Читать онлайн Графиня тьмы, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.5 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Графиня тьмы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8
ПЯТЬ ШАГОВ ПО ОБЛАКАМ

Два следующих дня Лаура отдыхала от тягот путешествия, понемногу вспоминая о своих прошлогодних привычках, а Жуан посещал общественные места: бывший Королевский дворец, а ныне дворец Равенства, прилепившийся к Тюильри Конвент и уличные кафе. К вечеру второго дня он вернулся домой в компании с Анжем Питу, которого обнаружил у фонтана все в том же саду Тюильри. Поставив ногу на стул, тот что-то быстро черкал в блокноте, в то время как поодаль какой-то щеголь с якобинцем отчаянно бились на дубинах, — эту забаву недавно ввела в моду «золотая молодежь». Щеголь победил и, повалив врага на землю, железной хваткой, вовсе не гармонировавшей с его холеным лицом, потащил его «освежиться» в фонтан, куда якобинец и плюхнулся, подняв кучу брызг. Вся эта возня сопровождалась одобрительными выкриками собравшихся зрителей. Питу закончил записывать, засунул блокнот и карандаш в карман, пожал плечами и пошел было прочь, но тут едва не попал прямо в объятия бретонца. Лицо его озарилось улыбкой:
— Жуан! Что ты здесь делаешь? Я думал, ты еще в Сен-Мало!
— Вот, как видишь, приехали. А тебя теперь интересуют эти потасовки?
— И да, и нет. Такие драки происходят каждый день, а тут я просто записывал, что пришло в голову по этому поводу… но скажи мне… раз ты в Париже, так, может быть, и она… тоже здесь?
— Кто она?
— Как будто не знаешь? Лаура, милая Лаура!
— Ах, так ты хочешь сказать, мисс Адамс? Да, она и правда здесь уже два дня.
— И ты только сегодня нашел меня, чтобы это рассказать?
Питу ускорил шаг и почти выбежал из парка, Жуан не поспевал за ним: тот летел как на крыльях. На улицу Монблан они оба прибежали запыхавшись. Около двери у Питу вдруг сильно закололо в боку, и он согнулся пополам, чтоб отдышаться, не забыв, однако, дернуть за колокольчик звонка. Мгновение спустя он уже заключил в объятия Лауру, только и успев вымолвить: «Ну, наконец-то!»
— По правде сказать, — проворчал Жуан, едва пере
ведя дух, — я и не думал, что на него так подействуют мои слова! Заставил меня скакать галопом без единой передышки от самого тюильрийского фонтана!
— Простите меня, Лаура! — наконец отдышавшись, Воскликнул Питу. — Вы просто представить себе не можете, как я рад! Стоило ему сказать, паршивцу, что вы тут, как мне показалось, что у меня над головой разверзлись небеса: кажется, даже послышалось пение ангелов!
— Так попросите их умолкнуть! Нам столько надо рассказать друг другу! — смеясь, проговорила Лаура. — И прежде всего присядьте! Выпьем за встречу, а потом вы останетесь на ужин!
Снова увидеть журналиста было для Лауры сущей радостью. Ведь он всегда был самым верным, самым веселым и самым обходительным из всех ее друзей, и она любила его как брата. Конечно, ей было известно, что он в нее влюблен. Женщины всегда чувствуют такие вещи, но Питу никогда не докучал ей своей любовью, зная о том чувстве, которое она сама питала к Батцу, его руководителю и другу. Поэтому Питу, проявляя завидную мудрость, довольствовался братской привязанностью, которой Лаура одаривала его. Он слишком любил ее, чтобы не желать ей счастья, пусть даже и с другим, ведь тот, другой, был человеком, которым он сам восхищался больше всех на свете…
Они беседовали долго.
Сначала Лаура рассказала о своей жизни с момента отъезда из Парижа вместе с Лали в прошлом сентябре и о том, как недавняя вязальщица Якобинского клуба и Конвента сделалась главой судоходного дома Лодренов и как она преуспела в этом предприятии. Внимательно и растроганно слушала она, как Питу отзывался об этой новой роли Лали почти в тех же выражениях, как некогда Фужерей:
— Такая славная женщина! Все это меня даже не удивляет, а уж барон знал ей истинную цену!
Так впервые тень Батца вошла в небольшой мирный салон, где двое добрых друзей болтали за круглым столиком с напитками у камина. С его образом в комнату ворвался ветер приключений, и Лауру пробрала дрожь. Взяв из вазы позднюю грушу и поигрывая ею, она спросила как бы невзначай:
— Вы знаете, где он?
— Знаю. Он в Брюсселе, — невозмутимо ответил Питу, потягивая мускат.
— Отчего же в Брюсселе?
— Хочет увидеться со своим другом, Бенуа д'Анже. Помните, был такой банкир? Батцу стало известно, что к д'Анже приехал из Америки их общий друг, бывший адвокат Омер Талон. Вместе с бароном в Брюссель отправился и полковник Сван. Вы же знаете, как он падок на денежные дела…
— Батц нашел маленького короля?
— Нашел лишь его следы, но где именно он сейчас находится, так и не знает. Эта тайна принадлежит теперь принцу Конде и герцогу Энгиенскому, так что Батц немного успокоился. Он занялся подготовкой к возвращению трона, а это требует огромных сумм… и оружия, чтобы преградить дорогу тому, кто зовет себя регентом Франции. У этого Талона якобы есть документы, которые могут очень навредить в случае, если монсеньору вздумается вытеснить племянника и вступить на трон… все это, разумеется, при условии, что однажды нашему удивительному народу придет фантазия потребовать возвращения короля на трон…
— А это, по-вашему, возможно?
— Как знать! В Конвенте идут бесконечные пересуды в вопросе о Тампле, с тех пор как Баррас, чуть позже 9 термидора, был там с инспекцией и возмутился, увидев, как содержат ребенка. Тут же заголосили, чтобы «не смели проявлять лицемерную жалость к остаткам тиранов и к этому сироте, которому иные прочат венценосные судьбы». Таковы были слова Матье, депутата из Компьеня, и они вызвали бурю эмоций…
— Но если этот Баррас действительно посещал тюрьму, как он мог не заметить подмены?
— Если он даже и заметил ее, то ничем себя не выдал и ничего не ответил на выпады Матье. Более того, в прошлом декабре сам Матье отправился в Тампль с депутатами Ревершоном и Арманом из департамента Мез. Возвратившись обратно, он казался не то чтобы удовлетворенным, но каким-то успокоенным. И доложил, что видел там опрятно одетого мальчика — благодаря Баррасу! — хотя было похоже, будто он глухонемой или психически больной. Ребенок целыми днями складывал карточные домики. Тут в Конвенте снова начались брожения и болтовня. Кто-то предложил навсегда избавиться от королевских детей, отправив их в изгнание. Снова поднялся шум. Правда, Камбасерес унял их довольно быстро, заявив, что гораздо менее опасно содержать под стражей членов семьи Капета, нежели высылать их из страны. И при этом добавил: «Изгнание тиранов всегда шло на пользу их восстановлению, и если бы Рим не выпустил Тарквиниев, не пришлось бы ему с ними сражаться». Что хорошо в истории Римской империи, так это то, что там каждый может найти себе одежку по мерке, — скривившись, заключил Питу.
— А как же она, — забеспокоилась Лаура, — Ее Королевское Высочество, что с ней сейчас?
— Ее судьба стала менее тягостной, в том смысле, что теперь у нее есть постельное белье, новая одежда и неплохая пища. Кстати, со времени инспекции Барраса там появился новый комиссар, назначенный охранять детей, — двадцатичетырехлетний креол по имени Лоран. Он ввел новые порядки: никаких оскорблений, ругательств, никакого «тыканья». Лоран называет заключенную «мадам». К нему потом еще приставили Гомена, он хоть и постарше, но тоже человек неплохой, сочувствующий. Но разнообразные постановления многочисленных инспекторов, навещавших детей, так и не позволили принцессе воссоединиться с братом.
— Наверное, это правильно. Она бы сразу обнаружила подмену…
— Совершенно справедливо. Но от этого она не станет меньше жаловаться на одиночество.
— А эти господа — Лоран, Гомен, — они не составляют ей компанию?
— Они лишь выполняют приказ: навещают ее по три раза в день, проверяя, горит ли очаг, чистая ли комната и подается ли еда. Да и о чем они могут беседовать с принцессой? К тому же им строжайше запрещено говорить ей о гибели родителей.
— Как же так? Ведь она знает, что отца казнили.
— О нем — да, но не знает, что мать и тетя последовали вслед за ним на эшафот. Она думает, что их содержат в другой тюрьме. Про брата ей тоже ничего не известно. В декабре Гомен, без сомнения человек Бар-раса, попросил, ввиду состояния мальчика (у него еще больше распухли колени и кисти), чтобы ему разрешили прогулку в саду, где некогда он играл со своей сестрой в кегли. Но его просьбу отклонили, причем отказал сам Баррас: он слишком боится, что Ее Высочество увидит ребенка.
— Никто так и не подумал подселить к ней женщину? Это было бы наиболее разумно и естественно.
— Нет. С 10 мая прошлого года, когда она лишилась общества мадам Елизаветы, представшей перед революционным судом, это шестнадцатилетнее существо не видело ни одного женского лица, одни комиссары и тюремщики.
— Какой ужас! — всполошилась Лаура. — Как только могут эти мужчины, а ведь некоторые из них не лишены чувствительности, возможно, среди них есть даже отцы семейств, как могут они мириться с таким обращением с детьми? Просто невероятно, бесчеловечно…
— Таков портрет парижского народа…
И Питу неожиданно запел:
Население Парижа — Удивительный зверек.Если взять его за горло,Он ни слова поперек.Отпусти — укусит больно,Вновь прижми — глядь, кротко легМягким ковриком у ног.Он ленив и легковерен,Трудолюбия лишен,Гору он родить намеренНо, родивши мышь, смешон.И пойдет в хомут, как мерин,Лишь скажи ему, что онЦарь, мудрец и Аполлон.То он истовый католик,То Пророка славит вдруг,То республиканский стоик,То тирану лучший друг.А когда он тих, как кролик,— Подразни его — и вдругКровью все зальет вокруг.
Голос у него был вполне приятный, и Лаура, удивленная, даже зааплодировала в восторге:
— Браво, Питу, а я и не знала эту песню! Он поклонился, довольный успехом:
— Моего сочинения. Переложил на музыку поэму, которую опубликовал в прошлом году даже с некоторым успехом. Было бы справедливым добавить, что народ в Париже не злопамятен, как, впрочем, и все остальные французы… или почти все.
— Так вы теперь сделались сочинителем песен?
— Я этим занимаюсь на досуге. Основная моя профессия, конечно же, журналистика. Вам даже в голову не придет, на кого я теперь работаю…
— Так скажите!
— Это «Друг народа»!

— Гнусная газетенка Марата?

l:href="#_edn49">[49]
— Вот именно! Сейчас там заправляет Лебуа, совершеннейший болван. А его начальник — мой друг Мерсье. У этого парижского издания самые большие тиражи, а раздувая всякие скандалы, оно постепенно дискредитирует якобинцев, хотя и является их официальным органом. Но не волнуйтесь, даже если тут мое перо разводит демагогию, то в другом месте, в «Политических и литературных анналах», оно хоть и под псевдонимом, но строчит роялистские статьи.
— А это не опасно?
— Опасно, но это позволяет мне быть в курсе всех событий и, как вы сами убедились, полностью владеть информацией. В начале года я даже немножко посидел в тюрьме, но Мерсье вызволил меня, и вот продолжаю… Должен заметить к тому же, что и барон мною очень доволен.
— Охотно верю, но все-таки, Питу, будьте осторожны! Не обожгитесь, играя с огнем!
Облокотившись на стол, Питу запустил руки в пшеничные волосы, которые носил по последней моде, «собачьими ушами», и наградил хозяйку дома насмешливой улыбкой.
— Уж не намерены ли вы читать мне нотацию? А то и я спрошу вас, зачем вы покинули Бретань и собираетесь погрузиться в нашу кипящую кастрюлю.
Он выждал паузу и уже без всякой насмешки спросил:
— Вы хотели увидеть Батца?
— Да, — согласилась она, глядя ему прямо в глаза. — Я и не думала, что так буду по нему скучать. О, я даже немного стыжусь своего чувства, когда вспоминаю Мари…
— Нет никакой причины стыдиться. Мари умерла, и я уверен, что оттуда, где она теперь, ей прекрасно видно, что только вы способны любить Батца так, как любила его она…
— Спасибо, — взволнованно прошептала Лаура. И попросила: — Вы, такой осведомлённый, скажите мне, где ее похоронили? Я хочу положить цветы на ее могилу…
Лицо журналиста окаменело. Одним движением он наполнил свой бокал и тут же осушил его, сморщив нос:
— Я знаю, где покоится ее прах, и Батцу, конечно же, тоже об этом известно. Он после казни последовал за могильщиками… Но вам я никогда об этом не расскажу и не советую расспрашивать его. Рана еще не затянулась, не надо ее бередить…
Лаура склонила голову в знак понимания. В комнате повисла тишина, лишь слышно было, как качался маятник в напольных лаковых часах братьев Мартен да трещали поленья в камине. Потом Лаура встала проводить гостя в комнату, приготовленную для него Биной. Поднялся и он. Но что-то было недоговорено, и она остановилась в раздумье.
— Вы еще не все рассказали мне? — Он смотрел на нее так ласково, что она решилась. Все равно, ей бы даже и в голову не пришло что-то скрывать от своего
друга.
— Да, я хочу сказать, что приехала в Париж не только ради Батца. Я знаю, что у него свои планы, но и у меня они есть, и наши планы не всегда совпадают. Батц занят только королем и не замечает, что творится вокруг. А я горю желанием преданно служить его сестре!
И уже давно…
Она обернулась к нему, и ее темные глаза встретились с небесно-голубым взглядом молодого человека:
— Питу, вот уже скоро три года, как в июне 1792-го, в Тюильри, вы поклялись королеве Марии-Антуанетте служить делу монархии до конца своих дней… Тогда вы говорили с ней в первый и последний раз. В том же году, 9 августа, в апартаментах королевы, быть может, на том же самом месте я была представлена девочке, и та сразу же доверчиво протянула мне свою ручку. Я слышала, как матушка сказала ей, что я войду в число придворных дам и останусь в доме. Бедняжка королева в тот миг даже не подозревала о том, что ни у нее, ни у дочери скоро вообще не будет дома. Но мое назначение остается в силе, и я собираюсь приступить к выполнению своих обязанностей именно сейчас, когда она одинока и ее жизнью интересуется (и то — по приказу) лишь неотесанная солдатня. Я хочу приблизиться к ней и, если будет возможно, вызволить ее из этой проклятой башни. Вы сможете мне помочь?
— Я ждал чего-то в этом роде, — вздохнул Питу, — простите, что раньше не догадался! Что вам сказать, Лаура, кроме того, что я по мере сил буду стараться, чтобы ваше желание исполнилось, но пока мне что-то кажется, что шансов маловато… Почему бы не дождаться возвращения барона?
— А можете вы сказать мне, когда оно состоится, это возвращение?
— Конечно, нет… Я же, увы, его мыслей не читаю…
— Тогда я буду делать то, что смогу. Не хочу от вас скрывать, я не собиралась снимать этот дом. Думала, пока найду квартиру недалеко от Тампля, пожить немного у Тальма, но не решилась попросить… Жюли показалась мне такой… как будто стесненной обстоятельствами, и она так торопилась получить с меня за этот дом…
— Ну, — пожал плечами Питу, — ее можно понять. У них сейчас не все гладко. Прошлогодний успех Тальма остался в прошлом, а сейчас у него, похоже, голова занята другим. Да и сердце тоже…
— У Тальма? Так он что же, больше не любит свою жену?
— Не знаю, любит или нет. Во всяком случае, он свое время посвящает очаровательной молодой актрисе, гражданке Пти-Ванов. Он страстно увлечен…
— О, тогда начинаю понимать. Бедняжка Жюли! Надо будет заходить к ней почаще. А я-то думала, что этот союз на века!
— Ну, он ее никогда не оставит. Ведь у них дети. Хотя не стоит забывать, что Жюли на семь лет старше мужа…
Питу умолк и рассмеялся:
— Да что это я разболтался! Подумаете еще, что я тут превратился в старую консьержку-сплетницу!
— Я подумаю, что вы хороший журналист и осведомленный человек, — с улыбкой произнесла Лаура.


Наутро разразился сильнейший мартовский дождь с градом, его плотные струи не только напоили сады и парки, но и вогнали в растерянность горожанок, не понимающих, как правильно одеться. Но Лаура все же решила выйти на улицу. Было уже не так холодно, и она надела легкое пальто, прочные туфли, захватила зонтик. Увидев свою хозяйку уже на пороге дома, Бина тут же вызвалась сопровождать ее, а Жуан собрался за фиакром. Лаура решительно отвергла их помощь, добавив:
— Запомните! Если бы все сложилось так, как я предполагала, вы оба сейчас уже ехали бы по дороге на Бретань, а я осталась бы на улице Шантерен. Это означает…
— Что мы вам мешаем, — закончил за нее Жуан. В тоне его послышалась горечь.
— Пока нет, но я немедленно отправлю вас обратно, если вы не перестанете стремиться во что бы то ни стало контролировать мою жизнь…
— Мы просто делаем что положено… — чуть не плача возразила Бина.
— Я знаю, но мы живем не в обычное время и находимся не в обычных обстоятельствах. Вам известно, что у меня в Париже важное дело. Возможно, настанет день, когда мне потребуется ваша помощь, и я сразу вам об этом сообщу. А пока я хочу действовать самостоятельно. И сегодня намереваюсь выйти в город одна.
— В такую погоду, пешком? — обиделась Бина.
— В такую погоду и пешком! Если мне будет нужен фиакр, я сама его найду. Так что давайте больше к этой теме не возвращаться, и мы все останемся в хороших отношениях!
Возражений не последовало, и Лаура вышла из дому, укрываясь от дождя под большим зонтом и радуясь внезапно обретенной свободе. Она добралась до бульваров и спокойно зашагала пешком, отказавшись от экипажей из соображений осторожности и принимая во внимание цель своего путешествия: Тампль. А на обратном пути можно будет взять фиакр.


Почти через час она добралась до внутреннего двора с нависающей большой серой башней, что навсегда останется у нее в памяти. И обнаружила, что охрана у ворот стала гораздо более многочисленной. К сожалению, только через эти ворота можно было попасть к внутренней стене, опоясывающей башню. Сердце Лауры сжалось. Это проклятое место так не охранялось даже во времена заключения всей королевской семьи, а теперь от нее осталось только двое детей! Она старательно обошла часовых и нырнула в лабиринт узких улочек, где в старину находили убежище те, кто скрывался от правосудия или сборщиков налогов. Она хорошо знала эти места, ведь здесь они с мадам Клери прожили несколько месяцев. Ее муж, лакей короля, тоже находился в заточении, а сама она была любимой арфисткой королевы. Женщины вдвоем снимали квартирку в ротонде, высоком здании, выходящем окнами на так называемый сад у башни. Именно эту квартиру Лаура надеялась снять и теперь. Оттуда она бы следила за всеми, кто посещает тюрьму, и кто знает, быть может, ей удалось бы завязать дружбу с охранниками. Для этой цели она взяла с собой ассигнации, но поскольку цена их была теперь невелика, запаслась на всякий случай и золотыми монетами.
Пока она дошла до ротонды, дождь прекратился, и на улице показались прохожие. Она обошла здание вокруг, с грустью отметив, что народу тут сейчас стало значительно больше, чем раньше. Из труб вился дымок, и на веревках перед окнами кое-где сушилось белье. И вздрогнула: вдруг послышались звуки арфы, они доносились как раз из облюбованного ею жилища.
С сердцем, бьющимся в бешеном ритме, Лаура начала подниматься по лестнице. Звуки приближались, и ноты светлой музыки падали вокруг, как капли чистой воды, это был целый водопад звуков, который Лаура не решалась прервать. Она знала только одну музыкантшу, способную извлечь из музыкального инструмента такое обилие утешительной красоты.
Наконец под умелыми убаюкивающими руками струны затихли. Лаура постучала в дверь, вспоминая их потайной код: четыре коротких, три длинных стука. Дверь сразу же открылась. За ней стояла Луиза Клери, такая же, как и два года назад, и гостье показалось, что время повернулось вспять.
— Лаура! — воскликнула она. — Да каким чудом? Обе упали друг другу в объятия, прослезившись от радости, а потом мадам Клери поспешила затворить окно, широко распахнутое, несмотря на непогоду. Арфа стояла к нему совсем близко, и ее уже начал заливать вновь зачастивший дождь.
— Вы играли для нее? — удивилась Лаура.
— А для кого же еще, раз она там осталась одна? Совершенно одна! Появиться на свет в Версале, где весь мир был у ее ног, вращаться в самом утонченном дворе Европы, иметь матерью самую прекрасную из королев и теперь гнить в средневековой башне, испытывая нужду во всем! Какая чудовищная несправедливость! Какой ужас!
— Мне говорили, что после 9 термидора ее содержание немного улучшилось…
— Это так. Насколько мне известно, они наконец-то согласились выдать ей более или менее приличную одежду, у нее теперь топят и дают нормальную еду. Даже появились кое-какие деликатесы: чай, цветы апельсинового дерева, лакрица, но разрешения увидеться с братом ей так и не дали. Ну не позор ли на головы всех этих мужчин! Что они с ним сделали! А теперь, говорят, он хворает! Не лучше было бы позволить родной сестре заботиться о нем, сидеть у изголовья?
— Откуда вам все это известно? Ведь ваш супруг уже не в башне?
— Нет. Он сбежал, не выдержав террора, и теперь пишет мемуары в Брюсселе. Я осталась с детьми, чтобы не попасть в список эмигрантов. Поэтому нам сохранили дом в Жювизи: там живет моя старая подруга мадам де Бомон, она и занимается детьми. А мне необходимо было вернуться сюда. Неутешная тень моей дорогой повелительницы звала меня…
— И все-таки, Луиза, кто вас снабжает информацией?
Она хихикнула, как нашкодившая девчонка, и сморщила нос, отчего уголки ее губ, которым судьбой уготовано было смеяться, поползли еще выше:
— Менье! Возможно, вы его еще помните. Он был поваром в Тюильри, а потом отправился сюда за королем опять же в качестве повара, а с прошлого года заменяет шефа Ганье. Он так любит наших маленьких принца и принцессу и, зная о набожности Ее Королевского Высочества, в лепешку разбивается, но достает ей рыбу по пятницам и по другим дням, дозволенным церковью. Мы с ним встречаемся на рынке и болтаем… Она не успела договорить, как в дверь тихонько постучали. Мадам Клери побежала отворять, и изумленному взору Лауры предстало странное существо. Немного кособокое, с животиком, на коротеньких ножках, но улыбающееся и со шляпой в руке. Существо, которое по-свойски заявилось в дом, звалось гражданином Лепитром.
— Мой дорогой друг! — закричал он с порога. — Я «причесал» песню, которую мы вчера сочинили, и думаю…
Его редкой красоты голос, глубокий и мелодичный, вдруг сорвался.
— Мисс Адамс? — вымолвил он, восстановив дыхание. — Клянусь Фукидидом, вы к нам вернулись!
— Ну да, вы же видите! Так ведь и вы, кажется, тоже!
Она коварно наслаждалась замешательством бывшего преподавателя словесности коллежа д'Аркур, в котором удивительнейшим образом уживались безграничная преданность монархии и неукротимый страх. Это из-за его трусости, доходящей до паники, 7 марта 1793 года провалилась попытка Батца и шевалье де Жарже вызволить всю королевскую семью из Тампля, где гражданин Лепитр служил комиссаром. Паника так сильно подействовала на Лепитра, что у него поднялась высокая температура, и он слег. И все же только благодаря ему они с Луизой Клери смогли поселиться в ротонде с самого начала заточения Людовика XVI с семьей. Но сейчас под насмешливым взглядом Лауры лицо его поочередно приобретало все оттенки радуги, и молодой женщине даже показалось,
что он вот-вот сбежит. Тогда она встала перед дверью, преградив ему путь. Он умоляюще посмотрел на мадам Клери:
— Я… я попозже зайду! Я позабыл… мне тут нужно…
— Да сядьте, наконец! — приказала королевская арфистка, беря его за руку. — Столько воды утекло с того пагубного дня, о котором подумали вы оба, не лучше ли предаться теперь лишь добрым воспоминаниям? Правда, Лаура? Добавлю, что вновь занять эту квартиру мне удалось лишь благодаря Лепитру, а теперь мы с ним вдвоем служим верой и правдой нашему общему делу.
— Не мне вас упрекать! — вздохнула лжеамериканка. — Увы, я думаю, что судьбы короля и королевы были предопределены…
Она протянула Лепитру руку, а он взял ее в свои и задержал. Его собственные руки дрожали.
— Если бы вы только знали, как меня поносили! — простонал он. — Но меня обуял такой страх… О, как мне стыдно!
— Не надо об этом вспоминать! У вас появилась возможность загладить свою вину…
— Вы хотите сказать, нужно устроить побег ма… маленькому королю? — выдохнул он, уже снова находясь во власти панического страха.
— Нет, успокойтесь! Я думаю, его судьба также в руках господа. А мне бы хотелось помочь его сестрице. И вот для этого, милая Луиза, я и пожаловала в Париж в надежде снять квартиру, если получится, в ротонде. Сдается тут что-нибудь?
— Не думаю. Но отчего бы вам не переехать ко мне? Мы с вами хорошо ладили, а квартира хоть и не выросла, но не уменьшилась в размерах! Кстати, вы тоже могли бы участвовать в наших маленьких концертах!
— Я не решалась просить вас об этом, — растроганно ответила Лаура. — Спасибо. Завтра же перееду… конечно, при условии, что буду нести свою часть расходов… на аренду, еду и прочее…
— Охотно! Признаюсь, я небогата, и ваша помощь… будет встречена почти с такой же радостью, как и вы сами!

Когда через некоторое время Лаура покинула этот дом, дождь уже лил как из ведра, но окно снова было открыто, и голос гражданина Лепитра выводил как нельзя более подходящую для этого момента арию Гретри

l:href="#_edn50">[50]
«Вооружитесь благородною отвагой…».

Она раскрыла зонт и, перепрыгивая через лужи, направилась к ближайшей стоянке фиакров. На следующий день она с маленьким чемоданчиком уже возвращалась в ротонду, чтобы ожидать здесь подходящего момента для осуществления своего замысла по спасению принцессы. На этот раз, правда, ее сопровождал Жуан, которому было поручено впредь поддерживать связь между Тамплем и улицей Монблан: приносить, когда понадобится, вещи и доставлять новости. Питу же вновь оказался в тюрьме. Его обвиняли в сговоре с вандейцами

l:href="#_edn51">[51]
господина де Шарета, но ему удалось передать Жуану, чтобы друзья не волновались: у него имелись солидные связи, и к лету он надеялся оказаться на свободе…
Жизнь обеих женщин упорядочилась с такой легкостью, что Лауре показалось, что она вновь идет по проторенной дорожке, попадая ногами в свои старые следы. Они музицировали, читали газеты, а Лепитр или Жуан приносили городские новости. Сейчас, когда гильотина уже практически не угрожала честным парижанам, бретонец не видел ничего опасного в той жизни, которую предпочла его хозяйка. Даже наоборот, ему казалось, что с этой милой мадам Клери Лаура была ограждена от экстравагантных выходок Батца. Впрочем, о нем все еще не было слышно…
Странное дело, хотя, наверное, это было связано со зловещей тенью башни Ордена тамплиеров, откуда августейшие пленники были отправлены на смерть, но в этом уголке создалась совершенно особая атмосфера. Здесь было тихо и спокойно, не в пример гудящему вокруг большому городу, оказавшемуся во власти демонов недовольства из-за нищеты, которую никак не удавалось победить, хотя Баррас так старался доставить пшеницу и дать парижанам хотя бы хлеба. Что и говорить, дворянские особняки уже были разграблены, опустошены, но и это еще не все: в Париже появились целые улицы, лишенные обитателей, где посреди выпотрошенных и разрушенных, а то и полусгоревших, некогда красивых особняков и домов бродили лишь бродячие собаки да сновали полчища крыс.
Народ страдал, и страдал он прежде всего от горького разочарования: люди так верили, что кончина Робеспьера положит конец их несчастьям! На границах, правда, уже воцарился мир (пока еще, конечно, робкий и непрочный): в апреле в Базеле был подписан мирный договор с Пруссией и Испанией, в Гааге — договор с голландцами, а в январе де Шарет в замке Жюнэ согласился на перемирие в Вандее. Но в Париже ситуация была иной. Конвент, раздираемый противоречиями, все силился, несмотря на частые вспышки народного гнева, сохранить завоевания революции, которая уже, несомненно, утратила свою значимость. Народ требовал возвращения законов 1793 года, которые предоставляли ему, по крайней мере, иллюзию власти. Роялисты постепенно все выше поднимали голову, начиная сводить счеты с убийцами и мародерами. Тальен, несмотря на балы, проводимые в своем доме, опасался худшего, а Баррас, воспользовавшись временным присутствием генерала Пишегрю, подумывал, не вызвать ли сюда всю армию или хотя бы ее часть, чтобы обеспечить безопасность тех, кто заседал в Тюильри. За последние пять месяцев трижды доведенная до отчаяния толпа врывалась в ворота старинного дворца. В конце концов подобные атаки уже стали привычными. Былые столпы пошатнулись.
Город наполняли разнообразные слухи. Нашептывали, что неплохо было бы вернуться к строю 1790 года, заменить свору ушлых мошенников на конституционную монархию, а во главе ее поставить послушного чужой воле юного короля. По крайней мере, страна наконец обрела бы попранное достоинство. Эти слухи носились повсюду: на опустевших рынках, в порядком обнищавшем Чреве Парижа, в кафе и на площадях. Все больше и больше парижан обращали свои взгляды на Тампль. А потом… 8 июня в три часа пополудни в Тампле умер мальчик.
Через своего осведомителя Лаура с Луизой знали, что он внезапно захворал и что несколько дней назад доктору Пельтану с огромным трудом удалось добиться, чтобы его из темницы, где он томился без воздуха, перевели на третий этаж в зал Малой башни, четырехугольного здания, пристроенного сбоку к Большой башне. Именно здесь в день грабежа в Тюильри заперли королевскую семью. В этой самой комнате оставалась Мария-Антуанетта до самого 20 октября 1792 года, когда ее перевели в Большую башню. В ее распоряжении был даже балкон и настоящее окно, пропускавшее свежий воздух, а поскольку это помещение соединялось со вторым этажом Большой башни, ей оттуда приносили ребенка без ведома стражников с первого этажа. Из своих окон обе женщины могли отлично рассмотреть этот балкон, но за исключением Гомена, которому было поручено следить за малышом. они никого больше не увидели. Мальчик не вставал с кровати, которую через окно невозможно было разглядеть.
В тот день они заметили необычное оживление, хотя пока не понимали причин, вызвавших его. К концу дня дамы увидели, как Гомен вышел, а потом, часа через два, вернулся назад. Весть им принес на следующий день водонос.
— Кажись, малыш Капет вчера помер! Люди пошли к воротам, охота на гроб поглядеть.
— Так, значит, он умер, — прошептала Лаура, бесстрашно перекрестившись в присутствии постороннего.
— Ох, так он хворал, так хворал, говорят, что это еще повезло, что помер-то… С вас два су! — не забыл он протянуть руку за платой.
Когда он ушел, обе женщины по молчаливому согласию опустились на колени помолиться, а поднимаясь, Луиза вздохнула:
— Впервые в истории король умер раз и навсегда. Мы не можем больше крикнуть: «Да здравствует король!»
— Почему бы и нет! — возразила Лаура, думая о маленьком мальчике, которого скрывал где-то герцог Энгиенский, но Луизе она, конечно, о нем не рассказывала. — Мне кажется, что где-нибудь живет еще наш король.
Мадам Клери поморщилась, раскладывая для глажки с вечера постиранное белье:
— Если вы имеете в виду монсеньора, то уж моим королем он никогда не станет… Бедняжка королева так его ненавидела за всю ту грязь, которую он бесконечно проливал на нее с детьми!
Лаура ничего не ответила. Ей так хотелось сказать, что Людовик XVII жив, что тот, чья душа отлетела вчера, никогда не был сыном погибших мученической смертью коронованных особ, но тайна не принадлежала ей. Она подошла к окну. В солнечном свете начала июньского дня старая башня расцветилась позолотой и от этого казалась не такой мрачной, как обычно. В садике между деревцами зеленела редкая трава. Но взгляд Лауры не задержался на ней. Он был обращен на окна четвертого этажа, на эти узкие отверстия, которые по жестокой воле людей были к тому же до половины закрыты деревянными ставнями, так что свет и воздух проходили, как сквозь воронку, только в щель наверху. Девочка, которая жила там, не видела ни солнца, ни деревьев, ни даже хилой травки, которая хоть как-то скрашивала двор темницы.
Стало ли ей известно, что того, кого считала она своим братом, больше нет на свете? Должно быть, до нее доносился необычный шум, а может быть, тюремщики все же рассказали ей о произошедшем? Еще одна боль! Еще одно страдание для юной души! Лаура представила себе, как Мария-Терезия, преклонив колени возле кровати, молится и льет слезы в тюремной темноте. Что будет с ней теперь, когда официально объявят, что Людовик XVII умер? Какую судьбу готовят ей эти звери?
— Смотрите! — проговорила подошедшая сзади Луиза. — Как велит обычай, приехали на вскрытие врачи.
Действительно, по истертым, истоптанным камням брусчатки в сторону башни направлялись четверо одетых в черное мужчин.
— Почему вы думаете, что это врачи?
— Они должны быть здесь, к тому же по крайней мере одного из них я знаю…
Потом в течение нескольких долгих часов из ворот темницы никто не появлялся. Только водонос, как челнок, бесконечно ходил туда и обратно. Женщины старались не замечать его, ведь если подумать, для чего нужна была эта вода, то становилось и вовсе не по себе. Вечером привезли светлый деревянный гроб. Врачи удалились, и на улице больше никто не появлялся, но обе женщины так и стояли, облокотившись на подоконник, как будто чего-то ожидая, и этим походили на собравшихся зевак, которые никак не решались разойтись. Многолюдная людская толпа в конце концов разозлила часовых, и кто-то из них крикнул:
— Чего вы ждете? Парижского архиепископа с кадилом и хор мальчиков? Обычный заключенный, как и все! Расходитесь!
Люди начали потихоньку расходиться, одни за другими, словно нехотя передвигая ноги. И наконец не осталось никого… Но утром, на заре, все они снова были здесь. И простояли целый день на солнцепеке, казалось не обращая внимания на жару. Кто-то из них время от времени отлучался и приносил для всех еду и воду. Люди не шумели, не разговаривали, и стражники в конце концов оставили их в покое.
— Мы имеем право тут стоять, — как-то возразил один из них на приказ разойтись. — Улица — для всех, а у нас еще Республика!
Наконец перед заходом солнца свершилось то, чего ожидала толпа и две женщины, прильнувшие к окну: узкий сосновый ящик, покачиваясь на плечах носильщиков, выплыл из ворот башни и двинулся вдоль двора к крытой повозке. Подруги перекрестились, и Луиза удивленно заметила:
— Вы обратили внимание, что гроб слишком длинный для десятилетнего ребенка? К тому же дофин был маленького роста…
Они спустились вниз, чтобы проводить гроб из Тампля, и смешались с толпой, ставшей такой густой, что она заполонила собой всю улицу. Народ сдерживали солдаты с ружьями наперевес. Но в этом скоплении людей не было ничего угрожающего, ни намека на беспорядки. Все стояли в полном молчании.
Вдруг Лаура почувствовала, как кто-то дернул ее за рукав. Она обернулась и увидела улыбающегося Анжа Питу.
— Надо же! А я думала, вы в… — она осеклась, не решаясь произнести это слово в толпе.
— Я никогда не задерживаюсь там надолго. «Друга народа» более не существует. Но что вы здесь делаете?
— Как и вы, жду, когда увезут бедного ребенка, мы только что видели, как его гроб вынесли из тюрьмы…
— Я тоже хочу посмотреть. Кажется, этот гроб заказывали для девочки…
— Что вы такое говорите! — выдохнула Лаура, вдруг охваченная ужасом при мысли, что, может быть, умер вовсе не мальчик, но Питу тут же успокоил ее:
— Нет, нет, не волнуйтесь, это для него, но я нахожу, что между ростом десятилетнего мальчика и девушки есть некоторая разница, и мне хотелось бы самому убедиться…
— Луиза тоже недавно сказала, что гроб слишком велик…
Но Питу так ничего и не разузнал. Когда повозка в окружении солдат с ружьями на плечах наконец выехала в сгущающейся темноте на улицу, невозможно было увидеть, что там внутри. Все же Лаура отметила, что люди в толпе снимали головные уборы, по лицам некоторых из них текли слезы.
— Куда его везут? — прошептала она.
— Понятия не имею. Пойду за ними, — так же тихо ответил Питу. — Ах да, чуть не забыл! Хорошо, что мы встретились здесь, не придется заходить к вам.
— Вы хотите мне что-то сказать?
— Да. Он вернулся, и вот тут его адрес, — в кармашек фартука Лауры скользнула сложенная записка.
Толпа последовала за солдатами, а Лаура, замерев, так и осталась стоять на месте. Она стояла, наверное, для того, чтобы сердце перестало так бешено колотиться. Боже, что с ней творилось! Ей хотелось смеяться и плакать одновременно! Жан! Наконец-то он здесь! Они увидятся!
Рука ее опустилась в карман, нащупала записку, и она улыбнулась глядящей на нее с тревогой Луизе:
— Все хорошо. Не переживайте. Наверное, нам пора домой.
На самом деле она хотела вернуться, чтобы поскорее развернуть записку, которая словно жгла ей руку. Лаура не решалась развернуть клочок бумаги на улице, как будто ветер мог подхватить его унести прочь. Но там было всего несколько слов: «Отель Бове, улица Старых Августинцев. Гражданин Натей».
— Хорошая новость? — поинтересовалась мадам Клери, со снисходительной улыбкой наблюдавшая за тем, как вспыхнуло лицо Лауры.
— Очень хорошая! Не сердитесь, Луиза, но завтра я должна уйти на целый день. Мне нужно кое с кем увидеться. Только не вздумайте волноваться, если я припозднюсь или даже совсем не приду ночевать. Я, может быть, переночую на улице Монблан…
— Спасибо, что предупредили, дорогой друг. Ну что ж, поступайте как знаете, и если вам будет отмерено немножечко счастья, никто не возрадуется этому так, как я.
Вместо ответа Лаура обняла ее и поцеловала, а потом быстро отправилась спать. Но погрузиться в сон ей удалось с большим трудом: скомканная в ладони записка с адресом вселяла в нее нетерпение. Но когда она наконец заснула, то увидела во сне, что бежит к дому, но находит на его месте лишь груду развалин… Проснулась Лаура в холодном поту и с колотящимся сердцем…

Ей не сразу удалось успокоиться, и на заре она сама пошла к колодцу за ведром воды, чтобы как следует искупаться. Потом надела свежее белье, белое перкалевое

l:href="#_edn52">[52]
платье, на шею повязала батистовую косынку (все тщательно отглаженное), на ноги — красные кожаные башмачки, на голову — широкополую соломенную шляпу с белыми лентами, чтобы уберечь лицо от солнца, которое, судя по всему, намеревалось сегодня палить нещадно. Поцеловав Луизу, она покинула ротонду.
Улица Старых Августинцев соединяла улицу Круа-де-Птишан с улицей Монмартр и пересекала улицу Пажевен. Отель Бове был одним из доходных домов, где можно было снять меблированную квартиру на месяц или на год. Это было красивое здание в стиле Людовика XV, а поскольку оно постоянно было населено, то даже не пострадало от революционных потрясений. Владелец дома сообщил Лауре, что гражданин Натей живет на третьем этаже, окна его комнаты выходят на улицу, и указал на закругляющуюся каменную лестницу с роскошными резными железными перилами. С невероятной легкостью, вздымая юбки, взлетела Лаура наверх и вмиг оказалась перед выкрашенной в белый цвет с серыми вкраплениями дверью. Сердце ее бешено колотилось, но, не медля ни минуты, она, согнув палец, несколько раз постучала в дверь. Через несколько мгновений она услышала глубокий голос, который был так хорошо ей знаком, — от его теплых интонаций она чуть было не теряла сознание, — этот самый голос задал короткий вопрос:
— Кто там?
— Я… Я, Лаура!
Дверь отворилась, и в солнечном свете пред ней предстал Батц. Впервые Лаура увидела его в таком виде: лишь панталоны и рубашка, широко распахнутая на волосатой груди. От сладкого волнения у нее защемило сердце. И в этот миг она поняла, хотя до тех пор боялась сама себе признаться, что пришла сюда, чтобы отдаться любимому.
Он почувствовал это и, не говоря ни слова, взял ее за руку и провел в комнату. Лаура оказалась в центре большого теплого солнечного пятна, скрывающего узор ковра. Какое-то мгновение Батц касался ее только взглядом, его ореховые глаза заглянули в самую темную глубину ее зрачков, и там он прочитал призыв, мольбу. Он принял ее в свои объятия и жадно впился страстным поцелуем в губы — так целует изголодавшийся любовник. Соломенная шляпа полетела на пол, за ней косынка, скрывавшая декольте, но ленточки корсета держались по-деревенски крепко, и Жан, нетерпеливыми губами ощущая нежную кожу шеи и груди Лауры, даже слегка рассердился. Подхватив ее на руки, он отнес молодую женщину на постель, куда-то отлучился, а потом вернулся с бритвой и одним движением вспорол все ленты, мешавшие ему раздевать Лауру. Одну за другой он снимал с нее многочисленные детали дамского туалета, пока Лаура не осталась в одних белых чулках на шелковых бледно-голубых подвязках. Она смотрела на него, забавляясь, восхищаясь и волнуясь одновременно, и наконец отдалась его ласкам, прислушиваясь только к своим неведомым доселе ощущениям, ведь Понталек запомнился ей лишь грубой поспешностью в постели… Они предавались любви бесконечно долго, и Лаура испытывала подлинное блаженство, но ни один из них не произнес ни слова…
И только когда они отдыхали, лежа бок о бок на белых смятых простынях, Жан, приподнявшись на локте, сказал:
— Ну, здравствуйте… Как мило с вашей стороны явиться ко мне ранним утром! Никогда еще я так дивно не завтракал!
Он смеялся, сверкая белоснежными зубами, его ореховые глаза искрились, а пальцы гладили восхитительные округлости тела Лауры.
— Великолепно, но мало, — не унимался он. — Знаете ли вы, моя красавица, что я еще очень голоден?
И тут же продемонстрировал свой голод.


Все это продолжалось пять дней. Целых пять дней безумной страсти, прерывающегося шепота слов любви, безрассудства и бесконечной нежности. Жан и Лаура познавали друг друга, и это открытие вело их к доселе неизведанным высотам. Двери были закрыты и отворялись, только чтобы пропустить водоноса — они обожали купаться вдвоем — и еще человека, приносившего еду из соседнего трактира. Все остальное нашими любовниками было забыто, все, что мешало их единению. Важным было лишь то, что случилось с ними: слова, древние как мир, но казавшиеся им удивительно новыми; минуты отдыха после любви, что тоже их не разделяли; дыхание одного смешивалось с дыханием второго, как некогда их тела, и руки Жана ни за что бы не позволили Лауре отдалиться от него. Но спал он меньше, чем она, как человек, привыкший ежедневно подниматься по тревоге, и так лежал часами, вглядываясь в чистую, совершенную красоту своей подруги, словно ограненную шелком копны распущенных волос. Он, как Пигмалион перед своею статуей, приходил в восторг от нежного света разделенной любви. В его руках Лаура стала другой женщиной, той, которую — он это знал, — он будет желать всегда, будет любить вечно. И тогда, стараясь не разбудить любимую, он овладевал ею, и Лаура прямо из сна попадала в жгучую сладостную реальность…
Утром шестого дня обыкновенный клочок бумаги закрыл для новоявленной Евы и новоявленного Адама врата в рай. Клочок этот был письмом, доставленным посыльным. Жан прочитал и исчез: его место на сцене занял барон де Батц.
— Я должен ехать в Брюссель, — вздохнул он. — Новость об официальной смерти Людовика XVII привела в оцепенение парижских роялистов, но это ничто по сравнению с настроениями за границей, а ведь именно там должно создаваться ядро будущей армии — завоевательницы престола. Мне надо срочно отправиться туда, чтобы сторонники короля не растеряли свой энтузиазм…
— Во имя чего ты собираешься это делать сейчас, когда для всех король считается умершим? Трудиться во славу регента, который уже и не регент, наверное…
— Насколько я знаю его характер, он должен был, не медля ни минуты, провозгласить себя королем. Королем Людовиком XVIII, — с горечью уточнил Батц. — Мне кажется, он мечтал об этом дне с рождения. Хотя если бы все сложилось, как он рассчитывал, у Людовика XVI так и не было бы детей, и он тогда сделался бы Людовиком XVII. Как бы то ни было, в его сторону повернутся сейчас многие роялисты, а моя личная задача сейчас будет состоять в том, чтобы делать вид, что сам я тоже принял сторону регента, потому что не следует дробить силы. Так потрудимся же во славу Людовика XVIII, а когда будет проторена дорога к трону, я поеду за моим маленьким королем и возведу его на трон!
— И ты думаешь, что монсеньор так тебе и позволит себя обойти? Он завопит о самозванстве, и у тебя не будет никакой возможности доказать, что это не так.
— Ты забываешь о принце Конде и еще, возможно, о герцоге Бурбонском, его сыне, которого он, должно быть, посвятил в тайну, а главное, о молодом герцоге Энгиенском, который точно знает, где в настоящее время находится истинный король. И потом, если понадобится указать верный путь французскому дворянству, есть еще документ, который хранится у моего друга Омера Талона…
— Какой еще документ?
— Исповедь маркиза де Фавра, повешенного в 1790 году за попытку «убрать» Людовика XVI и таким образом навеки отстранить его от власти. Талон в те времена был адвокатом и в то же время другом Фавра. Он получил это письмо лично в руки перед его казнью. «Исчезновение Людовика XVI» прописано там буквально. Так что я еду, и, прошу тебя, любовь моя, прости, но ты ведь знаешь, что долг для меня всегда считался выше счастья. А ты что будешь делать? Вернешься домой?
— Нет. Поеду в Тампль! Напомню, если ты случайно забыл, что там томится девочка, и она тоже могла бы занять свое место в борьбе тех, кто мечтает о конституционной монархии.
— Я не забыл о ней, Лаура. Я еще вернусь. Я сам займусь ею.
В одной нижней юбке, Лаура взялась было за платье, но тут же и уронила его с гримасой отчаяния на лице:
— Что же мне теперь, так и идти в Тампль полуголой? Ты перерезал все тесемки…
Он захохотал и снова схватил ее в объятия, целуя, и этот поцелуй чуть было не отправил их снова в смятую постель.
— Неужели ты полагаешь, что я позволю кому бы то ни было созерцать даже малую толику твоего тела? Я ведь ревнив, ты знаешь, — вдруг со всей серьезностью сообщил он и приказал: — Жди меня здесь. Пойду за новым платьем. Тут неподалеку есть лавка галантерейщика.
Полчаса спустя Лаура покидала отель Бове в фиакре, который нанял для нее Жан. Одета она была с иголочки и причесана под стать — об этом позаботился лично Жан. Как некогда Мари, она не знала, когда ей доведется увидеть любимого вновь, но сердце ее переполняла радость, она искрилась счастьем, предаваясь воспоминаниям, о которых никому не принято рассказывать, даже самой близкой подруге. Но эти воспоминания, она знала, расцветят яркими красками даже самый серый непогожий день и согреют душу в злые холода. Только одно ей было невдомек: что она и сама излучала сияние, способное оградить ее от любых невзгод. Это было сияние разделенной любви.
Лишь только Лаура показалась на пороге, Луиза Клери тут же поняла, что она едет от мужчины. Об этом нетрудно было догадаться: от молодой женщины исходил чудесный свет, глаза ее блестели, а улыбка не сходила с ее счастливого лица. Но, догадавшись, Луиза не стала ничего говорить и только успокоила подругу: нет, она не слишком волновалась, она думала, что раз Лаура не появляется, значит, она чем-то очень занята. Луиза и сама полностью ушла в свои дела. Они с Лепитром много играли, пели в полный голос мелодии и песни, которые, им казалось, могли бы отвлечь юную пленницу, в случае если ей сообщили о смерти брата. Кроме того, Менье намекнул, что в скором времени следует ожидать больших послаблений, и первым из них станет прогулка в саду…
— Похоже даже, что Комитет общественной безопасности ищет женщину, которой будет позволено приходить сюда и заботиться о ней…
— Боже правый! — простонала Лаура. — Какого еще солдата в юбке назначат эти люди?
— Времена Робеспьера прошли, и мне кажется, что они будут стараться выбрать кого-то поприличнее…
— Но почему мы с вами не можем выставить свои кандидатуры?

— Лаура, вы размечтались! В прошлом мы были слишком к ним близки, и шансов у нас не больше, чем у мадам де Турзель

l:href="#_edn53">[53]
, ее дочери или у старушки де Мако, ее бывшей младшей гувернантки.
— А они просились?
— Просились. Как только об этом решении стало известно, они тут же подали прошения в Комитет общественной безопасности. Сегодня должны объявить о том, кому будет дозволено находиться рядом с девушкой. Но неужели вы обо всем этом не знали? Как же далеко вы уезжали!
— Очень, очень далеко, — прошептала молодая женщина, тайком улыбаясь чудесным образам, живущим у нее в памяти.
Как же пригодятся они в тяжелые дни, что наверняка скоро наступят, ведь прошло время иллюзий для всех этих бесчисленных французов, чьи надежды сейчас или уже обратились в сторону конституционной монархии, способной, по их мнению, придать стране. больший вес и почет и не растерять при этом главных завоеваний революции. Однако совсем скоро новоиспеченный король мановением своего пера развеет эти надежды, прислав из Вероны манифест, ничем не лучше Брауншвейгского, который еще в 1792 году толкнул предместья в атаку на Тюильри и предопределил трагическую судьбу всей королевской семьи, не считая прочих многочисленных несчастных дворян, сложивших головы в тюрьмах и на эшафоте… Людовик же XVIII предполагал «отомстить за брата, наказав наглых убийц короля; восстановить три государственных столпа — дворянство, духовенство и третье сословие по состоянию на 1789 год; восстановить парламенты в исконных правах; сохранить остатки Конституанты и расстрелять торговцев церковным имуществом…», не считая прочих «милостей», направленных на уничтожение доброй половины населения Парижа, обвиненных в событиях последних месяцев. Одним словом, намечался просто-напросто возврат к старому режиму. Разница состояла лишь в том, что тот, кто называл себя наследником короля-мученика, был гораздо менее милосердным и собирался взяться за дело со всей решительностью, чтобы силой восстановить порядок.
Читая газеты в последующие дни, Лаура поняла, что увидит Жана еще не скоро. Начиналась новая охота на ведьм, и направлена она была теперь против тех, кто считался агентами Людовика XVIII. Мечты о монархии, на мгновение промелькнувшие было в лучах надежды, снова канули в густые сумерки вынужденного забвения. Молодая женщина искренне желала, чтобы Батц как можно дольше не возвращался из Брюсселя, ведь его имя было в списке эмигрантов. Если бы он, вернувшись, вновь начал борьбу с Конвентом, то его противник сейчас ни за что бы не сдался, и Батц рисковал потерять в этой борьбе свою жизнь. Если бы он попал к ним в лапы, то даже не смог бы рассчитывать на депортацию в Гвиану (эта каторга на северо-востоке Южной Америки стала модным местом для ссылки неугодных правительству граждан), он угодил бы прямиком на гильотину, которая снова заработала вовсю.
Несколько дней спустя музыкантам ротонды стало известно, что «компаньонкой к дочери Луи Капета» назначена гражданка Шантерен. И в самом деле, утром 21 июня Луиза с Лаурой увидели, как ко входу в Тампль подошла женщина лет тридцати. Со вкусом одетая, она держалась с достоинством и выглядела элегантно, а милое лицо располагало к себе. Женщина показала стражникам свой пропуск и прошла внутрь. А подруги остались во власти любопытства.
Довольно быстро они узнали, что звали компаньонку Мадлен-Элизабет-Рене-Илэр Ларошет и что она была замужем за неким Боке де Шантереном, одним из начальников Полицейской административной комиссии. Ей было тридцать три года, и проживала она в доме № 24 по улице Розье, недалеко от Тампля, а юность свою провела в Куйи, что около Мо. Стало также известно, что она прекрасно говорила и писала по-французски, знала итальянский и немного английский язык, училась географии, истории, рисованию, музыке, обладала разными другими талантами и собиралась, как ей было приказано, обновить гардероб узницы и создать ей в Тампле более-менее сносные условия существования. Разумеется, ей было предписано отчитываться во всем и строго наказано не отвечать на вопросы узницы относительно того, что случилось с ее матерью, теткой и братом.
Со своего наблюдательного поста женщинам было видно, что первым делом были отворены деревянные ставни, превращавшие камеру Марии-Терезии в нечто подобное темной могиле. А потом, 28 июня, около пяти часов пополудни, произошло то, о чем они могли только мечтать: на пороге темницы, поддерживаемая мадам де Шантерен, показалась сама принцесса. Она вышла за порог, который не переступала вот уже три года, и сердце Лауры готово было выпрыгнуть из груди: годы заключения нисколько ее не испортили, она была все такой же, самой прекрасной девушкой на свете.

Одетая в хорошенькое платье из зеленого шелка — еще бы, ведь предательский черный цвет был сурово изгнан из ее гардероба, — в наброшенной на плечи белой муслиновой косынке, великолепные вьющиеся волосы цвета платины, доходящие до середины спины, были украшены зеленой лентой. От матери она унаследовала грацию, огромные голубые глаза и нежный цвет лица, «неподвластный тени»

l:href="#_edn54">[54]
.
На мгновение она остановилась, словно ослепленная ярким солнцем и лазурной голубизной неба: она смотрела и смотрела, как будто видела все это впервые в жизни. В бинокль, который привезла мадам Клери, возвратясь в Тампль, Лаура могла видеть, что руки ее слегка дрожали, по крайней мере та, которая была свободна. Другой рукой она держала под руку свою спутницу. Было очевидно, что Мария-Терезия была очень взволнована. Мадам де Шантерен, впрочем, тоже. Было ясно, что она окружала девушку трогательной заботой. Внезапно Лаура с Луизой обнаружили, что не одни они наслаждаются красотой и важностью этого момента: во всех окнах ротонды и окружающих Тампль домов виднелись лица наблюдающих. И вдруг грянуло дружное «Виват!», которое с радостью подхватили обе женщины.
Счастливая улыбка озарила почти детское лицо, и, не отходя от своей компаньонки, чью руку она взяла в свою, Ее Королевское Высочество присела в глубоком реверансе в знак благодарности всем, кто с такой непосредственностью ее приветствовал.
Еще немного, и могло бы показаться, что присутствующие оказались в Версале: зрители почувствовали небывалый кураж — какое счастье, что это чудесное дитя, единственную надежду на продолжение рода Людовика XVI и Марии-Антуанетты, все-таки удалось вызволить из заточения! Простые парижане были растроганы: они уже любили эту принцессу. Да, это был благословенный день, когда она вышла из тюрьмы в первый раз, он как будто расцветился надеждой…

Они и не знали, что в это самое время в Бретани разыгрывалась страшная драма. По приказу графа д'Артуа, мечтавшего атаковать Республику, три тысячи пятьсот эмигрантов несколько дней назад погрузились на корабли под командованием сэра Джона Уоррена. В числе их военачальников были граф де Пюизэ, последний комендант Тюильри вплоть до 10 августа, маркиз д'Эрвильи и граф Сомбрей, но принца с ними не было. Англичане предоставили все: суда, деньги, оружие, но не дали ни одного солдата. Высадка предполагалась в бухте Киберон, и там же было назначено воссоединение с шуанами из Морбиана, предводителями которых были шевалье де Тинтеньяка и знаменитого Жоржа Кадудаля

l:href="#_edn55">[55]
. Вначале все шло хорошо: высадка произошла за день до того, как Ее Высочество вновь увидела солнечный свет. В тот же день был занят киберонский порт. Шуаны тем временем успешно атаковали Орэ и взяли городок. Гош
l:href="#_edn56">[56]
и Синие сидели в Ване. И вот тогда предательство одной женщины, Луизы де Понбеланже, супруги эмигранта и любовницы Гоша, решило дело: по ложному донесению Кадудаль был отправлен в противоположный конец залива Морбиан, в то время как Гош выступил на Киберон, где атаковал армию эмигрантов, защищавшую самую узкую часть полуострова в Форте Пентьевре. Гош так и не дал им выйти из этой западни и прорваться на Ренн, где к ним присоединился бы весь край.
После маршей и контрмаршей заключительное сражение состоялось 17 июля и оказалось смертельным для эмигрантов. Напрасно Пюизэ, вернувшись на борт корабля, умолял Уоррена вмешаться: тот разрешил открыть огонь только одному своему фрегату, но в гуще сражения под его прицелом роялистов погибло столько же, сколько и республиканцев. После этого флот покинул место сражения… 21 июля Сомбрей сдался Гошу, поверив его слову даровать жизнь пленным. И около Шартрез д'Орэ, в месте, которое позднее будет названо «полем мучеников», начался кошмар: Гош счел за лучшее удалиться, и все пленные, даже раненые, погибли под пулями. Позорная бойня! Но граф д'Артуа даже не посчитал нужным выехать из Англии. Ему ведь обещали преподнести на блюдечке Бретань, а то и всю Францию целиком!
Ничего не ведая об этом новом побоище, Ее Высочество, сидя в саду под каштанами, слушала в тот вечер, как Лепитр с мадам Клери исполняют дуэтом арию Гретри…






Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5

Часть II

Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Часть III

Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Эпилог. 1822 год

Ваши комментарии
к роману Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта



как все печально!я так надеялась что жан и лаура вместе останутся!!!!прекрасный роман
Графиня тьмы - Бенцони Жюльеттанаталья
27.12.2011, 12.15





только дочитала, под очень сильным впечатлением... Надеялась очень что они будут вместе.. Концовка обескуражила, как такой деятельный человек как барон ничего не попытался сделать.. не мне судить автора, но книга прекрасная, одна из лучших мною прочитаных полуисторических книг за последние 10 лет, не считая трех мушкетеров))))
Графиня тьмы - Бенцони ЖюльеттаТатьяна
29.07.2013, 18.41





Фу, меня очень разочаровал конец, все бы хорошо, но почему автор не соединил Жана и Лауру.. как я уже говорила,это больше исторический роман чем любовный, а в правдивость этой истории я не верю.. из истории Франции известно и по моему доказано, что юный король Людовик7 погиб в Тампле..
Графиня тьмы - Бенцони ЖюльеттаМилена
15.05.2014, 14.55








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100