроганно пожал руку дворецкому.
Тут у крыльца показался Купидон с полными слез глазами — он вел в поводу лошадь. Турнемин спустился к нему, прыгнул в седло и поднял коня на дыбы.
— Ну в чем дело? Я жду вас! — сказал он с вызовом Жозе Кальвесу, который бочком пробирался по балюстраде веранды, стараясь не оказаться слишком близко к Шарло.
Но все же совсем избежать встречи с ним надсмотрщику не удалось: мощный пинок помог ему покинуть дом Турнемина, и он шлепнулся чуть не под ноги своей лошади, привязанной к стволу веерной пальмы.
Солнце уже село. Тропическая ночь опускалась стремительно, словно на землю падал черный занавес, но последний закатный луч еще ласкал розовый фасад особняка. Прежде чем вступить в аллею столетних дубов. Жиль еще раз обернулся в седле и оглядел издали свой дом… То был прощальный взгляд. Он знал, что не вернется, что скоро умрет вместе с Мадаленой, — ни за что он не согласится подписать купчую, которую, без сомнения, подготовил Легро, и передать этому подлецу свои земли… даже ради любимой женщины. Нет такой цены, за которую он бы уступил палачу поместье и, тем более, доверившихся ему людей…
Раз Понго не вернулся, значит, что-то у него не получилось; часы тянулись за часами, и, в конце концов, Турнемин пришел к такому решению: он добровольно сдастся Легро и пойдет на смерть. Только так можно было спасти «Верхние Саванны» — Жюдит и Финнеган не дадут им пропасть. Жиль знал, что супруга в силах продолжить его дело. Ему же предстояло убить собственной рукой Мадалену, чтобы избавить ее от мук, наверняка уготованных ей Легро. А потом, если успеет, убьет себя — Турнемин, хоть и выглядел безоружным, припас за голенищем сапога тонкое лезвие скальпеля Финнегана — врач сам посоветовал Жилю прихватить этот инструмент, когда тот заходил ненадолго в больницу.
Около двух часов они ехали на лошадях — скакать галопом по трудной дороге нечего было и думать — и наконец добрались до маленькой бухты у мыса Икагю в том месте, где Банановая река впадала в океан. Здесь уже их ждала шлюпка под латинским парусом, с десятью гребцами.
Жиль тут же понял, где прятался до сих пор Симон Легро и куда они сейчас поплывут: Черепаший остров — бывший оплот пиратов и морских разбойников, весь изрезанный гротами и тайными пещерами. Только сумасшедший мог попытаться потревожить тут бывшего управляющего.
Жиль понял и то, что никому его не спасти, но без малейшего колебания прыгнул в шлюпку, которую гребцы тут же оттолкнули от берега.
Сидя на корме рядом с Москитом, посматривавшим на него жадно, словно скупец на свое богатство, Жиль наблюдал, как моряки разворачивают лодку, ставят парус. Море было прекрасно, воду слегка рябил легкий бриз, доносивший запах нагретой солнцем за день земли. Густо-синее небо сплошь усеяли звезды, у Жиля даже мелькнула мысль, что, если бы ему специально пришлось выбирать, когда умереть, ничего прекрасней этой ночи он бы все равно не придумал.
— Я могу закурить? — спросил он вдруг.
— Почему бы нет? Руки у вас, кажется, свободны.
— Да. Чего я никак не ожидал.
— А зачем вас связывать? Нас семеро, а вы один. Кроме того, вы не пленник. Вы едете на деловую встречу с нашим хозяином. А это разница.
— Поверьте, я высоко ценю ваше отношение.
Достав из кармана верную глиняную трубочку, Жиль тщательно набил ее табаком, предоставил Москиту, решительно старавшемуся ему услужить, поднести огонь и жадно затянулся — никогда еще дым не был ему так приятен. Потом рассеянно спросил:
— А что с той девицей, которую Олимпия нашла в лесу?..
— С Фаншон-то?
— Да. Куда вы ее дели? Отвели к Легро?
— Естественно. Олимпия уже ее знала — она раньше предсказывала ей будущее. Так что сразу поняла, какую можно получить выгоду, если пригреть девку. И привела ее к нам…
— Она и сейчас там?
— Боже упаси! Ее уже там нет.
— А что вы с ней сделали?
— Убили, что же еще?! Она отвела нас к дому блондиночки, а дальше какой от нее прок? А вот вред мог бы быть — возьми она, да вернись в минуту раскаяния к хозяевам. Она же была в вас злюблена, как кошка… и знала, где прячется Легро. Сейчас гниет где-нибудь в тростниках Банановой реки. Мы всегда стараемся все предусмотреть…
— Не сомневаюсь! — проговорил Жиль, с трудом подавив отвращение.
Ужасная участь, которая постигла Фаншон, совершенно погасила в нем злость на девушку, теперь он испытывал лишь жалость. Она слишком многого хотела и жестоко поплатилась за дерзкие мечты. Теперь только Господь ей судья.
А он. Жиль, ее прощает. В конце концов, Жюдит была права, когда утверждала, что он сам подал камеристке надежду.
Подгоняемый свежим ветерком, шлюп продвигался довольно быстро, и вскоре на фоне звездного неба отчетливо вырисовалась восточная оконечность Черепашьего острова — мыс Голова Собаки.
— Пора завязать глазки, господин шевалье, — сказал Жозе Кальвес и достал из кармана грязную тряпку.
— Если не возражаете, лучше этим. — Жиль протянул ему свой носовой платок. Тот тщательно осмотрел его — нет ли дырок.
— Ладно, сначала этим, а потом все-таки тем.
А то он какой-то прозрачный.
— Как хотите.
И покрытый кокосовыми пальмами и густой зеленью круглый остров, приподнятый скалами над Карибским морем, словно панцирь гигантской черепахи, исчез для Турнемина под двойным слоем ткани. Жиль пожалел — он даже сам удивился этой мысли, — что ему не пришлось посетить легендарный Черепаший остров при других обстоятельствах: должно быть, тени великих французских и испанских флибустьеров до сих пор навещают таверны в порту Бастер, где, по слухам, выстраивалось у причала до восьми линейных кораблей, а пушки его форта, говорят, доставляли немало беспокойства англичанам с Ямайки.
Жиль знал, что горсточка солдат по-прежнему охраняет королевский гарнизон на острове, но они спокойно сидели за стенами форта и никогда не вмешивались в то, что происходило в других концах или в глубине острова. Судя по тому, что шлюпка, не сворачивая, шла вперед, его везли не в Бастер…
Чуть позже шлюпка царапнула днищем по гальке. Москит и еще один матрос помогли Жилю перебраться через борт, и нога его ступила на мягкий песок. Бывший надсмотрщик взял его за руку.
— Я вас поведу…
Прошли пляж. На смену песку пришла каменистая твердь дороги, потом земля стала упругой, в траве и листьях. По прохладе, ароматам сандала, лимонного дерева и папоротника Жиль догадался, что они шли по лесу. Словно в насмешку над звуками тяжелых мужских шагов запел соловей, затрепетали листья, потом все смолкло.
Путь их оказался на удивление извилистым.
То поднимался, то шел под уклон, то резко сворачивал, Жиль даже подумал, не заставляют ли его несколько раз ходить по кругу? Потом вдруг каменистая тропинка круто пошла вниз, в нос ударил запах костра и жареного мяса, он становился все сильнее и сильнее, а под ногами снова оказался пологий уклон, покрытый песком. Сквозь толстую повязку Жиль все же увидел яркий огонь костра и ощутил его тепло.
— Ну вот, — сказал Москит. — Он сам пришел, без сопротивления.
— И правильно сделал, — буркнул низкий голос. — Сними с него тряпку и убирайся! Потом свое получишь.
Москит так нервничал, что оцарапал Жилю висок. Повязка упала. Прямо перед Турнемином пылал большой костер — дым его уходил в отверстие под самым сводом пещеры, — а по другую сторону костра стоял и смотрел на него мужчина.
Рядом на столе из золоченого дерева лежали связки бумаги, стояли серебряный кувшинчик и чарка. Именно таким Жиль представлял себе настоящего рабовладельца: каждая деталь его костюма свидетельствовала о том, чем он занимался, от запыленных сапог до грязной рубашки в потеках пота, вина и каких-то более темных пятнах, возможно, высохшей крови. За поясом с золотыми заклепками хлыст и два пистолета с длинными стволами, но даже они были лишними, портрет и без того казался полным: круглое бородатое лицо выглядело едва ли не случайной деталью.
Турнемин спокойно выдержал взгляд черных глаз из-под кустистых бровей, он даже не шевельнулся…
— Я рад, что вы приняли мое приглашение, шевалье! — сказал Легро нагло, словно обращаясь к ровне. — Давно хотел с вами встретиться.
— Кто же вам мешал, Симон Легро? Признаюсь, я тоже искал этой встречи. Мне давно нужно с вами рассчитаться, не люблю откладывать долги на потом…
— Вот это мне нравится. Кстати, вы, шевалье, мне вообще понравились, чему я сам удивляюсь.
Сложись все иначе, я бы постарался перетянуть вас на свою сторону.
— Не могу ответить вам тем же. Даже если бы вы не совершили всего того, в чем я вас вправе обвинить, я никогда не взял бы вас к себе на службу: вы принадлежите к категории людей, которую я ненавижу, вы палач.
— Может, вас это и удивит, но мне совершенно безразлично ваше мнение. Будем считать, что обмен приветствиями окончен. Выпьете стаканчик испанского вина?
— Разумеется, нет! Я пью лишь с друзьями…
Хватит предисловий. Вы похитили Мадалену Готье, я пришел сюда выкупить ее свободу. Что вы хотите за нее?
Легро налил себе из серебряного кувшинчика, стал мелкими глотками пить, внимательно поглядывая на собеседника поверх блестящего края чарки.
— Чего хочу? — сказал он наконец. — Хочу, чтобы вы отдали мне «Верхние Саванны». Ничего больше… но и не меньше.
— Нет.
Легро удивленно вскинул густые брови, потом присел на край стола, наклонился, взял пространный документ и пробежал его глазами.
— Вы, видимо, не совсем меня поняли. У вас, господин де Турнемин, нет выбора: или вы отдаете мне «Верхние Саванны», вернее, продаете — я вам заплачу. Видите, я с вами честен. Я дам вам… скажем, десять тысяч ливров. Больше не могу: это все мои сбережения. Так вот: или вы продаете плантацию, или я убью девицу.
— И вы думали, что я соглашусь? Послушайте меня, господин Легро: я не собирался расплачиваться за жизнь Мадалены Готье своим имением, я заплачу за нее своей жизнью. Убейте меня, а ее отпустите.
На сей раз брови Легро взлетели еще выше.
— А на что мне ваша жизнь? Умри вы — я же не стану законным владельцем «Верхних Саванн».
Хотя, конечно, если плантация останется без защиты, ее легче будет прибрать к рукам.
— Не очень-то на это рассчитывайте. «Верхние Саванны» даже не нуждаются теперь в моей защите: там больше нет рабов. А это значит, что оборонять ее будут три сотни вооруженных мужчин, твердо знающих, что борются не только за имение, но и за собственную жизнь и собственную свободу.
— Глупость какая! Да я без всякого труда найду поддержку у любого соседнего плантатора: они все считают вас опасным чудаком… а может, и войска губернатора помогут. Но мне не хочется терять время, там много надо сделать до наступления мореходного сезона.
— Сделать? Что же, позвольте узнать?
— Вам и в самом деле интересно? Так вот, дорогой мой, я собираюсь основательно заняться работорговлей. Полей больше не будет, на их месте я построю большие бараки. Привезенных из Африки рабов будут приводить тут в порядок и обучать разным работам: начиная с обработки хлопка и кончая прислуживанием в доме. А потом их, выдрессированных, послушных и умелых, продадут куда дороже в Луизиану или в южные штаты Соединенных Штатов. Как видите, у меня большие замыслы, но и выгоду они сулят огромную, вы уж поверьте. Так что, будете подписывать?
— Никогда. И ни за что.
— Даже так? Ладно, посмотрим. Идите-ка сюда.
Жиль сделал несколько шагов. Пространство в глубине пещеры, кстати сказать, оборудованной не без удобств, было отгорожено занавеской.
Легро схватил ее за край и отдернул одним движением. У Турнемина вмиг пересохло в горле, кровь бросилась ему в лицо: Мадалена, не прикрытая ничем, кроме белокурых распустившихся волос, скорчилась на матрасе — щиколотку ее обхватывала цепь, другой конец которой был прикован к кольцу в стене грота. Рядом с ней, поджав ноги, сидела Олимпия в варварском красно-черном одеянии, расшитом золотом, и серьезно раскладывала белые камешки из одной большой кучки на несколько одинаковых небольших.
Появление Жиля вырвало из горла девушки стон отчаяния, она перекатилась на живот, уткнув лицо в руки. Олимпия же лишь любезно улыбнулась Турнемину.
— Добро пожаловать, господин шевалье. Уже забираете свою хорошенькую любовницу? Наши мужчины огорчатся — она им очень понравилась.
— У них еще будет возможность полюбоваться ею поближе, — сказал Легро.
Он быстро наклонился, поднял с земли нечто вроде деревянной колотушки и ударил в подвешенный к выступу скалы гонг: мощный гул наполнил пещеру.
Откуда ни возьмись, появилось человек двадцать — несколько из них, не дожидаясь команды, бросились на Жиля и повисли у него на руках, пользуясь тем, что он буквально окаменел, увидев наконец обнаженной ту, о которой так давно мечтал. Только теперь он начал яростно сопротивляться, но, как ни велика была его сила, врагов оказалось слишком много. Не прошло и минуты, как его связали и, словно сверток, бросили к ногам Легро.
— Раз вы не хотите поладить со мной по-хорошему, — сказал тот и по-волчьи оскалился, — придется убить прелестное дитя. Но умирать она будет долго, вам хватит времени передумать.
— Подлец! Что вы собираетесь сделать? Это же невинный ребенок…
— Невинный ребенок? С такой-то аппетитной грудкой и круглой попкой? Бросьте! Не может быть, чтобы мужчина с вашей репутацией не попробовал ее. Однако придется разделить трапезу с другими. Вы же, кажется, выступали за равенство? Ну так вот: я придумал для вашей прелестной девочки довольно приятный способ умереть, во всяком случае, поначалу… Я отдам ее своим ребятам, и они, каждый из них, возьмут ее на ваших глазах столько раз, сколько захотят. Потом, если и этого не хватит, чтобы вас переубедить, ее ублажит осел. Можете представить, какова она будет после этого. Ну что, приступим?
— Вы не можете так поступить. Убейте меня, и дело с концом.
— Как, вы хотите, чтобы я лишил вас такого зрелища? Да ни за что в жизни… Переверните девку и привяжите!
Вопли несчастной Мадалены наполнили грот.
Какой-то старик и еще один бандит помоложе с помощью Олимпии перевернули девушку, и при свете факелов, свисающих на крюках с потолка пещеры, взорам присутствующих открылась вся красота ее обнаженного тела: отливающий перламутром живот с золотистой пеной внизу, белоснежная, увенчанная розовыми сосками грудь, нежные ноги — тот, что помоложе, грубо раздвинул их, но его остановила Олимпия.
— Погоди, — сказала она. — Пусть бедняжка хоть немного удовольствия получит.
Приподняв голову Мадалены, она влила ей в рот содержимое золотого кувшинчика и, выпустив голову девушки, как нечто совершенно ненужное, забегала проворными пальчиками по ее телу: постепенно крики ужаса Мадалены сменились счастливыми стонами. Жиль, у которого от удивления глаза чуть не вылезли из орбит, увидел, как чистая Мадалена-недотрога мурлычет и корчится, словно пришедшая на охоту кошка, под ласками колдуньи. Олимпия встала.
— Готова! Ждет не дождется. Кто первый?
— Я и сам бы рад, да вот занят с господином.
Ну так как, шевалье, вы уступаете мне плантацию? Одно ваше слово, и вы сами сможете воспользоваться добрым расположением девушки, которое разбудила в ней наша Олимпия. Посмотрите-ка, наша перепелочка сама так и напрашивается.
Теперь уже Мадалену никто не держал. Закатив глаза, сжав грудь руками, она постанывала, раскачивая бедрами, словно ища партнера. Жиль, изнемогая от желания и бессильной ярости, закрыл глаза, чтобы немного прийти в себя. Сколько еще он выдержит? И зачем терпеть? Помощи ждать неоткуда, даже смерть не спасет — он не может достать из-за голенища свой скальпель.
— Давай, Москит! Ты будешь первым. Заслужил.
Жиль открыл глаза. И увидел, как Жозе Кальвес буквально бросился на Мадалену, с силой вошел в нее, но даже он сам вскрикнуть не успел: захрипевший было от удовольствия Москит вдруг завопил от боли. В спине у него торчала неизвестно кем выпущенная индейская стрела…
Жиль обернулся и увидел, что у входа в пещеру, на скале, стоит Понго, а к нему уже подбегают вооруженные чернокожие — целый отряд под предводительством Франсуа Бонго. Негр — Фула одним взмахом мачете отсек голову разбойнику, . пытавшемуся загородить ему дорогу, — кровь забила фонтаном.
Вторая стрела Понго вонзилась в горло Олимпии, а Симон Легро буквально исчез под накатившей на него волной черных тел, ощетинившейся смертоносными клинками. Он даже выстрелить ни разу не успел.
— Развяжите меня! — вопил Жиль, старавшийся справиться с путами. — Да развяжите же наконец!
Франсуа Бонго одним движением мачете перерезал веревки, Турнемин даже не поблагодарил, его — он бросился на черные спины, под которыми скрылся Симон Легро.
— Оставьте его! Я сам с ним разделаюсь! Он мой!..
Но когда бывшие рабы, которых бывший управляющий подвергал таким мукам, отошли в сторону, на земле остался лежать окровавленный труп, и подоспевший Франсуа отсек ему голову.
— Это для Дезире! — сказал он, засовывая свой трофей в мешок.
А Жиль, обернувшись, попал прямо в объятия Понго — забыв о своей легендарной невозмутимости, индеец смеялся и плакал одновременно.
— Моя рад, что успевать!..
— Понго! Дружище! А я думал, тебя нет в живых! Как тебе удалось привести столько народу?
Как ты нашел эту пещеру?
— Легко! И очень везти тоже. Понго идти по следу убийца госпожа Готье, след приводить к Банановая река, там найти девица Фаншон, не до конца мертвая. Лечить… Но толка нет. Долго умирать и объяснять дорога к пещера…
Похоронив по-христиански Фаншон, Понго вернулся в «Верхние Саванны». По дороге он, спрятавшись за кустом, видел, как Москит уводил Жиля, но догадался, что не стоило убивать посланца Легро, поспешил к Финнегану и с его помощью собрал отряд из работников плантации.
В сражение с Легро готовы были вступить все как один. Понго повел отряд в Порт-Марго, без особых трудностей добыл три баркаса и посадил в них всех своих воинов.
— Остальное — легко! Убивать часовые и нападать на Легро — твоя сам видеть.
Жиль не помнил, чтобы кроличье лицо индейца светилось таким счастьем, такой гордостью.
Турнемин горячо обнял друга.
— Ты спас мне жизнь, Понго! Ты спас «Верхние Саванны» и всех их обитателей! Ты спас Мадалену..
И тут только с удивлением заметил, что в пылу сражения, в радости освобождения совсем забыл про девушку. Она по-прежнему лежала на матрасе, почти без сознания. Окружившие ее чернокожие сбросили Москита, но до нее дотронуться не осмеливались.
Нагнувшись к девушке. Жиль заметил, что ноги ее испачканы кровью, и понял, что Москит
в своем диком порыве успел лишить ее девственности. Он увидел валявшуюся неподалеку шелковую простыню, осторожно завернул в нее Мадалену и, освободив ее от цепей, поднял на руки, собираясь унести. Но Понго его остановил.
— Нет. Пусть отдыхать! Ночь не кончаться и море бурлить. Наша возвращаться только день.
— Ты что, хочешь оставить ее тут? Среди трупов? — запротестовал Жиль, кивнув головой в сторону завалившей пол пещеры горы мертвых тел.
— Наша уносить и хоронить. Твоя оставаться и отдыхать. Следить за девушка. Она очень бояться…
— Ты прав, Понго… Я так устал, словно меня колотили палками. Спасибо!
Индеец как-то двусмысленно улыбнулся и удалился, но Жиль знал, что, если Понго что-то задумает, разубеждать его бесполезно. Да и потом, он действительно чувствовал себя изможденным.
Пока из пещеры выносили тела Олимпии, Легро и остальных членов его банды. Жиль сидел на краю матраса и смотрел на спящую Мадалену.
Она приоткрыла глаза, слабо улыбнулась ему и снова погрузилась в забытье.
Турнемин встал, затоптал костер, от которого, впрочем, оставались лишь чадящие головешки, потушил почти все факелы, кроме одного, чтобы свет не мешал Мадалене спать, и, вернувшись на свое место, стал любоваться спокойными чертами нежного лица, стараясь отогнать навязчивое видение: чудесное тело Мадалены извивается в страстных конвульсиях.
Рука девушки, розовой ладошкой вверх, словно раковина на отмели, лежала сверху на простыне, она выглядела так привлекательно, что Жиль не устоял и нежно взял ее в ладони. Даже не сжал, а просто держал, как хрупкую вещь, но вдруг обнаружил, что Мадалена смотрит на него широко раскрытыми глазами. Он наклонился к ней.
— Отдыхайте, Мадалена, — шепнул Жиль. — Вам нужен отдых. Поспите немного. Нам предстоит дальняя дорога.
Она не ответила, лишь улыбнулась, а пальцы ее обвили руку молодого человека. Потом приподнялась на локте — ее льняные волосы свесились на одну сторону, а затем встала на колени — шелковое покрывало соскользнуло вниз. Свободной рукой Мадалена погладила Жиля по щеке, сердце его бешено заколотилось.
— Ты такой красивый! Такой красивый, любимый мой… И я тебя так люблю! Ты когда-то сказал, что любишь меня. И сейчас тоже?
Она словно бредила, голос звучал глухо, неотчетливо. По щекам ее катились слезы, а нежные губы тянулись к губам Турнемина. Жилю оставалось лишь протянуть руку, и он мог дотронуться до шелковистой кожи, погладить круглые атласные плечи, грудь, которая на этот раз не только не пряталась, но, напротив, сама искала ласк.
— Люблю ли я тебя? И ты еще спрашиваешь!
Мадалена, я от тебя без ума…
§ — Ну так люби, возьми меня. Тот человек испачкал, а ты очисти своей любовью…
— Но ты же этого не хотела… Тебя пугала моя страсть.
— А теперь не пугает! Я слишком долго боролась с собой. Иди ко мне. Жиль, иди!
Мадалена ласково обвила шею Жиля руками и снова опустилась на матрас, потянув его за собой. Он опьянел от страсти. Эта новая Мадалена, обнаженная, зовущая, словно вышла из его грез. Она стала такой, какой он ее хотел, и Турнемин отбросил прочь мысль о том, что не он, а зелье Олимпии пробудило любовный пыл в неопытной девушке, бывшей совсем недавно девственницей. Мадалена звала Жиля, раскрывшись ему навстречу. И он овладел ею со свирепой радостью.
Когда Понго разбудил Жиля, Мадалены рядом не было.
— Где она? — спросил Турнемин.
Индеец кивнул головой в сторону входа.
— Там! Ждать. Наша готова выходить.
И действительно, Мадалена ждала возле пещеры, полностью одетая — она нашла в углу грота свое платье. Девушка сложила руки на груди, утренний ветер играл ее слабо стянутыми белокурыми волосами, она смотрела, как мужчины закидывают землей свежие могилы, и едва повернулась, когда подошел Жиль.
— Вы хорошо выспались? — спросила она.
Но когда Турнемин обнял ее за талию, чтобы поцеловать в шею, девушка уклонилась.
— Прошу вас. Мы не одни…
— Теперь мы с вами всегда одни, Мадалена, всегда. Никого больше нет в мире, только ты и я.
— Не правда, и вы это знаете. Пора трогаться в путь.
— Как пожелаете.
Обиженный неожиданной холодностью, он отошел от девушки, поискал глазами Понго.
— Ты приготовил что-нибудь для Мадалены?
Носилки или какой самодельный паланкин?
— Зачем? Море вот, за совсем маленький лес…
В самом деле, до синего океана оказалось рукой подать, предположения Жиля оправдались: дорогу специально путали и удлиняли, когда вели его с завязанными глазами к пещере. Всего несколько минут шли они по перелеску из грейпфрутовых, лимонных, сандаловых деревьев и эвкалиптов, и тут же оказались на пляже, покрытом черным песком. Несколько чернокожих уже сталкивали на воду три больших парусных баркаса.
Понго подвел Жиля и Мадалену к меньшему из них, помог девушке подняться на борт. Но, прежде чем сесть в укрытие возле планшира, она спросила:
— Куда мы направляемся?
— То есть как куда? Домой, разумеется. Мы возвращаемся домой.
В синих глазах девушки появился страх, словно она вспомнила ужасную картину. Мадалена задрожала.
— Нет! Нет! Прошу вас! — вскрикнула она. — Не надо меня туда возить! Я не хочу туда возвращаться… не хочу больше видеть это ужасное место.
— Какое ужасное место? «Верхние Саванны»? — Жиль был поражен.
— Да. Это ужасное место. Матушка моя мертва, Пьер скоро создаст свою семью. Я ему больше не нужна. Я не хочу возвращаться к вашей жене.
— Будьте же разумны, Мадалена. Куда я могу вас отвезти, если не к себе… или к вам. У вас ведь есть свой дом.
— Нет, этот дом не мой. Отвезите меня куда-нибудь еще… в Кап-Франсе, вот! Да, в город!
Там мне будет лучше…
— Что приказывать? — спросил Понго, видя, что Жиль в сомнении.
Молодой человек подумал, потом пожал плечами.
— Пусть Франсуа с людьми возвращается на плантацию. Только нам матросов оставь. Мы поплывем в Кап-Франсе. Мадалена столько пережила, там на ее глазах погибла мать, ничего удивительного, что она не хочет сразу возвращаться в поместье…
— Твоя тоже идти?
— Да. Я передам ее заботам Тисбе и Жюстена, а потом вернемся домой.
Пока Жиль говорил, в голове у него созрела мысль: после того, что произошло между ним и Мадаленой, девушка и в самом деле не может больше жить под одной крышей с Жюдит. И почему он сам раньше не додумался? Прелестное дитя нашло самое лучшее решение. Жиль не сомневался, что Мадалена, так же как он сам, не желает отказываться от их любви. Она больше не вернется в «Верхние Саванны». Он купит ей в городе или в окрестностях дом, обставит его как можно лучше и будет там жить, сколько сможет, и наслаждаться красотой своей возлюбленной. И так будет продолжаться, пока Жюдит не согласится в конце концов с ним расстаться, и он сможет оформить официально свои отношения с Мадаленой…
План показался ему гениальным, и он радостно улыбнулся, усаживаясь рядом с девушкой.
— Не печальтесь, любовь моя. Мы плывем в Кап-Франсе…
Баркас закачался на волнах, парус наполнился ветром, и они поплыли на восток, а два других судна огибали остров, приближаясь к побережью и удаляясь от них…
Помогая Мадалене сойти из наемного экипажа, остановившегося возле красивого домика на набережной Вильвер, Жиль поцеловал ей руку:
— Вот где вы будете отныне жить, красавица моя. Пока этот дом вам нравится, он ваш. Здесь вы забудете черные дни, никто не осмелится вас потревожить… даже я, если вы того потребуете, — произнес он нежно, без сомнения ожидая возражений, но получил лишь ледяной взгляд Понго.
Мадалена же посмотрела на него с удивлением.
— Я должна здесь жить одна? О нет. Жиль, я не могу… и никогда не смогу.
Он быстро провел ее на увитую цветами веранду, куда выходило лишь одно окно маленькой гостиной. Здесь их никто не мог видеть. Жиль обнял девушку и осыпал страстными поцелуями.
— Ты будешь жить, где захочешь, любимая…
Если тебе не нравится этот дом, у тебя будет другой.
Она его не оттолкнула, даже, напротив. Жиль почувствовал, как ее тело затрепетало в его объятиях, а губы со странной застенчивостью наконец приоткрылись в поцелуе. Словно Мадалена сдалась после упорной борьбы.
— Поймите же, — простонала она, оторвавшись от Турнемина. — Я не хочу здесь оставаться — не в этом доме, а вообще в этих краях. Мне .тут не нравится. И никогда не нравилось. Я хотела бы вернуться домой, в Бретань.
— В Бретань?
Жиль в изумлении опустил руки, только что обнимавшие девушку за талию, и отстранился.
— Ты хочешь меня покинуть? Уехать так далеко?.. А я думал, ты меня любишь.
— Я и люблю, я вас очень люблю, но умру, если останусь здесь. Умоляю, отпустите меня во Францию. Здесь мне не быть счастливой… Я слышала, вы говорили недавно, что «Кречет» вышел из ремонта и готов к плаванию. Поручите меня капитану Малавуану и…
Он вдруг снова сжал ее в объятиях, оторвал от земли, пробежал вместе с драгоценной ношей через весь дом, взлетел по лестнице, прыгая через две ступеньки, ударом ноги распахнул дверь спальни и наконец опустил Мадалену на кровать.
— Нет, любовь моя, нет, ты не можешь уехать без меня. Никому тебя не доверю, только себе. Я люблю тебя, люблю, люблю! Ты права: мы вместе отправимся на «Кречете». Когда я вчера уезжал из «Верхних Саванн», то был уверен, что не вернусь, умру вместе с тобой, и потому оставил все необходимые распоряжения Финнегану. Ведь не перестала бы существовать плантация, если бы я умер, так вот и прекрасно. Мы вместе вернемся во Францию… Мы будем проводить целые дни вдвоем, только мы, небо и море. О, как я буду тебя любить! Никто никогда тебя так не полюбит. Я разведусь с женой, и мы поженимся… ты будешь моей, только моей, навсегда…
Говоря так. Жиль осыпал Мадалену поцелуями, расстегивал ей платье, развязывал юбки, срывал нижнюю рубашку, чтобы насладиться ее нежным телом, — оно уже не сопротивлялось, захваченное все сильнее и сильнее обжигающей волной страсти…
Поздно ночью Жиль осторожно встал с разоренной постели, накинул халат, бросил нежный взгляд на светлокожую белокурую женщину, лежавшую под занавесом балдахина — свет ночника придавал ее белой коже розовый оттенок, — спустился в небольшую комнату, служившую ему, когда он приезжал в Кап-Франсе, кабинетом, сел за письменный стол, взял лист бумаги, новое перо, немного подумал и стал писать:
«Прощайте, Жюдит, я уезжаю… Волей Господа мне удалось спасти Мадалену от ужасной участи, и перед лицом смерти я понял, что не могу без нее жить. Я увожу ее во Францию и буду с ней до тех пор, пока она того пожелает. Простите мне боль, — не слишком сильную, думаю, — которую я вам причиняю. Я оставляю вам „Верхние Саванны“, вы любите их куда больше, чем когда-либо любили меня, они вас утешат. Теперь вы там хозяйка, поместье избавлено от всякой опасности, от всякой угрозы, надеюсь, вы обретете счастье, какого не знали прежде и какого никогда не смог бы вам дать тот, кто все-таки будет часто о вас думать и вспоминать восхитительные часы, которые вы ему подарили. Храни вас Господь! Жиль де Турнемин».
Закончив письмо. Жиль внимательно перечел его., исправил описку, промокнул, сложил, запечатал, прижав к сургучу перстень, потом быстро поднялся в спальню, оделся и пустился на поиски Понго. Тот, верный недавно заведенной в «Верхних Саваннах» привычке, спал на веранде, на диванчике.
— На рассвете отправишься домой и передашь это письмо Жюдит, — сказал Жиль индейцу.
Понго, как все его соплеменники, обладал удивительной способностью просыпаться мгновенно.
Он нахмурился, подозрительно взглянул на белый четырехугольник с красной печатью.
— Что твоя говорить письмо? — спросил он настороженно. — Почему торопиться? Куда твоя идти в такой час?
— В порт. Предупрежу капитана Малавуана, что мы с Мадаленой плывем во Францию.
— Что? Понго плохо понимать?..
— Да нет. Ты правильно понял. Я уезжаю, Понго, забираю ее во Францию. Она больше не хочет жить здесь, а я больше не хочу жить без нее. Она для меня…
Но Турнемин осекся, заметив на смуглом лице индейца ярость и презрение. Понго смотрел на него, словно видел впервые, причем то, что он видел, ему совсем не нравилось.
— Она самка, твоя ее желать, — грозно проговорил он. — Понго давно знать. Потому оставлять твоя наедине в пещере. Понго надеяться твоя вылечиться, когда получить что хотеть.
— Но ведь дело не в этом, Понго. Я люблю ее!
— Нет! Твоя не любить! Твоя хотеть еще и еще, но не любить… потому что твоя любить Огненный Цветок… твоя жена… одна женщина твоя равная! Только такая женщина достойна воин! Эта девушка, бледная и холодная как луна, не уметь любить по-настоящему… Она скоро жалеть давать твоя любовь.
Жиль постарался успокоить своего боевого друга, положив ему руки на плечи.
— Ты не понимаешь, Понго. Сердце мужчины…
— Сердце мужчина везде одинакова! Желание мужчина тоже одинакова! Твоя сходить с ума покидать дом, слуги, черные и белые, друг Финнеган, красивая как богиня женщина… и вдобавок Понго! И все из-за белая, как сыр, девушка.
— Но тебя я не покидаю, Понго. Я сразу же дам тебе знать, где меня найти, как только мы приедем во Францию.
— Нет, никогда! Твоя уезжать — твоя никогда больше не видеть Понго!
Вырвав письмо из рук Жиля, Понго одним махом перепрыгнул балюстраду веранды и быстро зашагал к конюшне. Но на пороге обернулся и крикнул в темноту странно осипшим голосом:
— Твоя точно хотеть Понго везти письмо?
— Да… Надо!
— Тогда прощай! Понго лучше служить большая госпожа, чем жалкий мужчина.
Стук копыт его лошади, взявшей с места в галоп, болью отозвался в обмершем сердце Жиля — он не хотел признаться даже себе самому, насколько сильна оказалась эта боль. Понго был рядом с ним много лет, и теперь, когда друг ушел, Турнемин ощущал, как внутри него образовалась пустота — ей еще предстоит разрастись, и только любовь Мадалены сможет ее заполнить.
Он на секунду прикрыл глаза, стараясь представить себе черты любимой, чтобы забыть полное гнева и отчаяния лицо старого друга. Нет, он действительно любит Мадалену, раз стольким жертвует ради нее: дорогой ему землей, прекрасным особняком, верным спутником… такой женщиной, как Жюдит, и даже жеребцом, красавцем Мерлином, — он не хотел рисковать им, отправляясь на Черепаший остров, и теперь конь напрасно будет дожидаться хозяина в своей конюшне под пальмами… Но ведь она даст ему столько любви…
Встряхнувшись от мрачных мыслей, одолевавших его, мешая отдаться новой любви — так бык вздрагивает всей кожей, отгоняя надоедливую мошкару, — Турнемин тоже пошел в конюшню, оседлал лошадь, поехал в порт и отдал необходимые распоряжения Малавуану. Капитан был настолько ошарашен, что не находил слов для ответа, все только:
— Ну что ж… ну что ж…
— В котором часу вы поднимете паруса? — спросил Жиль.
— Ну что ж… В десять, с приливом, но…
— Отлично! Мы придем к десяти! Подготовьте мою каюту и еще одну… для дамы. До скорой встречи.
И Жиль заторопился обратно к своей Мадалене, к тому, что представлялось ему счастьем.
Уже всходило солнце, в порту закипела жизнь — там до самого заката воцарились буйство красок и гвалт.
Турнемин надеялся, что молодая женщина только еще встает, лениво потягивается и рассматривает в зеркало большие синие круги под прекрасными глазами. Но она уже стояла посреди гостиной, со строгой прической, аккуратно одетая и в накидке, которую раздобыла для нее Тисбе. Рядом с ней на полу стояла небольшая сумка.
Словно прислуга, ждущая расчета.
Жиль непонимающе взглянул на нее.
— Но… что ты тут делаешь? Почему так одета? Что все это значит?
— Я уезжаю.
— Ты… да нет же, сердце мое. Ты шутишь.
Мы уезжаем вместе. Я как раз только что из порта, капитан Малавуан ждет нас…
— Нет. Я имела в виду то, что сказала: я уезжаю… одна.
Он хотел подойти к девушке, но она оттолкнула его — Жиля поразило выражение ужаса на ее лице.
— Не приближайтесь!
— Перестань, Мадалена! Объясни, что случилось. Почему ты меня отталкиваешь? Мы ведь, кажется, договорились? Мы любим друг друга…
— Нет. Мы не договорились. Я просто, наверное, обезумела. Эта женщина… Олимпия опоила меня дьявольским зельем, и я стала другой… эта другая внушает мне только ужас!
— Ужас? Потому что ты любила меня и позволяла любить себя? Да ты сошла с ума!
— Наоборот, я пришла в себя, слава милостивому Господу. Разве я не боролась, разве не умоляла Всевышнего вырвать из моего сердца эту проклятую любовь, заставлявшую меня бредить, когда в соседней комнате спала моя бедная матушка? Прислужница дьявола смогла на время поднять этот бред из глубин моей плоти, но теперь колдовские чары рассеялись, я себе отвратительна… я себя стыжусь!
— Да это просто смешно! А как же, в таком случае, ты собираешься любить, Мадалена Готье? Кто научил тебя убивать радости сердца, облагораживающие радости плоти? Ты, говоришь, очнулась? Так посмотри вокруг! Оглянись: земля прекрасна, а природа — не что иное, как воплощение любви. На меня погляди: я люблю тебя, я готов покинуть ради тебя все.
Но ответом изумленному Жилю был холодный презрительный взгляд синих глаз.
— Я вас об этом не просила, — ответила Мадалена спокойно. — Я просила не мешать мне, дать возможность уйти.
— Куда?
— На корабль, раз капитан Малавуан согласен взять меня с собой. Вернувшись в Бретань, я посвящу остаток жизни Господу, я буду замаливать ужасный грех, в который вы меня ввергли.
— Ты пойдешь в монастырь?
Она гордо вскинула голову, в глазах сверкнул фанатичный огонь.
— Да, если меня захотят туда принять. К бенедиктинкам в Локмариа… Я искуплю, до последнего дыхания буду искупать безумные минуты, когда я, поддавшись дьявольскому наваждению, вступила с вами в преступную связь, погрузилась в разврат, да еще получала от этого грязное наслаждение.
Остолбенев от неожиданной перемены. Жиль закрыл глаза. Он сел в кресло — его не держали ноги, сердце бешено колотилось. То, что он услышал, вернуло его к далеким дням детства: его мать, как и Мадалена, была убеждена, что любовь — лишь позор и порок; отдавшись однажды ласкам мужчины, сумевшего ее соблазнить, она уже до конца дней не переставала искупать свою вину, свою и ребенка, родившегося от этой связи. Как же Жиль настрадался! Он будто снова увидел бледное лицо Мари-Жанны Гоэло — тугой белый чепец лишь подчеркивал его бледность, — вновь услышал суровый голос, обвинявший его в том, что он незаконно появился на свет: «Я не по доброй воле стала матерью. Меня заставили! Разве может каторжник любить свои цепи?»
Да, так она и говорила. Словно оскорбление, бросила она ему в лицо рассказ о своем кратком любовном приключении, о котором больше ни разу и не вспомнила, лишь молилась и молилась, искупая грех отречением от мира. Да, Жиль отчетливо увидел Мари-Жанну Гоэло, свою мать… мать, считавшую его мертвым и с легким сердцем молившуюся за него как раз в том самом монастыре бенедиктинок в Локмариа, самом суровом из монастырей Бретани, где хотела заточить себя Мадалена.
— Зачем, Господи, — простонал он с болью, — зачем ты даешь прекрасные тела таким жестоким и скрытным душам? Умоляю, Мадалена, выслушай меня! Нужно…
Почувствовав, что стало слишком тихо. Жиль открыл глаза. Мадалены в гостиной не было, дверь осталась открытой. Она ушла…
Неизвестно, сколько времени просидел он в кресле, с пустой головой, в гневе сдерживая тяжелые, готовые пролиться слезы. Наверное, немало. Он ничего не видел, ничего не ощущал, кроме горечи во рту и желания вот так окаменеть и остаться навсегда в этом кресле. Не было даже страдания — Жиль с удивлением отметил это, — лишь смутная боль, словно прорвался долго причинявший невыносимые мучения нарыв.
Наконец он встал, с хрустом потянулся. У него было странное чувство, что он очнулся от дурного сна или безумного бреда. Жиль едва взглянул на появившуюся в дверях Тисбе.
— Что тебе, Тисбе?
— Узе позна! Хозяин кусать?
— Нет. Но кофе выпью с удовольствием. Сделай мне крепкий ароматный кофе, Тисбе, как ты умеешь.
На черном лице сверкнула белозубая улыбка.
— Сейцас, хозяин. Хаоший кофе утешит гусное сейце.
Он пил, обжигаясь, ароматный напиток, в который Тисбе, по традиции, заведенной в Новом Орлеане, положила корицы, апельсиновой цедры и налила рому. Глаза Турнемина скользнули по зелени сада и устремились к синей воде океана.
«Кречет» на всех парусах как раз выходил из гавани, унося с собой самую безумную любовь, какую знало его сердце. Она оставила в нем болезненный след — нужно было изгладить его как можно скорее. Жиль в гневе повернулся к морю спиной, допил свой кофе, сорвал цветущую ветку жасмина и буквально прижал ее к ноздрям. Запах земли, ее сила залечат его раны, прогонят наваждения. И Турнемин ощутил что-то похожее на облегчение. Может, лучше ему вернуться домой?
Мысль о «Верхних Саваннах», о которых он всего несколько часов назад и думать забыл, вдруг воодушевила его. Вот его правда, вот его долг, .вот, возможно, его счастье. И потом, там был Понто… он обрадуется его возвращению. И Жиль поскакал размашистым галопом в поместье…
Однако первым он встретил не Понго. Из-за изгороди кактусов выскочил Финнеган и застыл на месте, даже не стараясь скрыть свою печаль.
Несчастный лекарь пережил все муки ада, узнав, что та, которую он любил, уехала с его другом…
Но глаза его, похожие на безжизненные зеленые камни, вдруг блеснули.
— Это ты! — вздохнул ирландец, больше он слов не нашел. — Это ты. — И немного помолчав:
— Так, значит, ты не уехал?
— Нет. Но она уже далеко. Так лучше для всех, поверь… и прежде всего, для нее. Мадалена не хочет жить земной жизнью.
— Ты думаешь?
— Уверен. Не нужно сожалений. Ни один из нас ее не интересует: у нее иной избранник.
— Кто он?
— Господь. Капитан Малавуан отвезет ее в бретонский монастырь.
— Ах, вон что!
Финнеган на глазах возвращался к жизни, словно страдающее от засухи растение под обильным ливнем. Если Мадалене не суждено принадлежать мужчине, его сердце утешится, и Жиль поклялся себе, что ни за что и никогда врач не узнает ни о том, что произошло в Черепашьем гроте, ни о том, что случилось в спальне дома в Кал-Франсе.
Понимая, что нордическая кровь не позволяет другу выразить радость. Жиль решил покончить с волнением, которое душило их обоих, и перевел разговор на другую тему.
— Где Жюдит? — спросил он. — Я должен немедленно с ней повидаться. Мне так много надо ей сказать, за многое попросить прощения…
— Не знаю. Как только вернулся Понго, она заперлась у себя в комнате и запретила беспокоить ее по какому бы то ни было поводу. Мне показалось, она очень страдает. Жиль…
Турнемин уже бросился было к крыльцу, но тут на пороге появился сияющий Шарло.
— С счастливым возвращением, хозяин, — радостно воскликнул он. — Госпожа Жюдит час назад ускакала на лошади! Сказала, едет в свою бухту…
— На лошади? — переспросил Жиль. — На какой?
— На вашей, господин Жиль: на Мерлине.
Финнеган грязно выругался.
— Поскакала на лошади? Да еще на Мерлине.
Это в ее-то положении?!
— Ну, если ее ребро больше не болит… — начал Жиль, полагая, что речь идет об этом, но Финнеган взглянул на него с бешенством.
— Да что же ты за урод такой! При чем тут ребро? Она беременна!
Слово хлестнуло Жиля, словно пощечина.
— Бе-ре-мен-на? — выдохнул он по слогам.
— Да… беременна. Она ждет ребенка, если так тебе будет понятней, а если спросишь от кого, я набью тебе морду. Она не хотела тебе говорить, потому что надеялась вернуть тебя и без этого. А теперь скорее! Лошадь, Купидон, веди лошадь!
Надо ее догнать!
— А чего ты боишься? — спросил Жиль, побледнев. — Что она снова упадет?
— Нет. Есть кое-что страшнее — отчаяние.
Финнеган бросился к конюшне, а Жиль уже пришпорил коня и бешеным галопом припустил по дороге. Все у него внутри переворачивалось от страха, и вместе с тем он задыхался от счастья: у него будет ребенок! Нет, Жюдит не может так поступить. Не до такой же степени она любит Жиля, чтобы убить себя, а вместе с собой его ребенка!
Турнемин почувствовал соль на губах и понял, что плачет. Ветки хлестали его по лицу, а он мчался и мчался вперед, не разбирая дороги, напрямик по лесам и оврагам… Скорее, скорее, еще скорее!
Губы сами собой шептали обрывки полузабытых молитв, а он все мчался, неистовый охотник в погоне за смертью. Комья земли и клочья травы летели из-под копыт его лошади.
С верхней точки пологой извилистой тропинки, ведущей к бухте, окруженной кокосовыми пальмами, он увидел Жюдит. Она стояла в пышном белом платье на самом берегу, повернувшись лицом к безбрежному океану, а спиной к острову, и светлый силуэт ее на фоне густой синевы казался невесомым облаком, окрашенным сверху закатным солнцем рыжих волос.
Приподнявшись на стременах. Жиль позвал во весь голос:
— Жюдит! Жюдит!
Но он был еще слишком далеко, а ветер с моря относил его голос. Жюдит не услышала мужа.
Он увидел, как она спустила с плеч свое легкое платье и ступила в воду. Шаг, другой…
Волны лизнули ее тонкие щиколотки, добрались до колен, потом выше… Охваченный страшным предчувствием, Жиль пришпорил лошадь, не выпуская из виду золотистую фигурку, заходившую все дальше и дальше в море. Потом она совсем исчезла — ушла под воду.
Когда Турнемин, взметнув песчаный вихрь, вылетел на пляж, Жюдит была уже далеко. Тонкие руки рассекали гладь океана, а огненные длинные волосы тянулись за ней, образуя на воде причудливый муаровый узор. Она плыла в открытое море… Еще немного, и вернуться у нее не хватит сил.
Сорвав с себя одежду, скинув сапоги. Жиль бросился в воду и поплыл. Песочные часы вдруг перевернулись…
Исчезло синее море, пропал остров на краю земли. Ему снова было пятнадцать, он, маленький рыбак, ловил рыбу на берегу Блаве и смотрел, как отправляются на вечерний лов рыбацкие суда. А за одной баркой, расстелившись на поверхности воды, горели ослепительным огнем эти самые волосы цвета красного золота…
Неужели он все это потеряет, из-за собственной глупости, собственной слепоты? Сейчас не было ничего: ни прошлого, ни войн, ни огромного состояния, ни великих приключений! Он не. был шевалье де Турнемином, а Жюдит… Жюдит снова превратилась в маленькую пятнадцатилетнюю русалку, шутя поразившую любовью его затрепетавшее сердце…
Жиль, словно дельфин, приподнялся над водой, чтобы посмотреть, где она. До Жюдит оставалось не больше тридцати метров. Она все плыла. Тогда он закричал, он позвал ее изо всех сил, отчаянно:
— Жюдит! Жюдит! Прошу тебя. Остановись!
Подожди меня.
В ответ раздался слабый возглас, и Жиль что было мочи поплыл в ту сторону. Но когда он снова осмотрелся, женщины на поверхности не было…
Турнемин работал руками так яростно, что сердце его чуть не лопалось от напряжения, он опустил голову в прозрачную воду и отчаянно молил Господа — только бы не опоздать. И вдруг увидел Жюдит: женщина медленно, словно изящная морская водоросль опускалась на дно: она тонула…
Вскрикнув от радости и хлебнув при этом воды, Жиль схватил жену, поднял ее на усталых руках на поверхность — к воздуху, к жизни. Но она не шелохнулась… а до пляжа было так далеко, так далеко… С Жюдит на руках ему не добраться до берега.
Разумеется, он будет стараться, сколько сможет, но лишь в Божьей воле дать ему недостающие силы.
Придерживая дорогую ношу одной рукой, он поплыл на спине, чтобы голова женщины оставалась над водой, и ласково разговаривал с женой, словно она могла его услышать, с женой и с ребенком — он тоже был тут, совсем рядом, под ее бархатистой кожей, и тоже хотел жить — Жиль разговаривал с ними, умоляя помочь ему вынести их на пляж.
Как он любил их в эту минуту, когда всех троих уже караулила смерть!
Голос Финнегана долетел до него, словно через толстый слой ваты:
— Держись! Я иду на помощь!
Жиль обернулся, увидел сквозь бьющие в глаза солнечные лучи нос барки, устремившейся прямо к нему, и понял, что Господь услышал его: он еще будет жить, «Верхние Саванны» станут наконец настоящим домашним очагом, тем самым несбыточным раем, к которому так стремился маленький крестьянин с грустными глазами, выловивший однажды на закате в водах Блаве свою мечту…


Предыдущая страница

Ваши комментарии
к роману Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльетта



Хороший приключенческий роман.
Кречет. Книга 4 - Бенцони Жюльеттанатали
2.09.2015, 0.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100