Читать онлайн Рабыни дьявола, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Рабыни дьявола - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Рабыни дьявола - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Рабыни дьявола - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Рабыни дьявола

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава IV
Сафо

Как ее насмешливо предупредил Лейтон, Марианне не составило труда освободить руки, ноги и рот. Но, кроме слабого утешения ощутить себя свободной в движениях, она обнаружила, что ее положение ненамного улучшилось.
Вокруг нее море было пусто. Только мрак, мрак, который сгущается перед рассветом. Она стала мерзнуть: тонкая батистовая рубашка и легкий капот плохо защищали от утреннего холода. Белый туман поднимался вокруг нее, плотный, пронизывающий, очень сырой. На дне лодки она нащупала весла, но куда направиться в такую темень и туман? Она с детства умела грести, но она понимала, что гребля при отсутствии всякого ориентира будет напрасной тратой сил. Единственное, что ей оставалось, это дождаться дня. Так что, по возможности укутавшись в свою скудную одежку, она съежилась на дне лодки и пустила себя по воле волн, глотая слезы и стараясь не думать, чтобы окончательно не потерять мужество, о тех, кого она оставила на проклятом корабле: Жоливале и Гракхе в оковах, Агате в руках пьяных матросов и… Язоне! Один Бог знает, что происходит с Язоном в этот час. Разве не сказал О’Флаерти, что он во власти демона? Из того, что этот негодяй Лейтон с кучкой бандитов был полновластным хозяином на борту, следовало, что корсара тоже захватили и заперли… или еще хуже! Что касается веселого лейтенанта-ирландца, он, вероятно, разделил судьбу капитана…
Чтобы не слишком много думать о них, а также чтобы помочь им, если еще было время, Марианна принялась истово молиться. Она умоляла Всевышнего помочь ее друзьям и также ей самой, оставленной среди моря без другой защиты, кроме лодки, нескольких метров батиста, ее мужества и любви к жизни. В конце концов сон сморил ее.
Когда она проснулась, оцепеневшая от холода, в сыром от тумана белье, с болью в спине, день уже наступил, но солнце еще не взошло. Туман рассеялся. Небо, голубое над головой, на востоке порозовело. Раскинувшееся насколько глаз хватает море, без единого паруса или клочка земли, было гладким, как озеро. Почти не ощущалось дуновения ветра.
Разминая онемевшие члены, Марианна старалась по возможности хладнокровней обдумать свое положение. Она пришла к заключению, что при всей трагичности оно не было безнадежным. Она могла приблизительно следовать курсом корабля Язона. В детстве среди всего прочего ее обучали и географии, ибо тетушка Эллис стремилась дать ей возможно лучшее образование. И география, такая, какой ее изучали в Англии, этом морском королевстве, составляла часть его. Она старалась изо всех сил, часами вырисовывая реки, горы и острова на наводящих тоску картах, бранясь про себя, потому что на дворе была хорошая погода и она сто раз предпочла бы использовать эту хорошую погоду для скачки по лесу на Гарри, ее любимом пони. И также немножечко потому, что она не особенно любила рисовать.
Но из глубины теперешнего несчастья она послала мысленную признательность тени своей тетки, ибо благодаря ее предусмотрительности она могла установить, конечно приблизительно, место, где она находилась: где-то возле Киклад, этого созвездия островов, которые делают из Эгейского моря нечто вроде земного Млечного Пути. Так что, направившись к востоку, Марианна могла встретить один из этих островов довольно скоро. А может быть, ей попадутся рыбаки. Ведь это не был, как сказал отвратительный Лейтон, безбрежный океан, где смерть неминуема.
Чтобы согреться, равно как и чтобы приблизить спасение и действенно бороться со страхом, охватывавшим ее в этом безграничном одиночестве, Марианна достала со дна весла, вставила их в уключины и начала энергично грести. Лодка была тяжелая, весла, сделанные для мозолистых матросских рук, а не для нежных женских, тоже, но в физической трате сил покинутая нашла своеобразное утешение.
Не переставая грести, она попыталась представить себе, что могло произойти на борту «Волшебницы». Когда ее уносили, ярость, без сомнения, ослепила ее, но не до такой степени, чтобы не заметить, что Лейтона окружало только человек тридцать, тогда как в экипаже было около ста. Где же остальные? Что сделал с ними этот странный доктор, который, похоже, так же хорошо умел выводить людей из строя, как и лечить их? Заковал? Запер? Может быть, с помощью наркотика… или еще хуже? Негодяй должен был иметь в своем распоряжении целый арсенал дьявольских средств, способных отдать ему без боя людей, в нормальном состоянии сильных и умных. Ее собственный венецианский опыт позволил ей узнать, как с помощью микстуры, настойки, или дьявол знает, как точно назвать эту адскую бурду, можно уничтожить волю, выпустить наружу спрятанные инстинкты, довести естество до безумия. И на протяжении последних часов, проведенных Марианной на корабле, у Язона был такой странный, пугающий взгляд!..
По ее мнению, мятеж не вызывал никаких сомнений. Лейтон, возглавивший заговорщиков, стал хозяином корабля. Она не могла поверить, что Язон, как бы он ни был задет и разъярен, мог мгновенно превратиться в алчного грабителя, покусившегося не только на ее жизнь, но и на драгоценности. Нет, очевидно, он схвачен и обезврежен. Всеми силами Марианна гнала прочь мысль, что Лейтон мог замахнуться на жизнь человека, который был его другом и взял его на борт. К тому же навигационные достоинства Язона делали его незаменимым для управления подобным кораблем. Невозможно, чтобы его убили… Но как же тогда его лейтенант? И пленники?
При мысли о Жоливале, Агате и Гракхе сердце Марианны сжалось. Ведь у преступного доктора не было никаких веских причин задерживать, по крайней мере, виконта и юного кучера, если только не желание отягчить свою и без того черную совесть бесполезным злодейством.
Для Агаты, к сожалению, ее бесполезность не была столь очевидна. Что касается Калеба, которого Марианна причислила к своим после того, как он хотел задушить Лейтона, ему из-за его торговой стоимости не грозило в ближайшем будущем ничего, кроме продажи на первом попавшемся невольничьем рынке. Но и этого было достаточно, и молодая женщина чувствовала, как ее охватывает огромная жалость к этому великолепному и печальному созданию Бога, к этому существу, чье благородство и самоотверженность поразили ее и кому снова грозило познать цепи рабства, плетку и жестокость людей, отличавшихся от него только цветом кожи…
Запыхавшись, Марианна сделала передышку. Солнце уже поднялось высоко и, отражаясь в море, сильно припекало и утомляло глаза. День обещал быть жарким, а у молодой женщины не было ничего, чтобы укрыться от жгучих лучей.
Чтобы избежать солнечного удара, она оторвала широкую полосу от своего капота и сделала из нее тюрбан, но это не защищало лицо, которое уже горело. Тем не менее она мужественно принялась снова грести на восток.
Но худшее было впереди. К полудню начала одолевать жажда, неторопливая, неумолимая. Сначала молодая женщина ощущала только сухость на губах и во рту. Затем мало-помалу эта сухость завладела всем телом, кожа стала горячей. Тогда она лихорадочно обшарила все закоулки в лодке, надеясь найти какой-нибудь кувшин с водой и пищу, приготовленные на случай кораблекрушения, но не нашла ничего, ничего, что могло бы утолить делавшуюся мучительной жажду, ничего, кроме необъятности голубой воды, словно насмехающейся над нею…
Чтобы немного освежиться, она сняла свои тонкие одеяния, перегнулась через борт и обрызгалась водой. Почувствовав себя немного лучше, она смочила губы и рискнула проглотить несколько капель такой свежей воды. От этого стало еще хуже. Соль обожгла горло и усилила жажду. Голод пришел позже, причем менее мучительный.
За стакан чистой воды Марианна согласилась бы оставаться без еды хоть несколько дней, но спустя некоторое время она уже не могла игнорировать резь в желудке. Ее положение увеличивало потребности организма, где новая жизнь развивалась в тени ее собственной. Усталость вскоре стала давящей. Солнце жгло безжалостно. Она с трудом вытащила из воды весла, опустила их на дно лодки и забилась туда же, стараясь хоть немного укрыться от губительных лучей. Никакой земли, тем более корабля, не было видно. Однако, если помощь не придет к ней в ближайшее время, она знала, что смерть не замедлит это сделать… медленная и ужасная, к которой ее приговорил – она теперь догадалась – человек, давший однажды торжественную клятву помогать всем больным и умирающим.
Из того, что она никого не встретила и не заметила ни одного паруса, следовало, что «Волшебница», перед тем как оставить ее, уже изменила курс, и Марианна оказалась посреди обширного пространства, распростершегося между берегами Крита и Киклад.
Лейтон не просто хотел избавиться от нее: он хладнокровно обрек ее на гибель.
Убедившись в жестокой реальности ее положения, она хотела заплакать, но удержалась: она не могла позволить себе напрасно истратить хоть одну каплю такой драгоценной влаги, еще содержащейся в ее изнуренном теле.
Наступивший вечер изгнал жару, но сухость, которая завладела всем ее естеством и высасывала влагу, как вампир кровь, еще более усилилась. Ей уже стало казаться, что даже кости требуют воды.
В очередной раз она обрызгалась, ощутила минутную свежесть и вместе с тем искушение скользнуть в эту синюю воду и найти в ней конец мучениям и горю. Но инстинкт самосохранения оказался сильней, а также загадочный огонь, который, подобно ночнику во мраке комнаты больного или умирающего, еще горел в ней и принуждал жить, жить, чтобы насладиться местью…
Ночь принесла неожиданный холод, и задыхавшаяся весь день от жары Марианна в своем батисте стучала зубами, всю ночь ни на секунду не сомкнув глаз. Только когда лучи солнца снова озарили пустынное море, она смогла наконец заснуть и хоть на время забыть о своих страданиях. Но после сна стало еще хуже. Ее измученное, одеревенелое тело лишилось последних сил.
Ценой невероятного усилия она все-таки приподнялась, но тут же беспомощно упала на дно лодки, отдаваясь безжалостному солнцу, с каждой минутой усиливавшему ее мучения.
Тогда пришли миражи. Несчастная увидела на пылающем горизонте землю, фантастических очертаний корабли, гигантские паруса, которые летели и склонялись над нею, но когда она из глубины горячки протягивала руки, чтобы схватить их, они ловили пустоту и падали на дерево лодки, еще более усталые, чем раньше. День проходил с бесконечной медлительностью. Несмотря на жалкие меры предосторожности, которые она предпринимала против него, солнце словно молот обрушивалось на нее, а во рту язык, казалось, разбух до невероятных размеров и душил ее.
Лодку потихоньку несло, но Марианна не знала, куда ее влечет. Может быть, она на протяжении часов ходила по кругу, но это уже мало заботило молодую женщину. Она погибла: это точно. Ни на какую помощь нельзя надеяться, кроме последней: смерти. С трудом открыв обожженные глаза, она потянулась к борту, решившись теперь покончить с нечеловеческой пыткой. Но ей удалось только едва приподнять ту тяжелую инертную массу, в которую она превратилась.
Что-то красное промелькнуло в поле ее затуманенного зрения. Но вот руки коснулись воды. Она удвоила усилия. Шероховатое дерево ободрало ей грудь, но она не ощутила этого, бесчувственная к любой боли, кроме гигантского ожога, в который превратилось все ее существо. Еще небольшое усилие, и ее волосы подхватила волна, а лодка накренилась. Марианна наконец скользнула в синюю воду, сомкнувшуюся над нею милосердной свежестью… Неспособная плыть, не имея к тому же другого желания, как покончить с этим по возможности быстрей, она тонула… Мир живущих исчез для нее одновременно с сознанием.
Однако мучившая ее потребность в воде преследовала ее и после смерти. Вода неотступно заливала ее, и она растворялась в ней. Вода текла сквозь нее, оживляющая и приятная, словно внезапно забившая из источника в иссушенной пустыне. И это не была больше жесткая, соленая морская вода, а свежий поток, легкий, как весенний дождь, шуршащий в молодой листве запущенного сада. Марианне пригрезилось, что в своем милосердии Всемогущий решил, чтобы она провела свою вечность в утолении жажды, и что она попала в рай умерших от нее несчастных…
Но рай оказался в высшей степени неудобный и жесткий. Ее бесплотное тело стало вдруг причинять ей боль. Она с трудом приоткрыла распухшие веки и увидела прямо перед собою заросшее бородой лицо с черными глазами, выделявшееся на красном движущемся фоне, который она почти сразу определила: надутый ветром парус.
Увидев, что она пришла в сознание, поддерживавший ее одной рукой за голову мужчина поднес к ее потрескавшимся губам что-то твердое и прохладное: кончик глиняной лейки, из которой благословенная вода потекла ей прямо в горло. В то же время он произнес несколько слов на незнакомом языке, обращаясь к кому-то, кого Марианна не могла видеть. Несмотря на слабость, она слегка приподнялась на локтях и заметила черную фигуру, стоявшую против красного паруса, в кровавом огне заката показавшуюся ей зловещей: лодка везла греческого священника. Грязный, заросший до глаз бородой, он с видимым отвращением смотрел на нее, злобно бросая в ответ какие-то слова. В то же время он обвиняющим перстом указал на спасенную, и сейчас же поддерживавший Марианну мужчина торопливо натянул на нее кусок парусины, тогда как другой отвернулся и, спрятав руки в рукава, стал созерцать горизонт. Его нахмуренные брови и смущенное лицо все объяснили молодой женщине. Очевидно, от ее рубашки из тонкого батиста почти ничего не осталось, и вид ее обнаженного тела шокировал, без сомнения, божьего слугу!
Она хотела улыбнуться, чтобы поблагодарить своего спасителя, но пересохшие губы скривились в болезненной гримасе, и она невольно поднесла к ним руки.
Тогда мужчина, выглядевший как рыбак, достал из-за себя небольшую склянку с оливковым маслом и щедро смазал ее лицо. Затем он вытащил корзину, взял из нее кисть белого винограда и заботливо опустил несколько ягод в рот молодой женщине, которая их жадно съела. Никогда она не ела ничего лучшего.
Сделав это, он полностью закатал Марианну в парусину, подложил ей под голову свернутую сеть и сделал знак, чтобы она заснула.
На носу лодки под парусом, чья краснота меркла вместе с днем, священник с безучастным видом ел хлеб с луком, который он доставал из стоявшего перед ним круглого кувшина. После чего он приступил к длинной молитве, и сопровождавшие ее земные поклоны требовали на валкой лодке акробатической ловкости. Затем, когда ночь полностью вступила в свои права, он, даже не взглянув на непристойное существо, которое его компаньон вытащил из воды, примостился в углу, надвинул на глаза свою странную митру и сразу же захрапел.
Несмотря на усталость, Марианне не хотелось спать. Она была полностью истощена, но жажда, ужасная жажда исчезла, смазанное маслом лицо меньше болело, и она чувствовала себя почти хорошо. Плотная парусина защищала ее от ночной свежести, а в небе одна за другой зажигались звезды. Это были те же звезды, что она видела накануне, распростершись на дне шлюпки, казавшиеся ей такими холодными и враждебными. Сегодня они дружески помигивали, и из глубины сердца спасенная вознесла горячую благодарность Всевышнему, направившему к ней руки помощи в тот момент, когда она в отчаянии решила покончить с собой. Она не могла понять язык человека, напевавшего что-то себе под нос, направлявшего лодку по известному ему курсу, она не знала, ни к какой земле он ее везет, ни где именно она находится, но она жива и это то же море, по которому плывет американский бриг, как, впрочем, и пират, захвативший его. Но Марианна знала, что там, куда ее везут, она сделает первый шаг к мести. Она знала также, что не успокоится, пока не настигнет Джона Лейтона и не заставит его кровью заплатить за свои преступления. Необходимо, чтобы все моряки, друзья или враги, бороздящие Средиземное море, стали преследовать работорговца, чтобы он оказался повешенным на грот-мачте похищенного им корабля.
Около полуночи взошла луна. Это был тонкий ущербный полумесяц, светивший едва ли сильней крупных звезд. Легкий ветер надул парус, и за бортом послышался шелковистый плеск воды. Голос рыбака смягчился и окрасился грустью, исполняя такую медленную и убаюкивающую песню, что побежденная Марианна кончила тем, что глубоко уснула. Настолько глубоко, что не увидела появления острова с высокими черными скалами, не услышала торопливого краткого разговора между рыбаком и священником, не ощутила прикосновения рук, уносивших ее, завернутую в парусину…
Но когда она пришла в себя, не было больше ничего, что могло бы подтвердить, что ее спасение не приснилось ей, кроме, пожалуй, исчезновения жажды. Она лежала в тени скалы и нескольких низкорослых кустов на черном песке, покрытом серебристыми водорослями. Перед нею море цвета индиго ласково играло с усыпавшей берег черно-белой галькой. Парусина, в которую ее завернули, исчезла, равно как и лодка, рыбак и священник, но кое-как укрывавшие ее лохмотья батиста высохли, а рядом на камне лежали две золотистые грозди винограда. Она чувствовала себя невероятно слабой и усталой, однако невольно протянула к ним неловкую руку.
Приподнявшись на локте, она съела несколько сочных, сладких ягод, чей вполне естественный вкус подтвердил, что все это ей не снится. Она ощущала пустоту в голове и все тело разбитым, но у нее не было времени попытаться понять, почему спасший ее рыбак оставил потерпевшую на пустынном пляже, ибо как раз в этот момент его уже нельзя было назвать пустынным.
Появившись в отдалении по пробитой между скал дороге, на песок вышла процессия в белом, до того анахроническая и неожиданная, что Марианна потерла глаза, чтобы удостовериться, что они не сыграли с нею шутку.
Предшествуемая высокой черноволосой женщиной, величественной и прекрасной, как сама Афина, и двумя флейтистками, приближалась вереница юных дев, одетых в античные хитоны с тысячами складок, с переплетенными белыми лентами темными волосами. Одни несли в руках ветки оливы, другие – амфоры на плечах, и они шли попарно, неторопливо и грациозно, как жрицы какого-то древнего божества, напевая своеобразный гимн, которому аккомпанировали нежные звуки флейт.
При приближении странного кортежа Марианна поползла по песку, пока не добралась до скалы, затем с ее помощью встала и спряталась в узкую расселину. Она ощущала головокружение и была еще слишком слабой, чтобы бежать перед этим явлением из прошлого, вынуждавшим ее сделать прыжок более чем на двадцать веков назад.
Но женщины не заметили ее и потому не обратили на нее внимания. Процессия отклонилась к большой смоковнице, в тени которой Марианна разглядела поврежденную античную статую, Афродиту с совершенным торсом, но лишенную левой руки. Правая плавно закруглялась в приветственном жесте, а голова, которую Марианна могла видеть в профиль, поражала своей поистине божественной красотой.
Под звуки флейт подношения были сложены перед статуей, затем, в то время как девушки пали ниц, высокая женщина подошла к богине и, к великому изумлению Марианны, которая, по-прежнему вцепившись в скалу, затаила дыхание, обратилась к ней на благородном языке Демосфена и Аристотеля, некогда входившем в программу, выработанную Эллис Селтон для своей племянницы. Восхищенная, забыв на время о своем несчастье, Марианна буквально впитывала в себя низкий и теплый голос…
О, Афродита, бессмертная богиня,Покинь златой дворец отца,Вернись когда-нибудь, как прежде,На колеснице, запряженной лебедями, утешить боль мою…
Музыка слов, неподражаемая красота греческого языка пронзили Марианну и завладели ее почти безжизненным существом. У нее появилось ощущение, что пылкая мольба вырвалась из ее собственного сердца. Ей было так плохо на душе, она так страдала от оскорбленной любви, любви изуродованной, опошленной, ставшей смешной. Страсть, которой она жила, обернулась против нее самой и разрывала ее своими когтями. Жалоба этой женщины заставила осознать ее собственные страдания, на время заглушенные физическими испытаниями и жгучей ненавистью, которую она испытывала к Джону Лейтону. Она оказалась перед лицом действительности: очень молодая покинутая женщина, израненная и страдающая, терзаемая жаждой быть любимой. Жизнь и мужчины грубо обошлись с нею, словно она была в состоянии противиться их злобе и эгоизму. Все те, кто любил ее, старались ее поработить, проявить себя господином… за исключением, пожалуй, пылкого призрака, который овладел ею ночью на Корфу. Он был таким нежным… таким нежным и одновременно чувственным! Ее тело помнило о нем, как об источнике свежей воды, утолившем мучительную жажду. И у нее в мозгу промелькнула странная мысль, что, может быть, счастье, невзыскательное и простое, прошло рядом с нею и исчезло вместе с неизвестным…
Теперь слезы текли по ее ввалившимся щекам. Она хотела утереть их остатками рукава, отняла руку от скалы и… упала на колени. Тогда она увидела, что девушки закончили моление и смотрят на нее.
Испугавшись, ибо ее измученному разуму любое человеческое существо казалось враждебным, она хотела скрыться в тени кустарника, но не смогла подняться и снова распростерлась на песке… К тому же девушки уже окружили ее и с любопытством склонились к ней, обмениваясь репликами на языке, не имеющем ничего общего с древнегреческим. Высокая женщина шла медленней, и перед нею стрекочущий круг с уважением раскрылся.
Нагнувшись к потерпевшей, она отбросила массу слипшихся от морской воды и песка черных волос, спадавших с ее головы, и приподняла к себе восковое лицо, по которому по-прежнему катились слезы. Но Марианна не поняла заданный вопрос. Без особой надежды она прошептала:
– Я француженка… покинутая… сжальтесь надо мною!..
Молния сверкнула в глазах присевшей на корточки женщины, и, к величайшему удивлению Марианны, она быстро прошептала тоже по-французски:
– Это хорошо. Ни слова больше, ни жеста, сейчас мы заберем тебя с собой.
– Вы говорите…
– Я же сказала: ни слова! За нами могут следить.
Она стремительно расстегнула удерживаемый золотым аграфом белый льняной пеплум, укрывавший ее плиссированную тунику, и набросила его на плечи молодой женщины. Затем, по-прежнему тихим голосом, она отдала какое-то распоряжение своим спутницам, которые, на этот раз молча, подняли Марианну и поставили на ноги.
– Ты можешь идти? – спросила женщина. Но тут же она сама ответила на свой вопрос: – Конечно, нет, ты босая. Ты не дойдешь до первого поворота дороги. Тебя понесут.
С невероятной ловкостью девушки быстро сделали подобие носилок из перекрещивающихся веток, связанных лентами из их волос. Марианну положили на них, затем шесть ее новых товарок подняли носилки на плечи, тогда как остальные укрыли ее сорванными с растущего рядом дикого винограда лозами, цветами бессмертника и серебристыми водорослями, в изобилии лежавшими на песке, создав видимость траурной процессии. И когда Марианна нашла взглядом глаза необыкновенной жрицы, та слегка улыбнулась.
– Будет лучше, если ты притворишься мертвой: это избавит нас от возможных неприятных расспросов. Турки считают нас безумными и из-за этого побаиваются нас, но… не следует недооценивать их!
И для большей достоверности она накинула полу пеплума на лицо Марианны, не дав ей возможность высказать свое мнение. Однако пожираемая любопытством молодая женщина прошептала:
– Разве поблизости есть турки?
– Они всегда неподалеку, когда мы спускаемся на пляж. Они подстерегают наш уход, чтобы уворовать амфоры с вином, которые мы ставим перед богиней. Теперь замолчи, не то я оставлю тебя здесь!..
Марианна воздержалась от дальнейшего разговора и старалась держаться по возможности неподвижной, в то время как женский кортеж, запев новую песню, на этот раз торжественный траурный гимн, пошел в обратном направлении.
Шествие длилось долго и проходило по дороге, которая казалась в высшей степени тяжелой и крутой. Под затруднявшей ей дыхание тканью Марианна на своем неудобном ложе из веток, с головой чаще опущенной ниже ног, ощутила возвращение тошноты. Однако ее носильщицы обладали, видимо, недюжинной силой, ибо на этом бесконечном подъеме они ни разу не снижали темп и не переставали петь. Но когда она почувствовала, что носилки поставили на землю, молодая женщина не могла удержать вздох облегчения.
В следующий момент ее переложили на матрас, покрытый упругим мехом, который показался ей вершиной комфорта, и открыли лицо. В то же время царившая снаружи жара уступила место приятной прохладе.
Комната, где она находилась, длинная и низкая, выходила двойным узким окном на далекую синеву, о которой нельзя было сказать, то ли это небо, то ли море, то ли оба вместе.
Многое повидала эта комната за долгие века. Две мощные дорические колонны поддерживали потрескавшийся потолок, на котором поблескивали следы позолоты, а в центре его бородатое лицо с сиянием вокруг головы, очевидно, какого-то святого, пристально смотрело громадными глазами. На кирпичных стенах соседствовали остатки фресок, таких же поврежденных, как и роспись потолка. С одной стороны двое эфебов на проворных ногах скакали за процессией византийских ангелов, строгих, как правосудие, в их пестрых одеяниях и грозно посматривавших на бездельников, тогда как другая стена, выбеленная известью, ограничилась простой нишей, в которой на траурном черно-белом фоне возвышалось печальное божество в зеленом одеянии, с копьем в руке, сидевшее на голубом троне. Бронзовая позолоченная лампа с разноцветным стеклом, видимо, из мечети, свисала с потолка как раз под бородой святого, а что касается меблировки, то она состояла, не считая покрытой козьей шкурой кровати, на которой лежала Марианна, из нескольких табуретов и низкого стола с широкой глиняной вазой, полной крупного винограда.
Стоя посреди всего этого, поклонница Афродиты в длинной белой тунике не казалась больше такой анахронической.
Скрестив руки на пышной груди, она внимательно рассматривала свою находку с заметным замешательством. Приподнявшись, чтобы сесть, Марианна увидела, что они остались только вдвоем. Все девушки исчезли, и, поскольку новоприбывшая, похоже, искала их взглядом, женщина объяснила:
– Я отослала их. Нам надо поговорить… Кто ты?
Ее тон нельзя было назвать любезным. Женщина проявляла явную подозрительность.
– Я уже сказала вам: француженка. Потерпев кораблекрушение, я…
– Нет! Ты лжешь! Йоргос, рыбак, перед рассветом оставил тебя на берегу. Он сказал, что выловил тебя из воды вчера вечером, когда ты вывалилась из лодки. Ты была полумертва от жажды и истощения. Что ты делала в той лодке?
– Это длинная история…
– А у меня времени предостаточно! – сказала незнакомка, придвигая табурет, на котором она и расположилась.
Странным был этот диалог с каким-то чудом ожившей античной статуей. Женщина как нельзя больше подходила к своему необыкновенному жилищу. Прежде всего трудно сказать, сколько ей лет. Кожа у нее гладкая, без морщин, но взгляд – зрелой женщины. Сейчас она особенно походила на воплощение Афины, однако ее миндалевидные глаза почти достигали непропорциональности византийского взгляда с потолка. Только что она сказала, что ее считают безумной, но, опровергая это, от нее исходила спокойная сила, уверенность, к которой Марианна была чувствительна и которая, во всяком случае, не вызывала у нее боязни.
– В этой лодке, – сказала она спокойно, – я умирала от жажды, как вы сами сказали, и если я бросилась в воду, то только чтобы поскорей закончить мучения.
– Разве вы не видели лодку Йоргоса?
– Я больше ничего не видела. Что-то красное прошло у меня перед глазами, но я подумала, что это очередной мираж! Вы знаете, что значит умирать от жажды?
Женщина сделала отрицательный знак головой, но на последних словах голос изменил Марианне, она побледнела и откинулась назад. Незнакомка сдвинула брови и живо встала.
– Ты еще хочешь пить?
– И есть…
– Тогда подожди… расскажешь потом!
Немного позже Марианна, подкрепившись холодной рыбой, козьим сыром, хлебом, бокалом необычно пьянящего вина и кистью винограда, вернулась к жизни и была в состоянии удовлетворить любопытство своей хозяйки, насколько это можно будет сделать, избежав новых неприятностей.
Эта женщина была гречанка, жила на захваченной турками территории, и ее послали к этим самым туркам, чтобы восстановить дружеские связи между их странами. Марианна какое-то время колебалась, не решаясь начать свой рассказ, затем задала встречный, вполне естественный вопрос, чтобы выиграть еще немного времени для размышлений.
– Будьте так добры, – попросила она тихо, – вы не можете хотя бы сказать, где я нахожусь? Я не имею об этом ни малейшего понятия…
Но женщина и не подумала ответить.
– Откуда ты приплыла на своей лодке?
– С корабля, который направлялся в Константинополь и бросил меня в открытом море перед рассветом три дня назад, должно быть, – вздохнула Марианна. – Предыдущим утром мы обогнули Киферу…
– Какой стране принадлежит этот корабль? И что ты сделала, чтобы тебя так бросили в море… в одной рубашке?
Голос женщины был полон подозрения, и Марианна с отчаянием подумала, что в ее истории было действительно что-то сногсшибательное и в нее трудно поверить. Тем не менее у правды всегда больше шансов попасть в цель, чем у самой ловко придуманной басни.
– Корабль американский. Бриг из Чарльстона в Южной Каролине. Капитан… Язон Бофор!
Она с трудом произнесла это имя, и при этом что-то вроде рыдания вырвалось из ее груди, но оно неожиданно смягчило строгие черты женщины. Ее густые брови, такие черные, словно покрашенные китайской тушью, приподнялись.
– Язон? Красивое греческое имя у американца!.. Но ты, похоже, страдаешь из-за него: значит, ты Медея этого Язона?.. И это он бросил тебя в море?
– Нет… не он!
Протестующий крик вырвался из самого сердца Марианны, которая, внезапно взволновавшись, продолжала угасшим голосом:
– На корабле вспыхнул мятеж… Язон, без сомнения, арестован… может быть, убит, и мои друзья вместе с ним!
Тогда, опуская пережитую в Венеции личную драму, которая только добавила бы неправдоподобия ее положению, она начала рассказ о трагически завершившемся для нее плавании «Волшебницы». Она рассказала, как Лейтон, желая захватить корабль, который он наметил для работорговли, сделал все, чтобы восстановить Язона против его подруги, как ему удалось, насколько она представляла себе ход событий, осуществить этот захват, как, наконец, он оставил ее без средств к существованию и надежды на помощь в открытом море. Она высказала, заканчивая, свои опасения относительно судьбы тех, кто остался на борту: ее друг Жоливаль, Гракх, Агата и также Калеб, подвергшийся истязанию за попытку избавить корабль от злобного демона.
Без сомнения, она вложила в свои воспоминания о пережитых ею трагических днях достаточно страсти и искренности, ибо по мере того, как она говорила, сомнение постепенно исчезало с лица женщины, уступая место любопытству. Скрестив длинные ноги, поставив локоть на колени, а подбородок на ладонь, она слушала с явным интересом, но в глубоком молчании. И когда Марианна, уже встревоженная этим молчанием, робко спросила:
– Разве… это не кажется вам чересчур необычайным? Я прекрасно понимаю, что моя история похожа на роман… однако клянусь вам, все это правда!
Женщина только пожала плечами.
– Турки говорят, что у правды есть крылья и никто не властен над нею… Твоя звучит удивительно… как любая правда. Но успокойся, мне приходилось слышать истории еще более удивительные, чем твоя! Тебе остается сказать мне твое имя… и что ты собиралась делать в Константинополе…
Трудный момент наступил, момент выбора, который мог иметь тяжелые последствия. С самого начала этого разговора Марианна сомневалась, стоит ли называть свое подлинное имя. Она думала взять другое, объяснить свое пребывание на американском судне как бегство увлекшейся женщины, желающей оставить между ее преступным счастьем и гневом мужа по возможности большее расстояние, но, по мере того как, рассказывая, она всматривалась в строгое лицо своей хозяйки, она испытывала все большее отвращение к необходимости преподнести ей любовную историю, которую та может найти мерзкой. К тому же Марианна знала о своем неумении лгать, тем более трудно сделать это перед таким дышащим честностью лицом. Даже простая скрытность ей плохо удавалась: недавнее крушение ее любви было тому ярким доказательством.
Неожиданно она вспомнила слова Франсуа Видока, сказанные им, когда они возвращались вместе с берегов Бретани:
«Наша жизнь, мой дорогой друг, – это огромный океан, усеянный рифами. Мы должны в любой момент ждать крушения. Лучше всего приготовиться к нему. Тогда появляется шанс выйти из него живым».
Риф был здесь, перед нею, скрытый за высоким непроницаемым лбом, за загадочными чертами… Марианна подумала, что ей больше нечего бояться, кроме гипотетической мести, и решила идти напролом. Последствия после всего не имели больше никакого значения, и если эта женщина посчитает ее своим врагом и убьет ее, это не будет большой катастрофой. И без обиняков она заявила:
– Меня зовут Марианна д’Ассельна де Вилленев, княгиня Сант’Анна, и я направляюсь в Константинополь по приказу императора Наполеона, моего властелина, чтобы убедить султаншу, которая является в какой-то степени моей кузиной, разорвать союз с Англией и восстановить дружеские отношения с Францией, и продолжать войну с Россией! Теперь, мне кажется, вы знаете все!..
Результат этого откровенного признания был удивительный. Женщина мгновенно встала, сильно покраснела, затем постепенно обрела прежнюю бледность. Она с изумлением смотрела на спасенную, открыла было рот, но не произнесла ни звука, затем повернулась кругом и направилась к двери, словно она внезапно почувствовала слишком большую ответственность и предпочла избежать ее. Но голос Марианны заставил ее остановиться.
– Я должна заметить, что сказала все, что вы хотели знать, а вы до сих пор не ответили на вполне естественные вопросы, которые я уже дважды вам задавала: где я нахожусь?.. И как вас зовут?
Женщина полностью повернулась и устремила на Марианну взгляд своих черных, ставших как будто еще больше глаз.
– Это остров Санторин, в прошлом Тира, самый бедный из греческих островов, где сегодня не знаешь, будешь ли жив завтра, или даже вечером, потому что он стоит на подземном огне. Что касается меня… ты можешь называть меня Сафо! Здесь меня знают под этим именем…
И, не добавив больше ни единого слова, странная особа торопливо покинула комнату, но тщательно заперла за собою дверь. Заранее смирившись с этим новым видом тюрьмы, Марианна пожала плечами, снова взяла забытый Сафо пеплум, закуталась в него, затем, растянувшись на козьей шкуре, решила восстановить свои силы глубоким сном. Теперь жребий брошен. Продолжение зависит не от нее!
Конец дня прошел для Марианны, по-прежнему запертой в ее убежище и не увидевшей ни единой живой души, перед двойным окном. Открывавшийся из него вид был очень своеобразным: поле руин и пепла, где каждый предмет казался сделанным из серебра. Стволы колонн и куски стен выступали из тончайшей пыли, соединявшей все оттенки серебристо-серого цвета. Все это находилось на обширном плато, с одной стороны которого раскинулось большое сельскохозяйственное угодье, где на широких уступах рос виноград, укрытый скособоченными ветрами смоковницами и посеребренный вездесущей пылью. С другой стороны плато, похоже, обрывалось в море за старой каменной мельницей с разбитыми крыльями.
Иногда вдалеке, на фоне белого дома, возникал скучный силуэт осла, такого же серого, как все окружающее. Это был угнетающий пейзаж, вряд ли способный поднять дух у женщины, с полным правом считающей себя пленницей, и ничуть не очаровавший Марианну, которая вздрогнула, когда сзади прозвучал спокойный голос Сафо.
– Если ты хочешь присоединиться к нам, – сказал этот голос, – приближается час, когда мы должны идти прощаться с солнцем. Оденься!
Она протянула тунику, похожую на те, что Марианна видела на других девушках, сандалии и ленты, чтобы подвязать волосы.
– Я хочу помыться, – сказала Марианна. – Я никогда не ощущала себя такой грязной.
– Правильно! Подожди, я принесу воду…
Вскоре она вернулась с полным ведром, которое поставила на выщербленный пол. Другой рукой она протянула кусок мыла и полотенце.
– Я не могу дать тебе больше, – тоном сожаления сказала она. – Вода – самое ценное здесь, и мы рассчитываем только на дожди, чтобы наполнить наши водоемы, а когда наступает лето, уровень в них быстро понижается.
– Тогда местные люди страдают?
Быстрая улыбка придала очарование строгому лицу Сафо.
– Меньше, чем ты думаешь. Они не особенно любят мыться, а для утоления жажды у нас есть в изобилии вино. Никому здесь и в голову не придет пить воду. Поторопись. Я подожду тебя снаружи. Кстати, ты говоришь только на родном языке?
– Нет. Я говорю также на немецком, английском, итальянском, испанском и когда-то изучала древнегреческий.
Сафо сделала гримасу. Видимо, ее больше удовлетворило бы знание современных греческих диалектов. После короткой паузы она решила:
– Лучше всего, если бы тебя поменьше слышали, но если возникнет необходимость, пользуйся итальянским. Эти острова долго были венецианскими, и этот язык еще понимают здесь. И не забудь говорить всем «ты». Дипломатические тонкости не в ходу у нас.
Марианна стремительно принялась за туалет и сотворила чудо с тем небольшим количеством воды, которое ей предоставили. Ей удалось даже вымыть волосы, кое-как заплести и обвить вокруг головы. Самочувствие ее после этого стало превосходным. Солнечные ожоги на лице, шее и руках успокоились благодаря маслу рыбака, и, когда она надела плиссированную тунику, она почувствовала себя почти такой же свежей, как при выходе из своей парижской ванны. Толкнув наконец грубую деревянную дверь, закрывавшую ее временное обиталище, она увидела Сафо, сидевшую в ожидании у колодца. Она держала в руке лиру, а девушки, которых Марианна видела утром, окружили ее, уже готовые к выступлению.
При виде новоприбывшей Сафо встала и рукой указала ей место между двумя девушками, которые даже не взглянули на нее. Затем белая вереница направилась к краю плато, открывшемуся перед Марианной во всей своей протяженности.
Покатое к востоку, покрытое виноградниками и грядками томатов, оно довольно плавно спускалось к морю, но с западной стороны переходило в возвышение, увенчанное широким массивным белым строением, которое из-за отсутствия колокольни легко могло сойти за крепость и за которым собиралось исчезнуть солнце. Что касается места, где Марианна провела день, это действительно оказалась небольшая полуразрушенная часовня, на желтой крыше которой торчали, словно громоотвод, остатки древнего креста. Рядом, за водоемом, виднелись обвалившиеся портики венецианской виллы.
По-прежнему распевая какой-то древний гимн, процессия подошла к возвышавшемуся над синеющим пространством моря месту. Серую пыль здесь сменила застывшая лава, которая образовала черную груду, напоминавшую формой трон. Сафо величественным шагом взошла на него, обеими руками прижимая лиру к груди, в то время как девушки опустились на колени вокруг нее. Все повернулись к заходящему солнцу, стараясь изобразить выражение экстаза, который запечатлелся на лице их жрицы и который Марианна нашла бы довольно смешным, если бы не поняла, что это только спектакль и что дело в другом, в чем-то гораздо более серьезном и достойном уважения, скрытом под постоянным маскарадом, вынужденно разыгрываемым этими женщинами.
«Меня считают безумной», – сказала Сафо, и действительно, она поступала так, чтобы убедить в этом всех. После минутной сосредоточенности она взяла несколько аккордов на лире и сильным голосом запела что-то вроде литании солнцу, ритм которой был не без достоинств, но показавшейся Марианне слишком скучной и длинной, чтобы попытаться вникнуть в ее смысл.
Затем несколько девушек встали и начали танцевать. Это был танец медленный и чопорный, но вместе с тем удивительно яркий. Он словно приносил в жертву угасающему солнцу крепкие юные тела, обрисовывающиеся складками полотна во время танца…
Вскоре этот удивительный концерт привел к не менее удивительным последствиям. На крутой тропинке, ведущей к белой крепости, появились три черные фигуры, которые гневно кричали, грозя кулаками танцующим. Марианна поняла, что то, что она считала крепостью, было монастырем, и хореографические упражнения пришлись не по вкусу обитавшим в нем священнослужителям. Вспомнив, какое отвращение проявил к ней поп в лодке Йоргоса, она не особенно удивилась, но все-таки встревожилась, когда эта троица неистово принялась швырять в них камнями. К счастью, они находились довольно далеко и их броски не достигали цели.
Впрочем, ни Сафо, ни ее ансамбль это ничуть не тронуло. Они не смутились, даже когда один из монахов подбежал к двум турецким солдатам, двум янычарам в фетровых фесках и красных сапогах, проходившим по дороге, и исступленными жестами стал показывать в сторону женщин. Турки едва повернули головы, скучающе взглянули на танцующих, пожали плечами и, оттолкнув монаха, пошли дальше.
К тому же Сафо закончила пение. Солнце исчезло за гребнем. Быстро наступала ночь. В молчании девушки собрались и в том же порядке направились к старой вилле следом за их жрицей и флейтистками, которые с еще более вдохновенным видом шли впереди.
Находясь в середине процессии, Марианна тщетно пыталась найти ответы на терзавшие ее любопытство вопросы. Она настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила брошенный на тропинке пучок веток мастикового дерева, налетела на него, споткнулась и наверняка упала бы, но шагавшая рядом девушка удержала ее сильной рукой. Настолько сильной, что молодая женщина с большим вниманием посмотрела на нее. Это было создание худощавое и стройное, с тонкими, но энергичными чертами лица под шапкой собранных в шиньон черных локонов. Как и большинство ее подруг, она была высока и крепко сложена, но не лишена грации. Девушка слегка улыбнулась, когда ее темные глаза встретились с глазами Марианны, затем она отпустила ее и спокойно пошла дальше, словно ничего не произошло. Но новый вопросительный знак добавился к тем, которые уже беспокоили спасенную: Сафо тренировала этих девушек так же сурово, как делали некогда в Лакедемонии, – тело той, что поддержала ее, было твердым, как мрамор.
Вернувшись на виллу, процессия рассеялась. Одна за другой молодые женщины проходили перед Сафо, приветствовали ее и исчезали за портиком, но, когда к ней подошла Марианна, поэтесса взяла ее за руку и увлекла к часовне.
– Этой ночью лучше будет, чтобы ты не смешалась с другими. Возвращайся к себе. Немного позже я принесу тебе поесть.
Марианна покорно подчинилась и закрыла за собою дверь. Внутри уже стало почти совершенно темно и царил сильный рыбный запах, которого не было, когда она уходила, и источник которого она попыталась найти. Она решила, что нашла его, когда обнаружила около кровати небольшую блестящую рыбку и машинально подобрала ее. Она смотрела на нее, еще не в состоянии понять, как она могла попасть сюда, когда вошла Сафо, неся на голове корзину со съестными припасами, а в руке масляную лампу, которую она сейчас же зажгла и поставила на стол. Но, увидев, чем заняты руки Марианны, она нахмурила брови, подошла к ней и отобрала рыбу.
– Надо будет выбранить Йоргоса, – сказала она непринужденным голосом, звучавшим довольно фальшиво. – Когда он приносит свой улов, у него уже превратилось в манию оставлять свои корзины здесь, ибо он считает, что кухня слишком далеко!
– Это вовсе не так важно, – сказала молодая женщина с улыбкой. – Просто я не могла понять, как эта рыба очутилась здесь…
– Как видишь, вполне естественно! Ты можешь поужинать.
Она быстро выложила на стол кусок жареного козленка, несколько томатов, хлеб, сыр и неизбежный виноград, но потом начала медлить, расставляя миски и наполняя их, словно выигрывала время перед тем, как сказать то, что должна была сказать. Внезапно она решилась.
– Когда ты поешь, – сказала она, – не ложись спать. Я приду, когда станет совсем темно…
– Чтобы куда-нибудь пойти?
– Не задавай вопросы хотя бы теперь!.. Скоро ты поймешь многое, что, без сомнения, покажется тебе странным, если не безумным. Знай только одно: я не делаю ничего, что не имеет глубокого смысла, и я должна была долго размышлять в течение всего дня, прежде чем решить, что делать с тобою.
Горло Марианны мгновенно пересохло. В голосе женщины звучала угроза, скрытая, но непримиримая. Она внезапно подумала, что, может быть, действительно имеет дело с сумасшедшей, которая, подобно всем душевнобольным, не могла осознать свое состояние. Но она не хотела показать охватывавший ее страх и ограничилась тем, что прошептала:
– Ах… и ты решила?..
– Я решила… да, оказать тебе доверие! Но горе тебе, если ты меня обманешь! На всем Средиземном море не найдется уголка, где бы ты спаслась от нашей мести!.. Теперь ешь и жди меня! Ах, я забыла…
Она вынула из корзины сверток черной материи и бросила на кровать.
– Наденешь это! Ночь – надежное укрытие, если ты полностью растворяешься в ней!
Какое странное создание! Хотя на ней была все та же нелепая античная одежда, нынешняя Сафо резко отличалась от той, какой она была до сих пор. Словно она вдруг сбросила маску и показала подлинное лицо. И было в этом лице что-то неумолимое, вызывающее тревогу. Как-никак она же сказала, что выбрала доверие, но сказала это таким угрожающим голосом, что казалось, будто она сожалеет об этом, и что не она сама сделала выбор. Она подчинилась обстоятельствам…
Как бы то ни было, Марианна подумала, что лучше покориться, раз ее судьба зависит от этого, но все-таки быть настороже. Вместе с силами к ней вернулась и жажда жизни… Она спокойно уселась за стол, с аппетитом поела и даже получила большое удовольствие от вина, крепкого и горячительного, являвшегося славой острова, которое принесло, разлившись по жилам, такое приятное ощущение блаженства. К тому же она хорошо выспалась и чувствовала себя прекрасно, готовой к встречам с новыми препятствиями, которые, похоже, судьба нашла сомнительное удовольствие бросать на ее пути.
Когда Сафо вернулась в часовню, ночь уже давно наступила и Марианна, также давно готовая, без нетерпения ожидала, сидя на табурете, обхватив руками колени. Она переоделась в костюм, который ей принесли, костюм крестьянки с греческих островов: широкая черная юбка из хлопчатобумажной ткани с узкой красной каймой, собранная в талии кофта и большой черный фуляровый платок с красной вышивкой, которым она полностью закрыла волосы. Одетая почти таким же образом, Сафо бросила на нее оценивающий взгляд.
– Жаль, что ты не говоришь на нашем наречии! Тебя бы без сомнения приняли за нашу землячку. Вплоть до твоих глаз! Они такие же необщительные, как если бы ты родилась здесь. Теперь потуши лампу и следуй за мною, не делая шума.
Темнота окутала их. Марианна почувствовала, как Сафо взяла ее за руку и увлекла за собою. Снаружи ночь показалась ей черной, как чернила, и бросила в лицо аромат мирта и чабреца, смешанный с затхлым запахом овчарни. Без удерживавшей ее руки она, безусловно, упала бы на первых же шагах, ибо шла вслепую, ощупывая почву носком, прежде чем твердо поставить ногу.
– Иди же! – нетерпеливо прошептала Сафо. – Таким темпом мы туда никогда не доберемся!
– Но я ничего не вижу, – пожаловалась Марианна, воздержавшись от вопроса, куда они так торопятся.
– Это будет недолго! Сейчас твои глаза привыкнут.
Они в самом деле привыкли гораздо быстрей, чем представляла себе Марианна, и одновременно она поняла смысл предпринятых Сафо предосторожностей: в нескольких туазах от виллы, мешая женщинам преодолеть обваливающуюся стену, в ночи горел огонь. Его зажгли перед бесформенным белым строением, которое могло быть и мечетью, и сараем, и он освещал свирепые усатые лица нескольких турецких солдат, собравшихся вокруг висевшего над ним большого медного котла.
При свете этого огня Марианна заметила, что тропинка, по которой вела ее Сафо, проходит близко от этого караульного поста, но вот гречанка, приложив палец к губам, молча увлекла ее к остаткам стены какого-то, возможно древнего, укрепления. Заросли тамаринда и дрока раздвинулись и пропустили обеих женщин, которые под этой двойной защитой начали потихоньку двигаться вперед, согнувшись, стараясь, чтобы ни одна веточка не хрустнула. Под этим укрытием они прошли достаточно близко от турок, чтобы услышать запах их варева. Страх крепко держал в своих объятиях Марианну. Наконец опасное место кончилось, и женщины вскоре снова оказались на дороге, которая теперь петляла по остаткам античного кладбища, судя по древним стелам и обломкам саркофагов. Придя сюда, Сафо решительно свернула влево и направилась по каменистой тропинке, настоящей вьючной тропе, своенравно карабкавшейся к вершине гребня.
Глаза Марианны теперь достаточно освоились с темнотой, чтобы она могла разглядеть подробности пейзажа вплоть до светлых пятен горных розанов, разбросанных тут и там вдоль тропы. И, судя по ним, тропа, несмотря на ее извивы, вела прямо к белым стенам враждебного монастыря.
Марианна слегка потянула за юбку взбиравшуюся впереди нее спутницу.
– Но мы же не туда идем? – показывая на вершину, спросила она, когда Сафо обернулась.
– Да. Мы идем туда. Монастырь Святого Элии…
– Судя по тому, что я недавно видела, ваши отношения с живущими наверху монахами нельзя назвать добрыми.
Сафо остановилась и подбоченилась, пытаясь отдышаться. Подъем действительно оказался слишком утомительным даже для нее.
– Есть видимость, – сказала она, – и есть реальность. Последняя требует, чтобы в одиннадцать часов игумен Данилос принял нас. То, что ты видела при заходе солнца, было не чем иным, как диалогом на условном языке. Мое пение требовало ответа… и он пришел!
– В виде брошенных камней? – сказала ошеломленная Марианна.
– Верно. Бросили одиннадцать камней. Они означали одиннадцать часов. Пришло время узнать тебе, иностранка, что тут все, как и на других островах архипелага, как во всей Греции, посвятили жизни делу освобождения от турецкого ига, которое угнетает нас уже несколько веков. Мы все служим свободе: крестьяне, богачи, бедняки, разбойники, монахи и… сумасшедшие!.. Но надо идти дальше и помолчать, потому что подъем трудный и нам нужно еще добрых четверть часа, чтобы добраться до Святого Элии…
Действительно, через двадцать минут они остановились у высоких белых стен монастыря. Еще не совсем оправившись от своих недавних испытаний, Марианна едва дышала и благословляла ночь. Днем, под солнцем, эта эстакада превратилась бы в настоящую голгофу, ибо не было по пути ни деревца, ни пучка травы. Под ее плотным одеянием она была вся в поту и по достоинству оценила поток воздуха, вырывавшийся из сводчатого входа под высоким фронтоном, где висели колокола. Железная решетка, украшенная двуглавым орлом Монт-Атоса, которому подчинялся Святой Элия, отворилась со скрипом. Из-за нее появилась чья-то тень, но в ней не было ничего тревожного. Ею оказался тучный монах с огромной бородой и такой же шевелюрой, который, судя по исходившему от него запаху святости, безрассудно не расходовал драгоценную на острове воду. Он прошептал что-то на ухо Сафо, затем, переваливаясь на коротких ногах, пошел впереди женщин по длинной террасе вдоль белой стены, обогнул выложенный кирпичом колодец и изящный византийский бассейн, потом углубился в лабиринт коридоров, закругленных пролетов, пустынных вестибюлей и лестниц, которые в свете висящих то тут, то там чадящих плошек казались вырезанными из снега, и наконец открыл дверь, ведущую в часовню монастыря.
Там, под висячей бронзовой лампой XVII века, перед таким же старым высоким иконостасом, резным и раскрашенным в незамысловатом стиле, подобно книжке с картинками для детей, стояли двое мужчин. Но если в часовне с ее серебряными иконами и двуглавыми орлами на белых стенах было что-то наивное, эти двое ничем не вызывали представления о детстве и его простодушии.
Один из них, в длинной черной рясе и с нагрудным блестящим крестом, был игумен Данилос. На его узком, изможденном лице с седой бородой, лице аскета, горели фанатичным огнем глаза. Перед ним время отступало, и у Марианны, пересекавшей часовню, создалось неприятное впечатление, что аббат смотрит сквозь нее, а она полностью растворяется в этом взгляде.
Другой казался просто великаном. Сложенный как медведь, с дышащим дикой энергией лицом, со свирепыми глазами и длинными усами, он носил кожаную безрукавку, под которой за широким красным поясом выглядывали серебряная рукоятка пистолета и длинный кинжал.
Тем временем Сафо, забыв, безусловно, свои моления Афродите, смиренно поцеловала перстень игумена.
– Вот та, о которой я тебе докладывала, пресвятой отец, – сказала она на венецианском диалекте. – Я считаю, что она может быть очень полезна нам.


Взгляд греческого священника пробуравил Марианну, но он не протянул ей руку.
– При условии, что она согласится! – заметил он тягучим голосом, который от постоянного монашеского шушуканья приобрел необычную фетровую мягкость. – Но захочет ли она?
Прежде чем Марианна смогла ответить, гигант бурно вмешался в разговор:
– Лучше спроси ее, хочет она жить или умереть… или гнить здесь, пока кожа не слезет с ее скелета! Или она поможет нам, или она никогда не увидит свою родину!
– Успокойся, Теодорос, – откликнулась Сафо. – Почему ты считаешь ее врагом? Она француженка, а французы не относятся к нам враждебно, наоборот! К тому же я знаю, что на Корфу беженцы находят убежище. Здесь же и она является беженкой. Море принесло ее нам, и я искренне верю, что для нашего великого блага.
– В этом еще надо убедиться, – пробурчал гигант. – Разве ты не говорила, что она – кузина султанши? Это должно заставить тебя быть поосторожней, княгиня.
Застигнутая врасплох этим титулом, адресованным, видимо, ее спутнице, Марианна обратила на нее удивленный взгляд, вызвавший улыбку у поклонницы Афродиты.
– Я принадлежу к одному из древнейших родов Греции, и мое имя Мелина Кориатис, – сказала она с не лишенной гордости простотой. – Я говорю это, потому что доверяю тебе. Что касается тебя, Теодорос, ты заставляешь нас терять драгоценное время. Как будто ты не знаешь, что Нахшидиль – француженка, когда-то похищенная берберийцами, проданная в рабство, а затем подаренная старому Абдул Гамиду!..
Поскольку гигант продолжал упорствовать, Марианна решила, что она достаточно хранила молчание и пора и ей подать голос.
– Я не знаю, – начала она, – чего вы хотите добиться от меня, но прежде чем спорить, не проще ли сказать, в чем дело? Или я должна слепо, безоговорочно согласиться? Я обязана вам жизнью, пусть так!.. Но вы могли бы подумать, что у меня есть собственные планы, не совпадающие с вашими.
– Я уже сказал, какой у тебя выбор! – рявкнул Теодорос.
– Она права, – вмешался игумен, – и также верно, что мы теряем время. Раз ты согласился впустить ее сюда, Теодорос, ты обязан выслушать ее. Что касается тебя, женщина, слушай, что мы тебе предлагаем. Затем ты выскажешь свое мнение, но не спеши с ответом: мы находимся в церкви, под присмотром самого Бога! Если твой язык готовится произнести ложь, лучше заранее откажись! Ты не кажешься особенно расположенной помочь нам…
– Я не привыкла ни лгать, ни скрытничать, – заявила молодая женщина. – И я знаю одно: если вы нуждаетесь во мне, я, в свою очередь, тоже нуждаюсь в вас. Говорите!
Игумен, похоже, никак не мог собраться с мыслями. Он опустил голову на грудь, закрыл на время глаза, затем повернулся к серебряной иконе святого Элии, словно в поисках совета или вдохновения. Только после этого он начал:
– В странах Запада вы не знаете, что такое Греция, или, скорее, вы забыли о ней, потому что уже прошли века, как она не имеет больше права жить свободно и оставаться самой собою…
Странно звучащим, приглушенным голосом игумен Данилос бегло изложил трагическую историю его страны. Он рассказал, как землю, где родился самый чистый свет цивилизации, последовательно опустошали вестготы, вандалы, остготы, болгары, славяне, норманны и, наконец, крестоносцы Запада, приведенные дожем Анри Дандоло, которые после взятия Византии разделили всю страну на многочисленные феоды. А турки постепенно захватили эти феоды, и на протяжении почти двухсот лет Греция перестала дышать. Отданная деспотизму оттоманских чиновников, она попала в рабство под бичи пашей и сераскиров, около которых места палачей никогда не пустовали. Единственная свобода, которая ей была оставлена, – это свобода религии, ибо Коран по этому поводу проявляет большую терпимость, и единственным ответственным перед Высокой Портой за поведение покоренных греков был константинопольский патриарх Грегориос.
– Но мы никогда не переставали надеяться, – продолжал игумен, – и не раз доказывали это. Уже лет пятьдесят, как труп Греции зашевелился и пытается встать. Черногорцы восстали в 1766-м, маниоты – в 1769-м, сулиоты совсем недавно. В 1804-м Али Тебелин, эта паршивая собака, утопил их в крови, как другие делали перед ним, но кровь мучеников дает новую жатву. И мы более чем когда-либо готовы сбросить его. Посмотри на эту женщину…
Его сухая рука с блестящим перстнем ласково коснулась плеча мнимой Сафо.
– Она принадлежит к одной из самых богатых семей Фанара, греческого квартала Константинополя. Уже целый век ее родня, став на службу туркам, посвятила себя высокой цели. Многие из них были господарями Молдавии, но более молодые выбрали свободу, добрались до России, нашей сестры по религии, и сейчас сражаются с врагом в ее рядах. Мелина богата и могущественна. Кузина патриарха, она могла бы беззаботно проводить время в своих роскошных дворцах на Босфоре или Черном море. Однако она предпочитает жить здесь под видом сумасшедшей, в полуразрушенном доме, на этом забытом небом острове, который оно периодически обрекает на испытание огнем, именно потому, что Санторин, под которым вулкан всегда спит только одним глазом, среди других островов менее всего охраняется турками. Он не интересует их, и они даже рассматривают как немилость службу на нем.
– Какой цели ты добиваешься? – спросила Марианна, оборачиваясь к своей удивительной спутнице. – На что ты надеешься, ведя такую странную жизнь?
Мелина Кориатис с улыбкой, сразу показавшей, насколько она молода, пожала плечами.
– Я являюсь почтовой станцией и агентом по связи между Архипелагом, Критом, Родосом и древними городами Малой Азии. Здесь встречаются и отсюда расходятся новости. Здесь также могут безбоязненно появляться те, кто нуждается в помощи. Ты видела девушек, которые живут со мною? Нет, конечно, ты была слишком истощена и обеспокоена своей собственной судьбой. Так вот, когда ты лучше к ним приглядишься, ты заметишь, что, за исключением четырех или пяти, которые из самопожертвования последовали за мною, большинство из них – парни!
– Парни? – поразилась Марианна, сразу же вспомнив необычную силу девушек, которые несли ее, и твердость мускулов поддержавшей ее недавно соседки по процессии. – Но что ты делаешь с ними?
– Я делаю из них солдат для Греции! – сурово отпарировала княгиня. – Одни – это сыновья убитых или казненных патриотов, и я собираю их здесь, чтобы их силой не забрали в ряды янычаров. Другие, похищенные пиратами Архипелага, – ибо мы также страдаем и от этой проклятой чумы, предателей, которые действуют на свой риск, как Али Тебелин, – эти выкупаются для меня или мною на рынках Смирны или Канди. У меня они вновь становятся самими собой: они забывают пережитый позор, но не ненависть. В пещерах острова я учу их воевать, как это делали некогда воины Спарты или атлеты Олимпии, затем, когда они готовы, Йоргос или его брат Ставрос отвозят их туда, где есть необходимость в хороших бойцах… и привозят мне новых. Я никогда не ощущаю недостатка в них: турки не ленятся ни рубить головы, ни продавать их за золото!
Охваченная чувством ужаса и сострадания при новом соприкосновении с подлостью работорговли, Марианна широко открыла глаза. Дерзость этой женщины ошеломила ее. Разве не находился турецкий пост всего в нескольких туазах от созданного ею убежища? В первый раз она по-настоящему почувствовала привязанность к бесстрашной женщине и улыбнулась ей от всей души.
– Я могу только восхищаться тобою, – искренне сказала она, – и если я в состоянии помочь тебе, я сделаю это охотно, но как? Этот человек уже упомянул, что мой господин послал меня к султанше, чтобы попытаться восстановить ослабевшие дружеские связи…
– Но он также дает убежище лучшим представителям нашей интеллигенции. Один из самых известных писателей, Кораис, посвятивший все свои силы нашему возрождению, живет во Франции, в Монпелье, а Ригас, наш поэт, был казнен турками за попытку присоединиться к Бонапарту и обеспечить нам его поддержку!..
Мужчина, которого звали Теодорос, вмешался. Видимо, этот экскурс в историю раздражал его, и он торопился перейти к непосредственной действительности.
– Наполеон желает, чтобы война между Турцией и Россией продолжалась, – бросил он внезапно, – но скажи нам, почему? Мы тоже желаем полного поражения Порты, но мы хотели бы знать намерения твоего императора.
– Точно я их не знаю, – после легкого колебания сказала Марианна. (Она подумала, что не имеет никакого права раскрывать тайные планы Наполеона.) – Но мне кажется, что он желает ослабить английское влияние на султана.
Теодорос согласно кивнул головой. Он всматривался в Марианну, словно хотел проникнуть в самые сокровенные уголки ее души, затем, очевидно, удовлетворенный, он повернулся к игумену.
– Скажи ей все, отец. Она кажется искренней, и я готов попытаться рискнуть. В любом случае, если она предаст меня, она долго не проживет! Наши ее подкараулят.
– Да перестаньте непрерывно подозревать меня в чем-то! Я никого не собираюсь предавать, – возмутилась Марианна. – Скажите наконец, чего вы хотите от меня, и покончим с этим!
Игумен успокаивающе замахал руками.
– Следующей ночью ты уедешь на лодке Йоргоса. А он будет сопровождать тебя, – сказал он, указывая на гиганта. – Он один из наших вождей. Он умеет управлять людьми, и из-за этого пять лет назад ему пришлось бежать из родной Мореи от преследования турок, и он должен жить скрытно, долго не задерживаясь на одном месте. Он непрерывно передвигается по Архипелагу, всегда преследуемый, но всегда свободный, вдувая огонь в вялые души, чтобы зажечь пожар восстания, и по возможности помогая тем, кто нуждается в его помощи, его мужестве и вере. Сегодня в нем нуждается Крит, но его присутствие там не принесет большой пользы, в то время как на берегах Босфора он сможет действовать более эффективно. Прошлой ночью Йоргос привез сюда вместе с тобою одного монаха из монастыря Аркадиос на Крите. Там льется кровь и крики угнетаемых возносятся к небу. Янычары паши грабят, разрушают, сжигают, насилуют, истязают и сажают на кол при малейшем подозрении. Необходимо это прекратить. И Теодорос считает, что у него есть средство, чтобы изменить там положение вещей. Но для этого ему необходимо попасть в Константинополь, что для него все равно что броситься в пасть льву. С тобою у него появилась возможность не только проникнуть туда, но еще и вернуться живым. Никто не подумает беспокоить знатную французскую даму, путешествующую со слугой: он будет этим слугой.
– Он? Мой слуга?..
Она недоверчивым взглядом окинула дикий облик гиганта, его пугающие усы и невероятно живописный костюм: все это исключало возможность даже представить его слугой или мажордомом в богатом доме Сен-Жерменского предместья.
– Он изменит свой внешний вид, – улыбнувшись, сказала Мелина, – и он будет одним из твоих итальянских слуг, раз он не говорит по-французски. Все, чего мы хотим от тебя, – это поехать вместе с ним и привезти его в Константинополь. Я полагаю, ты остановишься во французском посольстве?
Вспомнив, что говорил генерал Арриги о призывах о помощи, повторяемых послом, графом де Латур-Мобуром, Марианна не сомневалась, что будет принята с распростертыми объятиями.
– Собственно, я не знаю, – призналась она, – где бы еще я могла остановиться.
– Прекрасно. Никто не подумает искать Теодороса во французском дворце. Он останется там некоторое время, затем в один прекрасный день исчезнет, и больше тебе не о чем будет беспокоиться.
Марианна нахмурила брови. Она отчетливо представляла себе, – учитывая деликатность и трудность ее миссии к султанше, – как она рискует, взяв с собою преследуемого вождя бунтовщиков, достаточно известного, без сомнения, раз он не смел открыто появиться в Константинополе. С одной стороны, это могло сорвать ее миссию, с другой – послать ее размышлять о жизни на сырую солому турецкой тюрьмы при условии, что ей эту жизнь оставят.
– Так ли необходимо, – сказала она после некоторого раздумья, – чтобы он лично отправился туда? Не могу ли я каким-нибудь образом заменить его?
Гигант обнажил в свирепой улыбке белоснежные острые зубы, поглаживая рукой чеканную серебряную рукоятку кинжала.
– Нет, ты не можешь заменить меня, потому что ты только женщина, иностранка, и я не питаю полного доверия к тебе. Но ты можешь и отказаться. Ведь никто не знает, что ты здесь…
Все ясно: если она откажется, этот зверь способен зарезать ее тут же, прямо в церкви. К тому же она действительно хотела выполнить свою миссию, а также выбраться из этой крысиной дыры, попытаться найти бриг бандита-доктора и особенно Язона и своих друзей. Если после того, как ей удастся оказать выдающуюся услугу Наполеону, единственной радостью, которая останется ей в мире, будет увидеть повешенным Джона Лейтона, она не хотела терять возможность, как бы мала она ни была, достичь этого. И такую возможность нельзя найти на Санторине.
– Решено, – сказала она наконец, – я… согласна!
Княгиня Кориатис радостно вскрикнула, но Теодорос еще не был удовлетворен. Его полная волосатая рука схватила Марианну за запястье, и он увлек ее к подножию иконостаса.
– Ты ведь христианка, не так ли?
– Естественно, но…
– Но твоя церковь не такая, как у нас, я знаю! Тем не менее Бог един для всех его детей, каким бы они образам ни молились. Ты сейчас поклянешься здесь перед этими святыми образами, что честно исполнишь все, что тебя попросят, дабы помочь мне попасть в Константинополь и пожить там. Клянись!
– Клянусь перед Богом! – заявила она уверенным голосом. – Я сделаю все, что будет в моих силах, но знай, что это будет сделано не ради тебя и не из-за страха перед тобой: я сделаю это, – и, опустив руку, она медленно повернулась к мнимой Сафо, – ради нее, потому что она помогла мне, и я не хочу ее разочаровывать.
– Э, какая важность, из-за чего! Но будь проклята во веки веков, если нарушишь клятву! Теперь, отец, я думаю, мы можем отправляться!..
– Нет. У нас еще есть дело! Следуйте за мной…
Вместе с игуменом они покинули часовню, снова пошли по белым коридорам и лестницам и в конце концов выбрались на самую высокую террасу монастыря, которая под лучами восходящей луны показалась белой, как поле под свежевыпавшим снегом. На этой вершине ветер свистел непрерывно, и Марианна даже ощутила дрожь под своим плотным одеянием. Но открывшееся ее глазам зрелище было поистине фантастическим.
С этой высоты Санторин открывался полностью, длинный полумесяц из скал и извергнутой вулканом лавы, редко засеянный белыми следами, обозначавшими деревни. Цепочка диких необжитых островков почти полностью закрывала его глубокую бухту и напоминала о древнем кратере, который ушел под воду. На одном из более крупных из них, Палеа Каимени, Марианна заметила легкие дымки. Ветер донес запах серы. Что касается земли, на которой был построен монастырь, она круто обрывалась в море головокружительной скалой, возвышавшейся над черной водой метров на шестьсот. Ни одного дерева не виднелось в холодном свете луны. Словно пейзаж конца света, минерализованный хаос, в котором чудо человеческого упрямства позволило закрепиться с риском для жизни. Эти фумаролы не предвещали ничего хорошего Марианне, которая с опаской посматривала на них. Почти вся ее жизнь протекла среди пышной зелени английских равнин, где трудно представить себе существование подобной выжженной земли.
– Вулкан дышит! – заметила Мелина, скрестившая руки на груди, возможно, чтобы согреться. – Прошлой ночью я слышала, как он ворчит. Дай бог, чтобы он скоро не проснулся!
Но игумен Данилос не слушал ее. Он направился к краю террасы, где возвышалась небольшая голубятня. С помощью Теодороса он достал большого голубя, привязал что-то к его лапке и выпустил. Птица немного покружилась вокруг террасы, затем полетела на северо-запад.
– Куда он? – спросила Марианна, провожая глазами исчезающее белое пятнышко.
Мелина запросто взяла под руку свою новую подругу и направилась с нею к лестнице.
– Искать более достойное судно для посланницы императора французов, чем простая лодка Йоргоса. Рыбак отвезет вас только до Наксоса! Корабль будет ждать вас там, – сказала она. – Теперь идем, нам надо возвращаться. Полночь прошла, и первая ночная служба скоро начнется. Не следует, чтобы тебя увидели здесь…
Поцеловав руку игумену, женщины пошли к выходу, сопровождаемые толстым монахом. Кратко попрощавшись, Теодорос исчез в глубинах монастыря, где он находился уже несколько дней. Ночь стала совсем светлой, и на длинной крыше водохранилища отчетливо выделялись малейшие детали.
Когда они прошли портик под колоколом, его протяжные звуки, призывающие к молитве, разбудили эхо внутри монастыря. Толстый монах, торопливо пробормотав благословение, поспешил запереть решетку, тогда как Марианна и ее спутница пустились вниз по тропинке домой.
Обратный путь прошел гораздо быстрей, и сторожевой пост миновали беспрепятственно. Огонь догорал, и возле него безмятежно спали двое солдат, опираясь на свои длинные ружья. Легкие шаги женщин не разбудили их, так же как и шорох ветвей. Через несколько минут Мелина закрыла за ними дверь старой часовни и зажгла масляную лампу.
Несколько мгновений они стояли, вглядываясь друг в друга, ничего не говоря, словно наконец взаимно открылись и все недоразумения исчезли. Затем греческая княгиня медленно подошла к своей новой подруге и поцеловала ее в лоб.
– Я благодарна тебе, – сказала она просто. – Я поняла, чего стоит тебе ехать с Теодоросом, и хочу, чтобы ты знала, что если бы ты даже и отказалась, я не позволила бы убить тебя…
– Он может это сделать, когда мы будем далеко отсюда, – прошептала Марианна, невольно затаившая некоторое зло против гиганта.
– Это исключается. Прежде всего он нуждается в тебе… и затем, он непримирим в вопросах чести. Он неистов, вспыльчив, груб, но с момента, как ты станешь его спутницей, он отдаст за тебя жизнь, если тебе будет грозить опасность. Так велит закон горных клефтов.
– Клефтов?
– Это горцы с Олимпа, Пинда и Тайгета. Конечно, они живут разбоем, но они скорее похожи на ваших корсиканских благородных бандитов, чем на простых грабителей. Теодорос, как и его отец, Константин, был их вождем. Освобождение Греции не знает более мужественных бойцов!.. Что касается тебя, теперь ты наша. Услуга, которую ты нам окажешь, дает тебе право просить помощь и покровительство у любого из нас! А теперь спи, и да пребудет с тобою мир!
Мир?.. Несмотря на героические усилия, Марианне не удалось этой ночью обрести его. То, что ее ожидало, не располагало к душевному спокойствию, ибо, по сути дела, она еще никогда не попадала в такое запутанное положение. Впервые с тех пор, как она покинула Париж, она с чувством глубокого сожаления вспомнила о нежном покое ее дома на Лилльской улице, о розах своего сада и об ироничной, успокаивающей кузине Аделаиде, спокойно ожидавшей, занимаясь болтовней с соседками, службами у Святого Фомы Аквинского и непрерывными закусками, поглощаемыми в невероятном количестве, – письмо, которое позовет ее в далекую Америку к Марианне и ее старому другу Жоливалю… письмо, которое никогда не придет… Если только судьба не согласится привести в порядок спутанные нити и все вернуть на круги своя!
– Ты заплатишь мне за все, Язон Бофор! – внезапно возмутилась Марианна, охваченная пробужденным воспоминаниями гневом. – Если ты жив, я найду тебя, где бы ты ни был, и заставлю заплатить за все, что я перенесла из-за тебя и твоего глупого упрямства! Эта безумная история, связавшая меня с опасными бунтовщиками, тоже пойдет на твой счет!
Она отнесла к себе возмущенную жалобу Антигоны: «Я создана для любви, а не для ненависти…», – и это позволило ей ощутить себя такой, какая она есть: Марианна в бессильном гневе, Марианна страдающая, готовая к стычкам и безумствам, как она недавно утешалась воспоминаниями о своем доме и кузине.
С нею произошло уже столько всего, она пережила уже столько различных превратностей судьбы, что теперешнее положение было после всего не хуже некоторых других из ее прошлой жизни. Даже ее беременность от ненавистного человека потеряла свое значение. Она стала второстепенной проблемой. Под ее возмущением рождалось философское равнодушие.
«Мне только не хватает стать предводительницей бандитов, – подумала она, – но с таким Теодоросом до этого, может быть, не так уж далеко!»
И затем, разве самое главное не заключалось в том, чтобы попасть наконец в этот проклятый Константинополь? Конечно, у нее не было больше ни паспорта, ни рекомендательных писем, ничего, что могло бы подтвердить ее полномочия, но она чувствовала в состоянии заставить признать себя хотя бы посла, и затем внутренний голос, более сильный, чем любые доводы и вся логика мира, нашептывал ей, что любой ценой необходимо добраться до османской столицы, даже на рыбачьей лодке, даже вплавь! А Марианна всегда питала большое доверие к своему внутреннему голосу.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Рабыни дьявола - Бенцони Жюльетта



тить
Рабыни дьявола - Бенцони Жюльеттамари
14.03.2012, 14.15





Интересно, тайну Коррадо не раскроют, сто должно было быть с человеком что он всю жизнь скрывал свое лицо.
Рабыни дьявола - Бенцони ЖюльеттаМилена
15.08.2014, 19.49





Несмотря на увлекательность романа, не уступающим по накалу страстей предыдущим частям серии про Марианну, он, тем не менее, оставил неприятное послевкусие. Слишком уж мрачной показалась часть про венецианское заточение, безумство главного героя, все эти рабы, колдовство и наркотики! Также странной показалась сцена любви с мужчиной-призраком... Как просто она отдалась ему? При этом не испытывая ни стыда перед любимым, а наоборот лишь наслаждаясь этим опытом???
Рабыни дьявола - Бенцони ЖюльеттаВирджиния
12.07.2015, 2.13








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100