Читать онлайн Пора свиданий, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава первая. КОРОЛЕВСКИЕ РЫЦАРИ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Пора свиданий - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.96 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Пора свиданий - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Пора свиданий - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Пора свиданий

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава первая. КОРОЛЕВСКИЕ РЫЦАРИ

Стоя перед глубоким проемом окна замка в Анже, Катрин рассеянно смотрела на улицу. Она так устала после многодневного путешествия, что совсем потеряла интерес к окружающей жизни. Недавно, когда вместе с Сарой и братом Этьеном они достигли берегов Луары, она едва не упала в обморок от голода и изнеможения.
Последние двенадцать дней они продвигались через провинцию Лимузен, охваченную голодом и разорением, через Марш и Пуату, где кровавые следы английского разбоя были видны повсюду. Путников подстерегали холод, бандиты, голодные волки, завывавшие вблизи деревенских околиц и амбаров, служивших Саре, брату Этьену и Катрин пристанищем. Каждый раз поиски еды, которой было все меньше и меньше, превращались в сложную задачу. Если бы не было монастырей, открывавших свои ворота перед братом Этьеном, и охранной грамоты королевы Иоланды, Катрин и ее спутники наверняка умерли бы от голода, так и не добравшись до Анжу. Молодая женщина наивно думала, что в герцогстве Анжу, любимом краю Иоланды, все эти кошмары кончатся. Но стало еще хуже!
Под проливным дождем, встретившим их на границе герцогства, Катрин и ее друзья ехали по стране, опустошенной прошлой осенью солдатами Вилла-Андрадо. Они встречали разоренные деревни, где некому было хоронить трупы, и только зима взяла на себя роль их могильщика; им предстали уничтоженные виноградники, поля, где весной не росла даже трава, обчищенные церкви, аббатства, сожженные замки, черные пожарища, на которых торчали перекрученные пни-остатки выжженных лесов, скелеты домашних животных, обглоданные и брошенные волками на обочинах дорог.
Они видели мужчин, женщин и детей, прятавшихся в пещерах и более похожих на диких животных, чем на людей. Для этих несчастных любой путник становился желанной добычей.
Однажды вечером они чудом спаслись от одичавших орд благодаря солдатам королевы, сопровождавшим повозку с продуктами, предназначенными голодающим. И когда наконец перед их взором предстали укрепленные редуты Пон-де-Се с их четырьмя арочными мостами, перекинутыми между тремя островами и огромным замком, брат Этьен, отличавшийся храбростью и самообладанием, не сдержался и выпалил: «Наконец-то мы у цели!»
Королевский пропуск позволил им без каких-либо затруднений пройти через сторожевые посты, и вскоре мощные крепостные стены Анже заключили в свои объятия путешественников, к их великой радости и облегчению. Но если сам герцогский город не пострадал от разбойничьих набегов Кастильца, если нищета не чувствовалась здесь так, как в провинции, все же и на этот некогда богатый и хорошо защищенный город тоже легла печать войны. Это читалось на мрачных лицах прохожих. Люди были угрюмы, многие носили траур. Не было того прежнего оживления, присущего богатому городу, на улицах разговаривали вполголоса, словно в церкви. Однако во всем чувствовалась властная рука и порядок: не было ни нищих, ни пьяных солдат, ни веселых девок. Этот город, с его садами и белыми домами с голубыми крышами, предназначенный для спокойной жизни, превратился в крепость, всегда готовую к отражению врага. Распластав свои крылья, как наседка над выводком, он нахохлился над беженцами, распределенными так, чтобы не мешать ни городскому порядку, ни обороне.
Здесь все говорило о том, что Иоланда Анжуйская умела править, сражаться и давать приют. Воды Мена отражали величественную главную башню-донжон в окружении серо-черных гранитных башен, что создавало впечатление неприступного замка. Город словно венчала «корона» из рощи грушевых деревьев, острия башенок, блестевших как сталь, кольцо крытой дороги, соединяющей боевые башни флюгеров, отливающих золотом. У всех бойниц стояли солдаты с алебардами, боевыми топорами, луками, а на главной башне, хлопая на ветру, развевался огромный стяг. Голубой, красный, белый и золотой, он включал в себя крест Иерусалима, сицилийские подвески, лилии Анжу и медали Арагона — все это составляло герб королевы. Все эти атрибуты венчала золотая корона, покоящаяся на руках ангела.
Брат Этьен уверенно вел своих спутниц по городу, а гвардейцы, узнавая его, почтительно приветствовали. Перейдя через глубокие рвы, Катрин увидела сквозь пелену дождя просторный двор. Под намокшим, отяжелевшим капюшоном ее глаза закрывались от усталости. Ей хотелось скорее лечь в теплую постель с простынями, вытянуть ноющие от хождения по каменистой земле и бездорожью ноги. Но вначале следовало представиться королеве Иоланде. Брат Этьен оставил своих спутниц в большом зале герцогского дворца с высокими окнами, смотревшими на реку и нижнюю часть города. Сара тотчас же уселась на скамеечку возле камина и вскоре заснула. Катрин прохаживалась по залу. Тело ее ныло, и она боялась, что, усевшись, потом не сможет встать. Ей не пришлось долго ждать. Через несколько минут монах вернулся:
— Пойдемте, дочь моя, королева вас ждет! Посмотрев на Сару, которая не шелохнулась, Катрин последовала за братом Этьеном. Он провел ее через низкую дверь, охраняемую двумя стражниками с алебардами, стоявшими словно статуи, широко расставив ноги. За дверью оказалась большая комната, вся увешанная гобеленами. В огромном, высеченном из камня камине горел целый ствол дерева. У камина на бронзовом треножнике большие желтые свечи образовали светящийся букет. Огромная кровать с поднятыми занавесями занимала добрую четверть этой большой комнаты. Изголовье кровати было украшено французским гербом с лилиями. В противоположном углу скромно сидела фрейлина и вышивала. Она даже не подняла головы и не взглянула на Катрин. К тому же Катрин и не смотрела на нее, она видела только королеву.
Сидя на высоком кресле из черного дерева, обложенная подушками, Иоланда держала ноги у жаровни. Она смотрела молча на вошедшую Катрин, сердце которой сжалось при виде гордого лица королевы, отмеченного переживаниями последних трех лет.
Черные волосы, выбивавшиеся из-под строгого головного убора, посеребрила седина, на лице, ставшем желто-матовым, как пергамент, появились глубокие морщины. Все эти годы непрекращающейся борьбы со злым гением Франции, его английскими друзьями и бургундцами оставили след на лице Иоланды. Пленение ее сына герцога Рене де Бара, попавшего в руки Филиппа Бургундского в сражении при Бюневиле, явилось для нее тяжелейшим ударом В пятьдесят четыре года королева Четырех Королевств выглядела старухой. Только ее великолепные черные глаза, властные и живые, сохраняли молодой блеск.
Когда Катрин присела у ее ног, Иоланда улыбнулась, и к ней вернулось былое очарование. Она протянула графине де Монсальви по-прежнему белую изящную руку.
— Дитя мое, — сказала она нежно, — ну вот, наконец-то вы здесь. Я давно хотела вас видеть.
Волнение охватило Катрин. Она так стремилась приехать сюда, броситься с мольбой в ноги к единственной женщине из окружения короля, которой доверяла, и просить о помощи и поддержке! Закрыв лицо дрожащими руками, Катрин зарыдала. Некоторое время королева смотрела на эту исхудавшую женщину в поношенном платье, и от ее взгляда не ускользнули боль и отчаяние в фиалковых глазах. В порыве жалости она поднялась, обняла молодую женщину и по-матерински прижала к своей груди.
— Плачьте, малышка, — шептала она, — плачьте. Со слезами приходит облегчение.
Не выпуская Катрин из объятий, она обернулась к фрейлине:
— Оставьте нас, мадам де Шомон, ненадолго и, пока мы разговариваем, приготовьте комнату для мадам де Монсальви!
Та сделала реверанс и исчезла тихо, как тень. Королева подвела Катрин к большой скамье, крытой бархатом, посадила ее и села сама. Увидев, что Катрин немного успокоилась, Иоланда достала из сумочки маленький флакон с душистой водой и смочила платок, которым вытерла ее заплаканное лицо. Нежный, хотя и немного терпкий запах вернул Катрин самообладание, и, стыдясь своих слез, она отодвинулась от Иоланды, и уже готова была броситься перед ней на колени, но королева придержала ее твердой рукой.
— Поговорим как женщины, если хотите, Катрин! Да, я послала брата Этьена за вами, но вовсе не для того, чтобы плакать здесь с вами, как с любой из придворных дам. Настало время освободиться от человека, принесшего вам горе, от жалкого господина, который в низких целях собственного обогащения распродает с молотка королевство и пытается довершить подлое дело королевы Изабо. Вы слишком многое пережили, чтобы не быть вместе с нами.
— Нас преследовали, как преступников, разорили и лишили всего. И мы бы умерли, не приди нам на помощь граф де Пардьяк. У моего сына нет больше ни титула, ни земель… Мой муж попал в лепрозорий! — мрачно вымолвила Катрин. — Нам уже нечего бояться.
— Может случиться и худшее, — поправила королева, — теперь важно защитить доброе имя Монсальви и подготовить вашего сына к такому будущему, какого он заслуживает. Знаете, я очень любила вашего мужа. За внешней суровостью у него скрывалось прекрасное, доброе сердце, он был одним из самых смелых рыцарей в королевстве. Нам слишком дороги жертвы деяний Ла Тремуйля, чтобы не отомстить ему, как он того заслуживает. Вы готовы помочь нам?
— Я приехала сюда только ради этого, — пылко ответила Катрин, — и жду от вашего величества указаний!
Иоланда намеревалась ответить, но в это время раздался звук трубы, возвещавшей о каком-то важном событии во дворце. Королева встала и подошла к окну, выходящему на широкий двор с церковью. Катрин последовала за ней. Солдаты выбегали во двор, одеваясь на ходу, и собирались у портала. Из герцогского замка вывалила толпа пажей, оруженосцев и рыцарей. Катрин подумала, что это персонажи настенных гобеленов, спустившиеся во двор в этот сумрачный день. А Иоланда от нетерпения пристукивала ногой.
— Что за суета? Что значит асе это оживление? Кто же приехал к нам?
Как бы в ответ на этот вопрос открылась дверь, и мадам де Шомон вошла, улыбаясь:
— Мадам! Это мессир коннетабль вернулся из Партенэ. Ваше величество…
Ей не пришлось договорить. Королева вскрикнула от радости.
— Ришмон! Это Небо нам его послало! Пойду встречать!
Она повернулась к Катрин, приглашая следовать за ней, но, увидев расстроенное лицо женщины, сказала:
— Идите отдыхайте, моя дорогая. Мадам де Шомон вас проводит. Завтра я вас вызову, и мы обсудим наши планы.
Катрин молча поклонилась и пошла за фрейлиной. Она двигалась, как в тумане, ни о чем не спрашивая. Они вошли в комнату этажом выше, с двумя окнами, выходившими во двор. У Катрин не было никакого желания разговаривать, и мадам де Шомон деликатно молчала.
Это была очень милая блондинка с круглым лицом, большими живыми карими глазами. Ей не было и двадцати лет. Анна де Бюэй пять лет назад вышла замуж за Пьера д'Амбуаза, сеньора де Шомон, и теперь у нее было двое детей, но в замке они никогда не появлялись. Создавалось впечатление, что Анна постоянно сдерживала свою буйную натуру, стесненную размеренным течением жизни при королевском дворе. Она явно хотела поболтать, но Катрин нуждалась в отдыхе. Маленькая мадам де Шомон ограничилась доброй улыбкой.
— Вы у себя, мадам де Монсальви. Вначале я пришлю вашу служанку, а потом двух горничных, которые помогут вам устроиться. Вы не хотели бы принять ванну?
Глаза Катрин вспыхнули при упоминании о такой забытой роскоши. В примитивной бане Карлата всегда было очень холодно, и с тех пор, как она покинула земли Оверни, у нее не было возможности позволить себе вымыться.
— Очень хочу, — ответила она, улыбаясь, — мне кажется, что я собрала на себя всю пыль королевства.
— Мы сейчас все быстро устроим! И Анна де Шомон исчезла, шурша серой атласной юбкой. Оставшись одна, Катрин еле сдержалась, чтобы не упасть в кровать, но шум, доносившийся со двора, привлек ее к окну. Бесчисленные факелы превратили ночь в день, и отблеск их пламени плясал на потолке, соперничая со свечами и огнем в коническом камине, наполнявшем комнату светом и теплом. Внизу целая армия слуг в ливреях, пажей, оруженосцев, солдат, дам и дворян окружила впечатляющую группу рыцарей в доспехах серо-стального цвета, расцвеченных пятнами белых накидок с гербом Бретани. Рыцари сгрудились под большим белым знаменем с изображением Дикого кабана и молодого зеленого дуба. На знамени она прочла девиз: «Видит око, да зуб неймет», вышитый на красной бандероли. Впереди отряда стоял человек в шлеме, на гребне которого был изображен золотой лев с короной на голове. Клювообразное забрало было поднято, и Катрин узнала изрезанное шрамами лицо коннетабля. Огромный меч Франции, украшенный лилиями, висел на левом боку грозного бретонца.
Катрин увидела, как королева Иоланда быстро спустилась по ступенькам крыльца и с улыбкой, раскинув руки, шла навстречу прибывшим. Суровое лицо Ришмона потеплело, когда он преклонил колено, чтобы поцеловать руку королеве. Катрин не могла слышать их разговор, но отметила, что королева и главнокомандующий находятся в полном согласии, и это порадовало ее. Она вспомнила, какую симпатию Ришмон проявлял по отношению к Арно и как твердо он проводил свою политику. Иоланда и Ришмон были для нее теми двумя столпами, на которые она могла бы опереться в борьбе за будущее своего сына Мишеля.
И уже через полчаса, погрузившись в горячую, дивно пахнущую воду, она почти забыла о страданиях и усталости, испытанных за последние недели. Катрин закрыла глаза, положила голову на край ванны, прикрытый полотенцем, и расслабилась, снимая нервное напряжение. Тепло воды проникало в каждую клеточку ее тела, передавало ей успокоительную благодать. Казалось, что на дно этой душистой ванны осела не только грязь, но страх и переживания, пытавшиеся состарить ее. Мысль становилась яснее, кровь быстрее текла в ее жилах. Она почувствовала, как к ней вернулись молодость и сила — это неотразимое оружие вновь было в безупречном состоянии. Это подтверждали и восторженные взгляды двух горничных, помогавших ей сначала войти в ванну, а теперь стеливших постель. Да, она, как всегда, была красивой, и так приятно было это сознавать!
Сара спала в уголке, куда ее, уставшую до изнеможения, привели под руки. Но на этот раз Катрин вполне могла обойтись и без ее помощи: постель была приготовлена.
Вода в ванне покрылась серыми пятнами, довольно красноречиво говорившими, насколько Катрин была грязная. Одна из горничных уже протягивала теплую простыню, чтобы закутать в нее купальщицу. Катрин поднялась и, стоя в ванне, ладонями сгоняла капли воды с бедер. В это время раздался стук металлических подошв по плитам галереи, дверь резко открылась, и в комнату вошел мужчина. Его удивленный возглас слился с испуганным криком Катрин.
Она не различала черт лица человека, внезапно по вившегося в комнате, увидев только, что он гигантского роста и белокур. Резким движением Катрин вырвала простыню из рук служанки и закуталась в нее, наполовину замочив в воде.
— Как вы осмелились? Убирайтесь! Уходите немедленно! — крикнула она.
Зрелище, открывшееся ему, вид разъяренной Катрин ошеломили молодого человека. Он вытаращил глаза, открыл рот, но не мог произнести ни единого слова. В это время оскорбленная Катрин бушевала:
— Чего вы ждете? Я вам уже велела убираться! Вам давно пора быть за дверью!
По-видимому, он окаменел, и когда наконец заговорил, то не нашел ничего лучшего, как спросить:
— Кто. кто вы такая?
— Это вас не касается! О вас же я могу сказать, что вы наглец! Убирайтесь!
— Но… — начал несчастный.
— Никаких «но»! Вы еще здесь?
Возмущенная Катрин схватила большую губку и бросила ее, пропитанную водой, в противника. Губка попала ему точно в лицо. Катрин оказалась меткой. Его голубая шелковая накидка с гербом вмиг намокла. На этот раз он отступил. Бормоча извинения, шевалье выбежал, громыхая доспехами. Катрин вышла из ванны с видом оскорбленной королевы, однако обе служанки даже пальцем не пошевелили, чтобы помочь ей.
— Ну так что же? — спросила она сухим тоном.
— Знает ли почтенная дама, с кем она только что имела дело? — наконец выговорила одна из них. — Это мессир Пьер де Брезе! Он приближенный королевы, и ее величество к нему очень прислушивается. Кроме того…
— Хватит! — отрезала Катрин. — Пусть это был бы сам король, я поступила бы точно так же. Вытирайте меня, мне холодно!
Катрин отогнала от себя мысли о невоспитанном визитере и пожелала себе больше не встречаться с ним, понимая комичность положения, в которое он ее поставил.
И все же именно его она увидела первым на следующее Утро, когда вошла в главный зал замка, куда ее позвала королева, но странная вещь — она более не чувствовала себя особенно оскорбленной. Хороший сон, плотный завтрак, ванна сотворили чудо. Она ощутила себя совсем другой женщиной, полной сил и готовой к любым сражениям.
Зная крайнюю нужду Катрин, Иоланда послала ей на выбор несколько платьев. То, которое она выбрала, было сшито из тяжелой черной парчи, сверху — сюрко из серебристого сукна, отделанного соболем. Заостренный хеннен из той же парчи, с которого спускалась муслиновая с серебром вуаль, завершал богатый траурный наряд, подчеркивавший красоту женщины. И если, глядясь в зеркало, Катрин еще и имела какие-то сомнения, то шум, которым было встречено ее появление в зале совета, положил им конец. Ловя восхищенные взгляды, она в наступившей тишине приблизилась к трону королевы Иоланды.
Помимо королевы и Катрин, в зале были только мужчины, семь или восемь человек. Среди них выделялся ростом Пьер де Брезе. Импозантный коннетабль де Ришмон стоял на ступеньках трона рядом с королевой, а немножко ниже в кресле сидел старый человек, лет восьмидесяти. На нем было одеяние священника. Слабым глазам помогали очки. Это был Ардуен де Бюди, епископ Анже.
Катрин пришлось побороть внезапное замешательство. В огромном зале многоцветные знамена слегка покачивались под каменными сводами, стены были скрыты под роскошными гобеленами голубых и красных тонов с изображениями фантастических сцен из Апокалипсиса Святого Иоанна. Тишина стояла такая, что шуршание ее шелкового платья отдавалось в ушах Катрин, и не успела она пройти и полпути, как раздались быстрые шаги: коннетабль шел ей на встречу.
Подойдя к ней, Артур де Ришмон поклонился и предложил сжатый кулак, чтобы она положила на него руку, потом тихо сказал: «Добро пожаловать к нам, мадам де Монсальви! Более чем кто-либо мы рады видеть вас. Вас, которая так пострадала за наше дело! Ваш муж был совсем молодым, когда сражался на моей стороне в Азенкуре, но его храбрость уже тогда была отмечена. Я его очень любил, и мое сердце разрывается от мысли, что он мертв!»
Свободное от шлема волевое лицо бретонского принца — он должен был занять место отца на герцогском троне, — изборожденное старыми шрамами, но облагороженное прямым взглядом голубых глаз, предстало перед ней. Катрин увидела в его глазах то неизменное доверие, которое он выражал ей во время их первой встречи на его помолвке с сестрой Филиппа Бургундского, бывшей к тому времени вдовой дофина Франции Гиэньского. Этот человек был прочен, как стена, прям, как клинок шпаги, благороден, как
Золото. Борясь со слезами, она улыбнулась ему, сделала реверанс и положила руку на его кулак.
— Монсеньор, ваша встреча взволновала и тронула меня до слез. Прошу вас располагать мною так же, как вы бы располагали услугами моего дорогого мужа, верни мне его Божья милость! У меня есть только одно желание: отомстить и вернуть моему сыну то, что ему принадлежит по праву.
— Все будет так, как вы желаете. Пойдемте! И так рука об руку они приближались к трону, где их ждала Иоланда. Она улыбнулась молодой женщине.
— Поклонитесь епископу нашего города и садитесь с нами, — сказала она, указывая ей на бархатную подушку на ступеньках у трона.
Когда Катрин села, ей представили присутствующих, Здесь были, кроме Пьера де Брезе, не сводившего с нее глаз, сеньор де Шомон, супруг милой Анны, ее брат Жан де Бюэй, губернатор Сабле, Амбруаз де Лоре, Прежан де Коэтиви, близкий друг коннетабля, и, наконец, скромный человек с: грустным лицом, сидевший немного поодаль, оруженосец Ришмона по имени Тристан Эрмит. Все были молоды, самый старший из них — сорокалетний коннетабль. Один за одним они подходили и целовали руку молодой женщины. Правда, Брезе добавил к поцелую вздох и так посмотрел, что Катрин зарделась. Но она быстро отделалась от смущения. Какое ей было дело до этого человека в такой серьезный момент? Речь пойдет об отмщении, а не об ухаживаниях за первой попавшейся дамой! Она строго посмотрела на него и отвернулась.
Мои сеньоры, мы все в сборе, кроме капитанов Ла Гира и Ксантрая, сражающихся в Пикардии. Во время вашего последнего сентябрьского совещания в Ване на похоронах герцогини Бретани мадам Жанны де Валуа вы заключили договор об отстранении Жоржа де Ла Тремуйля. Мне нет необходимости говорить о его преступлениях. Не удовлетворившись выдачей англичанам Жанны д'Арк, установлением террора по всей земле королевства, доведя до нищеты народ и обогащаясь самым скандальным образом, бросая в тюрьму лучших из нас, таких, как ваш кузен Людовик д'Амбуаз и Арно де Монсальви, отдав захватчикам город Монтаржи, принадлежавший мадам де Ришмон, перенеся войну на нашу собственную землю, разорив и опустошив руками Вилла-Андрадо земли Оверни, Лимузена и Ланге-Дока, этот человек осмеливается препятствовать попыткам сближения, которые мы несколько месяцев терпеливо ведем с герцогом Бургундии. Почти целый год представитель папы кардинал Святого Креста Николя Альбергати проводит совещание за совещанием с посланниками Бургундии, чтобы прийти к миру. Что делает в это время Ла Тремуйль? В октябре прошлого года он пытался осаждать Дижон и даже предпринял неудавшуюся попытку убийства герцога Филиппа в тот момент, когда смерть герцогини де Бофор, сестры Филиппа, нарушила союз с Англией. Так не может больше продолжаться! Мы никогда не загоним англичан и не вернем мир королевству, пока главный камергер будет удерживать короля в своих когтях. Вы поклялись, мои сеньоры, освободить Францию от него. Я жду ваших предложений.
Тишина наступила после речи королевы. Катрин затаила дыхание, взвешивая каждое слово, услышанное здесь. Она увидела, как далека была от всех этих событий, не без удивления узнала о попытке убийства своего бывшего любовника Филиппа Бургундского, что, впрочем, не вызывало у нее особых эмоций. Нити, связывающие их, были давно разорваны и не оставили следов, упали в воду, как обрубленный канат корабля, уходящего в дальнее плавание, словно не она, а кто-то другой пережил бурные часы в объятиях красивого герцога, словно это была рождественская сказка.
Все, в том числе и Катрин, обратили взоры на коннетабля. Опустив голову, скрестив руки на груди, он, кажется, глубоко задумался о чем-то. Нарушил тишину старый епископ. Его голос звенел, как треснувший колокол.
— Уже два раза, сир коннетабль, вы избавляли короля от его недостойных фаворитов. Что же мешает вам сделать это в третий раз? Чем отличается Ла Тремуйль от Пьера де Жиака или Камю де Болье? Первого вы бросили в зашитом мешке в реку Орон, второго зарезали. Почему же Ла Тремуйль все еще жив?
— Потому что он осторожнее других. Жиак полагал, что находится под защитой дьявола, которому продал свою правую руку. Голова де Болье была пуста, как детская побрякушка. Ла Тремуйль хитер и коварен. Он знает, что его ненавидят, и действует соответственно. Мы поклялись покарать его, но это нелегко сделать.
Епископ хрипло рассмеялся.
— Речь идет об одном ударе. Я не понимаю, что вас сдерживает. Вы отдалились от двора, ладно! Но у вас достаточно преданных людей.
— Ну и что может сделать один из моих преданных людей? — сухо ответил Ришмон. — Приблизиться к Ла Тремуйлю невозможно, потому что он никому не доверяет. Короля, которого он никогда не покидает, он сделал своим главным защитником. С начала лета они засели в крепости Амбуаз, и Ла Тремуйль только один раз вместе с королем выехал в свой собственный замок Сюлли. У нас достаточно желания убить его, но нет средств.
Мрачный тон коннетабля охладил пыл Катрин. Она видела, как руки Иоланды вцепились в подлокотники трона, почувствовала ее раздражение. Зачем эти вопросы, остающиеся без ответа? К чему этот совет, если на нем заявляют о бессилии рыцарей? Но королева молчала, и Катрин не решилась говорить об этом. К тому же возбужденный епископ поднялся со своего места.
— Хороший лучина может поразить цель в любом месте. Когда Ла Тремуйль выйдет…
— Он никогда не выходит! Ла Тремуйль стал таким грузным, что ни одна лошадь его не выдержит. Он передвигается в закрытой повозке, окруженной стражниками, не снимает кольчугу даже во сне, я думаю!
— Нанесите удар ночью…
— Ночь он проводит в главной башне под охраной пятидесяти вооруженных людей, которым не приходится спать.
— Тогда яд в пищу!
Ришмон тяжело вздохнул, и за него ответил Прежан де Коэтиви:
— Кушанья и вина опробуваются тремя офицерами короля.
Его преосвященство де Бюди вскрикнул, сорвал очки и швырнул их на пол.
— И это все, что вы можете нам сказать, сир коннетабль? Или вы признаетесь здесь в своем бессилии, или Ла Тремуйль — само воплощение дьявола? Ради Бога, монсеньор, речь идет о человеке из плоти и крови, окруженном другими людьми, имеющими слабости или просто алчными, которых можно подкупить, которые охотно обменяют свою преданность на золото.
— Я не верю в преданность, которую можно купить, сеньор епископ. Конечно, нам нужен человек, преданный человек, готовый пожертвовать собственной жизнью, потому что нанести удар придется на глазах самого короля. Кто из присутствующих здесь готов воткнуть свой кинжал в горло Ла Тремуйля и погибнуть тут же под ударами его телохранителей?
Гнетущая тишина последовала за саркастическим вопросом коннетабля. Рыцари были в
замешательстве, а душа Катрин наполнилась гневом. Эти люди не хотели подтвердить свою репутацию смелых воинов. Среди самых отчаянных они были лучшими, и тем не менее никто из них не решался отдать свою жизнь за жизнь врага. Они готовы были к сражению в открытом бою, днем, купаясь в ярких лучах собственной славы, при звуках оружия, трепещущих на ветру флагах. Но убить исподтишка, в тени, неожиданно, и упасть под ударами слуг было недостойно их честолюбия. Может быть, они считали, что королевство без них не обойдется, что они слишком важны для двора, для блеска французского оружия, и не хотели опускаться до положения тайных убийц? А может быть, они недостаточно пострадали от Ла Тремуйля? Иначе бы они не цеплялись за свою жизнь всеми доступными им средствами. Они были против Ла Тремуйля, но в них не было огня ненависти. Их борьба была скорее политикой, благородным, но холодным желанием вырвать власть у человека, лишить его влияния на короля. Это не было сравнимо с ее ненавистью, исходившей из сердца отчаявшейся женщины, ставшей смыслом ее жизни. Эти люди были просто нежелательны при дворе короля; некоторые из них считали короля пострадавшим от Ла Тремуйля, но они не видели своих замков в огне, их фамилии не были измазаны грязью, их жизни не угрожали, и их близкие не гнили заживо.
Катрин почувствовала привкус горечи во рту, волна гнева прокатилась по ее жилам. И когда грозный голос королевы, в котором звучало недовольство, потребовал:
— Достаточно, господа, необходимо все-таки составить какой-то план, — Катрин встала, покинула свое место и преклонила колено перед троном.
— Если позволите, ваше высочество, я готова сделать то, перед чем отступают шевалье. Мне больше нечего терять, кроме жизни… и она для меня не так уж дорога, если я смогу отомстить за горячо любимого мужа! Соблаговолите только вспомнить потом, мадам, что у меня есть сын, и помогите ему.
Гневный ропот был ответом на ее слова. В едином порыве все сеньоры приблизились к ступенькам, где стояла на коленях Катрин, и все, как один, сжимали эфесы своих шпаг.
— Да простит меня Бог! — воскликнул Пьер де Брезе высоким голосом. — Мадам де Монсальви, кажется, считает нас трусами! Сможем ли мы позволить себе, господа, чтобы у кого-то возникали подобные мысли?
Со всех сторон послышались возмущенные голоса, но неожиданно они были прерваны речью, звучавшей спокойно и уверенно.
— С дозволения королевы и мессира коннетабля я осмелюсь, сеньоры, сказать, что ваши заклинания не имеют смысла и вы зря теряете время! Не надо здесь спорить, кто проявит больше героизма. Нужно тщательно обсудить смертный приговор одному человеку и то, как его привести в исполнение. Ни один способ, о котором здесь говорили, не показался мне подходящим.
Этот голос привлек внимание Катрин. Круг рыцарей раздвинулся, и человек по имени Тристан Эрмит, занимавший скромный пост оруженосца коннетабля, вышел вперед. Чем ближе он подходил, тем пристальнее вглядывалась в него молодая женщина. Это был тридцатилетний фламандец, блондин с холодными голубыми глазами и бесстрастным выражением лица, даже не лица, а маски, подумалось Катрин. Вместе с тем он был не лишен величественности. Он стал на колено перед королевой, ожидая разрешения продолжать.
Ришмон вопросительно взглянул на королеву и сказал:
— Королева разрешает тебе продолжать! Что ты хочешь сказать?
— Следующее: главного камергера нельзя убить вне стен крепости, поскольку он никуда не выходит. Значит, надо сделать это в одной из королевских резиденций, потому что он превратил их в свои и прячется там за спиной солдат гарнизона!
— Мы только что говорили об этом, — сказал Жан де Бюэй, нахмурив брови. — Это невозможно!
— Это невозможно в Амбуазе, — продолжал Тристан Эрмит без тени смущения. — Потому, что комендант крепости — его человек, но это станет возможным там, где комендант будет заодно с нами. Например, в Шинон. Комендант мессир де Гокур тайно вступил в союз с мессиром коннетаблем и ему полностью предан.
Дрожь пробежала по спине Катрин. Рауль де Гокур! Бывший комендант Орлеана, человек, который едва ли не подверг ее пыткам и приговорил к повешению! Он ненавидел Жанну д'Арк и тайно сражался против нее. Что же сделал ему Ла Тремуйль, если он так неожиданно перебросился в другой лагерь? Но уже Ришмон отвечал своему оруженосцу:
— Действительно, у нас будет шанс, если заманить Ла Тремуйля и, разумеется, короля в Шинон. Но главный камергер не любит Шинон. Тень Девы слишком жива там, и городские жители сохранили в своих сердцах память о ней. Король же легко поддается влиянию. Ла Тремуйль боится, что он услышит эхо голоса Жанны в Большом Зале. Он не знает, что Гокур перешел на нашу сторону, но он никогда не согласится привезти короля в Шинон!
— И все-таки нужно, чтобы он его привез! — воскликнула Катрин. — Разве нет никого, кто мог бы повлиять на него? Речь идет только о сентиментальной боязни, которую можно перебороть. Каждый человек, по-моему, имеет какую-то слабость и ее нужно использовать. Какая слабость есть у главного камергера?
На этот раз ответил Амбруаз де Лоре, рыжий анжевенец мрачного вида.
— У него их две: золото и женщины! — сказал он. — Его алчность сравнима с его ненасытным стремлением к женским ласкам. И если найдется красивая женщина, способная свести его с ума, он, возможно, пойдет на рискованные действия.
Пока Лоре говорил, его взгляд с нескрываемой откровенностью изучал Катрин, отчего ее щеки зарумянились. Намерение анжевенца было таким ясным, что молодая женщина вспыхнула от гнева. За кого принимал ее этот циник? Думает ли он положить в постель Ла Тремуйля жену Арно де Монсальви? И все-таки она не высказала вслух свой вопрос… Может быть, в конце концов, за этим скрывалась какая-то идея? Ведь свести с ума мужчину — еще не значит вручить ему себя, кто знает, если…
Сердитое восклицание Пьера де Брезе оборвало ход ее мыслей. Он, как и все другие, впрочем, схватил смысл слов де Лоре и воскликнул, белый от злости:
— Ты сошел с ума! О чем ты думаешь? Страдания благородной дамы, какой бы красивой она ни была, должны защищать ее от подобных мыслей. Я загоню тебе назад в глотку твои неслыханные дерзости, хотя ты мне и друг. Я никогда не соглашусь…
— Успокойтесь, мессир де Брезе! — оборвала его королева. — В конце концов, наш друг Лоре не сказал ничего такого, что могло бы огорчить мадам де Монсальви. Единственно, его взгляд был неприличным. Забудем это!
— Как бы то ни было, — прогрохотал Ришмон, — Ла Тремуйль опасается благородных дам. У них острый взгляд, коварный язык, к тому же они прекрасно знают истинную цену этого выскочки. Он любит развратниц, проституток, ловких в любовных утехах или красивых деревенских девушек, которых он может унижать сколько ему угодно!
— Вы забываете еще молодых пажей, монсеньор, — добавил Тристан Эрмит саркастически, — и другие услады. Примерно месяц назад табор цыган устроился на откосах замка Амбуаз, поближе к городу из-за опустошений в провинции и зимних холодов. Местные жители боятся их, потому что цыгане воруют и занимаются ворожбой. Мужчины пришельцев — кузнецы или музыканты. Девушки — танцовщицы. Некоторые из них очень красивы, и Ла Тремуйль пристрастился к ним. Нередко он зазывает их в замок для развлечений, и это, я полагаю, больше, чем голод и холод, привлекает племя к Амбуазу.
Катрин с неослабевающим интересом следила за рассказом фламандца, тем более что он, кажется, предназначался в первую очередь ей. Она чувствовала это, но еще не могла разобраться, в чем тут дело.
— Думаете ли вы, — сказал Жан де Бюэй высокомерно, — что мы должны связаться с одной из этих дикарок? Надежная гарантия, что мы проникнем в замок, нечего сказать! Нас продадут Ла Тремуйлю за пару куриц!
— Ни в коем случае, монсеньор, — ответил Тристан, не спуская глаз с Катрин. — Но я уверен, что умная, смекалистая и отважная женщина, переодетая…
— К чему вы клоните? — прервал оруженосца Брезе, подозрительно посмотрев на него.
Тристан колебался с ответом, но Катрин все поняла. Она на лету схватила идею, которую тот не очень-то хотел развивать, опасаясь резкого протеста некоторых шевалье, и ей она пришлась по душе. Катрин улыбнулась фламандцу, как бы подбадривая его, жестом остановила Пьера де Брезе.
— Я, кажется, понимаю мысль мессира Эрмита, — промолвила она. — Он хочет сказать, что я готова на все ради отмщения Ла Тремуйлю. Я сама не раз повторяла это.
Поднялся страшный шум: все принялись говорить перебивая друг друга, особенно выделялся фальцет епископа. Только Амбруаз де Лоре молчал, а его тонкие губы растянулись в подобие улыбки. Пришлось королеве повысить голос и призвать почтенное собрание к порядку.
— Успокойтесь, мессиры, — сказала она твердо. — Я понимаю ваше возбуждение, вызванное столь смелым предложением, но не стоит кричать. К тому же мы находимся в такой ситуации, когда почти нет никакой надежды на успех. Этот дерзкий план должен обсуждаться хладнокровно. Хорошо ли вы, Катрин, взвесили ваши слова, сознаете ли опасность, которой себя подвергнете?
— Да, я все учла, мадам, и не нахожу, что препятствия будут непреодолимы. Если я смогу оказать услугу вам и королю, отомстив при этом за своих близких, я буду бесконечно рада.
Голубые глаза коннетабля искали взгляд Катрин и, найдя, остановились на ней.
— Вы рискуете жизнью. Если Ла Тремуйль вас узнает, вы уже не увидите солнечных восходов. Вам это известно?
— Да, я знаю, монсеньор, — ответила она, присев в реверансе, — и я иду на риск. Но не надо преувеличивать степень риска. Главный камергер плохо меня знает. Я была дамой при дворе королевы Марии, женщины набожной и серьезной, которую окружение короля не баловало своим вниманием. Ла Тремуйль видел меня два или три раза в толпе других дам. Этого недостаточно, чтобы опознать меня, особенно в переодетом виде.
— Тогда все хорошо! У вас есть на все ответ, и я восхищаюсь вашей смелостью.
Повернувшись к Тристану Эрмиту, он хотел что-то сказать, но вмешался Жан де Бюэй.
— Предположим, что мы примем предложение мадам де Монсальви и она возьмется играть опасную и малоприятную роль, но ничто нас не убеждает в положительном исходе этого плана. У цыган странные манеры и еще более странные обычаи…
— Обычаи мне известны, — прервала его Катрин. — Мессир, моя преданная Сара — одна из этих цыганок. Когда-то ее продали в рабство в Венецию.
Следующее замечание сделал Пьер де Шомон:
— Согласятся ли эти люди быть нашими сообщниками? Они дикие, независимые, непредсказуемые.
Узкие губы фламандца сложились в холодную улыбку, улыбку с оттенком угрозы.
— Они тоже любят золото… и боятся палача! Угроза наказания с обещанием хорошенькой суммы сделает их более понятливыми. К тому же Сара, будучи своей в их кругу, будет наверняка хорошо принята… И если мессир коннетабль не возражает, я сам буду сопровождать мадам Катрин в табор. Я буду осуществлять связь с вами, господа!
— Это мне нравится, — подтвердил Ришмон, — и полагаю, что план хорош. Есть ли у кого-нибудь возражения?
Никаких возражений нет, — отозвался епископ. — Есть только страх за эту честную и благородную женщину, отдающую свою душу и тело опасному предприятию. Мужество мадам Монсальви…
— Вам не следует бояться, ваше преосвященство, — ответила Катрин спокойно, — я сумею постоять за себя.
— Но есть еще один вопрос, который я хотел бы выяснить, — настаивал епископ, — как вы заставите Ла Тремуйля решиться на поездку из Амбуаза в Шинон? Ему нравятся цыганки, но не настолько, чтобы они могли влиять на его поведение. В его глазах вы будете одной из них…
На этот раз Катрин не удержалась от смеха, смеха не злого, а легкого, снявшего чудесным образом напряжение с суровых лиц шевалье.
— На этот случай я кое-что придумала, но позвольте мне оставить при себе мою идею. Знайте только, что я воспользуюсь главной слабостью Ла Тремуйля — жаждой наживы.
— Да благословит и оградит вас Бог, дочь моя! Мы будем молиться за вас.
Он протянул к губам Катрин, вставшей на колени, свою левую руку с крестом, украшенным огромным сапфиром, правой рукой епископ перекрестил ее красивый лоб.
Сердце Катрин стучало как барабан, бьющий походную дробь. Наконец она вступила в борьбу, борьбу за себя, готовая встретиться с врагом в его берлоге. В своей жизни она не раз попадала в переделки, но они ей были навязаны судьбой. Только один раз она сама бросила вызов судьбе, когда покинула Бургундию и направилась в осажденный Орлеан к Арно. И из уготованных ей испытаний она всегда выходила с честью.
Сегодня по собственной воле, без постороннего давления ради отмщения она пустилась в странное, безумное предприятие, в котором ничто, даже ее имя, не могло прийти ей на помощь. Если ее поймают, ей грозит виселица, как любой дочери цыганского племени, и ее тело будет гнить далеко от того края, где Арно медленно идет к своей смерти. Но даже мысль об этом не поколебала ее решения.
Забывшись в своих размышлениях, она вздрогнула, когда королева произнесла:
— Прежде чем мы разойдемся, поклянитесь снова, мессиры, как вы уже это сделали в Ване, честно сохранять в тайне наше решение и не жалеть ни времени, ни сил для того, чтобы человек, приговоренный нами, понес заслуженную кару. Клянитесь, и пусть нам придут на помощь святые Дева Мария и Иисус Христос!
Рыцари протянули в едином порыве свои руки к кресту с сапфиром, который епископ подносил им.
— Клянемся! — хором произнесли они. — Ла Тремуйль будет наказан или мы погибнем!
Потом один за другим они преклонили колено перед Иоландой, которая протягивала всем руку для поцелуя, и наконец покинули зал. Остались только Ришмон и Тристан Эрмит, чтобы обсудить детали плана. Пока королева и коннетабль беседовали, Катрин подошла к фламандцу.
— Я хочу вас поблагодарить, — сказала она. — Ваша идея оказалась спасительной, и я вижу в этом знак судьбы. Вы не могли знать, что моя фрейлина…
— И все-таки я это знал, мадам, — ответил Тристан с легкой улыбкой. — Не благодарите меня больше, чем я того заслужил. Не я вам дал идею, мадам Катрин, это вы мне дали ее!
— Вы знали? Но каким образом?
— Я всегда знаю все, что хочу знать! Но не надо бояться: я буду служить вам так же преданно, как служу коннетаблю.
— Почему? Ведь вы меня не знаете?
— Нет. Но мне не надо смотреть на человека два раза, будь то женщина или мужчина, чтобы понять, чего он стоит. Я буду вам служить самым лучшим образом по одной простой причине: мне это нравится.
Загадочный фламандец поклонился ей и присоединился к своему хозяину, стоявшему у трона, оставив Катрин в задумчивости. Что за необычный человек этот оруженосец? Он держится независимо, и, кажется, ему все известно о людях, с которыми он связан. В нем было что-то волнующее, и Катрин этого не отрицала. Тем не менее она без боязни принимала его в свои сообщники. Возможно, этому способствовала основательность, исходящая от него, прочность, не такая, как у Готье, но внушающая уверенность.
Ей не терпелось поскорее увидеть Сару и рассказать ей все. Она попросила разрешения удалиться. Королева и коннетабль должны были поговорить об очень серьезных вещах, не предназначенных для людей несведущих, будь они даже самыми преданными. Выходя из зала, Катрин столкнулась с Пьером де Брезе. Молодой человек прохаживался по галерее и, увидя ее, направился к ней. Он казался очень взволнованным.
— Прелестная дама, — сказал он взволнованным голосом, — не принимайте меня за безумца, но, ради Бога, уделите мне несколько минут. Мне надо сказать вам кое-что.
— Только и всего? — ответила Катрин притворным голосом. — А я думала, мы обо всем переговорили вчера вечером.
Упоминание об их вчерашнем разговоре заставило де Брезе покраснеть, и Катрин, вопреки досаде, которая осталась в ней, нашла очаровательным этого покрасневшего, как девушка, великана. К тому же юноша был красив; правильными чертами лица он напоминал Мишеля де Монсальви, особенно светлыми волосами и голубыми глазами. Убедившись в этом, Катрин ощутила, как в ней исчезала злость, которую он у нее вызвал вчера. Она посмотрела приветливо и приняла предложенную руку. Они подошли к проему крепостного окна. Катрин села на каменную скамейку и подняла на него глаза.
— Ну вот, я вас слушаю! Что вы хотели сказать?
— Вначале извините за вчерашнее. Я возвратился из поездки в О'Мен и направился прямо в эту комнату, которой обычно пользуюсь. Я не знал, что она занята.
— В таком случае вы прощены. Вы удовлетворены? Он не ответил сразу. Его нервные пальцы теребили длинные двойные кисти голубого плаща с изображением Иерусалимского креста и герба де Брезе.
— Я должен вам сказать одну вещь! — глухо проговорил он, не решаясь посмотреть ей в лицо, такое трогательное под черной вуалью. Никогда в своей жизни Пьер де Брезе не встречал подобной красавицы; свет, излучаемый этими замечательными фиалковыми глазами, волновал настолько, что он трепетал, он, королевский рыцарь, человек, перед которым спасовали лорд Скэйлз и Томас Хэмптон. Она лишила его сил, обезоружила до такой степени, что ничего не оставалось лучшего, как объясниться в любви.
Катрин не могла не заметить смущение этого большого ребенка, но она решила не поддаваться, как бы он ни был очарователен.
— Говорите! — предложила она. Он сжал кулаки, набрал полные легкие воздуха, как пловец, бросающийся в воду, и начал:
— Откажитесь от этой безумной затеи! Что вам нужно? Покарать Ла Тремуйля? Я могу поклясться перед лицом самой королевы, что убью его в вашу честь.
— Это означает вашу смерть. Король арестует вас, бросит в тюрьму и, конечно, казнит.
— Какая важность! Лучше погибну я, чем вы! Мне противна мысль о том, что вы хотите предпринять. Сжальтесь… и откажитесь!
— Сжальтесь, ради кого? — лукаво спросила Катрин.
— Ради вас, прежде всего… и ради меня! К чему околичности, громкие слова, пустые разговоры. Я как солдат не способен на все это. Но вы уже знаете, что я вас люблю, вам не надо этого говорить.
— И во имя любви ко мне вы хотите умереть? Он стал на колени, и в глазах его она увидела страсть. Этот мальчик, выкованный из благородного и чистого металла, заслуживал того. чтобы его любили, но Катрин не могла позволить. ему питать напрасные иллюзии. А он тихо отвечал:
— Я не желаю ничего другого!
— А я хочу, чтобы вы жили! Вы говорите, что любите меня, и эта любовь толкает вас на смерть? Вы должны понять, какие силы движут мною. Я рискую всем ради человека, чью фамилию ношу… единственного человека, которого я любила и буду любить всегда!
Он опустил голову под тяжестью приговора, прозвучавшего в ее словах.
— Ах, — вздохнул он, — я не надеялся, что когда-нибудь стану вашим другом. Я часто видел капитана Арно де Монсальви, когда был пажом и оруженосцем, и никогда так не восхищался ни одним мужчиной. Я завидовал ему. Он был для меня примером для подражания: смелый, сильный, уверенный в себе… Какая женщина, любившая такого человека, может полюбить другого? Видите, я не питаю надежд…
— Тем не менее, — сказала, взволнованная больше, чем ей того хотелось, Катрин, — вы из тех, кем любящая женщина может гордиться.
— Но после такого, как он, я ничего собой не представляю. Не так ли? Вы это хотели сказать мне, мадам Катрин? Вы так сильно его любили?
Неожиданная боль кольнула сердце Катрин при воспоминании о том, кого она потеряла. Спазмы сдавили ей горло, вызвав слезы, и, не стыдясь, она не стала их сдерживать.
— Я до сих пор люблю его больше всех на свете! Я отдала бы мою жизнь и не колебалась ни одной минуты! Я от вас ничего не скрываю. Только что вы говорили об опасности, которой я себя подвергаю. Но если бы у меня не было сына, я давно приняла бы смерть, чтобы, по крайней мере, соединиться с ним.
— Вот видите, вы должны жить. Позвольте мне хотя бы помочь вам, быть вашим другом, защитником. Вы слишком беззащитны, чтобы жить без поддержки в эти тяжелые времена. Клянусь, что я не буду навязывать мою любовь и ничего от вас не потребую за право быть вашим рыцарем. Согласитесь стать моей женой. У меня есть имя, состояние и… большое будущее.
Озадаченная Катрин вытерла слезы и не смогла ответить сразу. Она поднялась.
— Вы слишком торопитесь, — сказала Катрин мягко. — Сколько вам лет?
— Двадцать три года!
— Я почти на десять лет старше!
— Какая важность! Вы самая красивая в мире женщина! Хотите вы или нет, но вы будете моей дамой, и я буду носить ваши цвета.
— Мои цвета — это цвета траура, мессир. Разве у вас не было другой дамы до моего появления?
— Дамы — нет, есть невеста Жанна дю Бен-Креспен… но она очень некрасива, и я никогда не смогу к ней привыкнуть!
Катрин засмеялась, и это разрядило обстановку. Ее смех был таким звонким, таким молодым, что Пьер последовал ее примеру. Порывистым движением она протянула к нему руку и погладила по щеке.
— Оставьте себе свою невесту, мессир Пьер! — сказала она серьезно. — А мне подарите вашу дружбу. Именно в этом я больше всего нуждаюсь. — Он взглянул на нее глазами, в которых засветилась надежда.
— Значит, я могу заботиться о вас, носить ваши цвета и защищать вас?
— Ну, конечно, при условии, что вы ничем не нарушите мои планы. Обещаете?
— Обещаю, — заверил он без энтузиазма. — Но я буду в Амбуазе все то время, пока вы будете там, мадам Катрин, и если с вами случится что-нибудь плохое…
Лицо Катрин вдруг стало серьезным. Тень пробежала по ее лицу, и губы решительно сжались.
— Если я не погибну, выполняя свою задачу, мессир, я если вы действительно меня любите, то я соглашусь с вашим предложением. Если я умру, отомстите за меня, убейте главного камергера! Согласны?
Пьер де Брезе обнажил шпагу, положил ее перед собой и опустил руку на эфес.
— Клянусь на мощах святых, заключенных в этой шпаге!
Катрин улыбнулась и удалилась, шурша длинным шлейфом. Стоя на коленях, Пьер де Брезе смотрел ей вслед.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Пора свиданий - Бенцони Жюльетта



"На перекрестке больших дорог" только с другим названием. .
Пора свиданий - Бенцони ЖюльеттаМилена
23.06.2014, 19.34








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100