Читать онлайн Графиня тьмы, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 14 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.5 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Графиня тьмы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 14
СЫН САТАНЫ

Ни на секунду не усомнилась Лаура в словах Фужерея. Если он сказал, что узнал Понталека, несмотря на ужасные раны, то так оно и было. Настрадавшаяся супруга знала, что обезображенное лицо не обмануло бы и ее. Но за последние пять лет она так привыкла к мысли о том, что окончательно от него освободилась! Ей даже случалось иногда молиться за упокой этой потерянной души. А тут такое воскрешение! Но не для ее блага. Всегда так гордившийся тем, что он слыл первым красавцем среди дворян королевства, Понталек принял страшную кару свыше: он стал чудовищем, сеющим ужас в сердцах. Помогло ли это ему измениться? Трудно в это поверить, если вспомнить о том, что случилось с Фужереем.
Жуан, как и Лаура, тоже не сомневался в том, что Понталек остался жив. В глубине души молочный брат чувствовал, что палач Лауры все еще существует где-то на этом свете. Но он и предположить не мог, что тот находился так близко от них. Не вдаваясь в долгие раздумья и размышления, Жуан решил так:
— Лучший способ проверить — съездить туда и посмотреть! — заявил он, поднимаясь со стула, наверняка чтобы седлать коня. Но Лали остановила его:
— Успокойтесь, Жоэль, и сядьте. Если наш друг прав и Понталек, неизвестно каким чудом спасшийся с горевшего корабля, укрылся в Гильдо, то он находится там уже шесть лет. Так что спешить ни к чему.
— И еще, — добавила Лаура, — если месье Фужерей действительно его узнал, то этот человек потерял самое дорогое: свой образ! Представьте себе, что для него означает остаться на всю жизнь ужасным чудищем!
— Чудищем? Как знать! — усмехнулся Жуан. — Разве не сказали вам, что его лечила какая-то женщина? Может, даже беззубая колдунья? Чудища друг друга выручают.
— Нет, — задумчиво проговорил тот. — Это была очень красивая женщина. Из трактира. Помнится, ее звали Гайд…
— Вот видите! Я, во всяком случае, не успокоюсь, пока не увижу все своими глазами. Гильдо не так далеко, и мы не сможем жить спокойно, если будем думать, что он у нас под боком. Нас долго не было, но бог знает, что он может вытворить опять, узнав, что мадам Лаура вернулась…
Жуан с огромным трудом оставался на месте, тогда как все его существо стремилось к последней схватке с тем, кого он ненавидел еще сильнее, чем Жана де Батца.
— В его словах есть доля истины, — поддержал Фужерей, — мне тоже хочется помочь ему расправиться с Понталеком. Просто надо сначала подождать несколько дней, чтобы мои ноги пришли в порядок. А вообще, нам нужны люди, чтобы полностью осмотреть монастырь и заодно развалины замка Жиля Бретонского, они ведь наверняка сообщаются. Надо прошерстить большую территорию, чтобы выгнать зверя из норы.
— Капитан Кренн будет только рад вам помочь, — предположила Лаура. — Он сейчас в Ренне, но скоро вернется.
— Этот Синий? — нахмурившись, проворчал Фужерей.
— Он наш друг и человек чести! — твердо поправила его Лаура.
— Ладно! — смирился Жуан. — Подождем его. Действительно, несколько дней ничего не изменят.
На этот раз в нем пробудилась мудрость. Но Лауре трудно далось решение об отсрочке. С некоторых пор ей казалось, что в доме поселился злой рок. И если бы она слушалась только своего внутреннего голоса, то не откладывая полетела бы на разведку вместе с Жуаном, потому что это лучше, чем жить в страхе и неизвестности.
Перед тем как лечь в постель (да и удастся ли ей заснуть?), она, как и каждый вечер, зашла в комнату Элизабет. После того что она услышала, ее переполнила любовь к девочке, ставшей «ее» ребенком, Лаура находила успокоение подле нее. И действительно, как только взору ее предстала милая картина, ей сразу же стало лучше: свернувшись клубочком, как котенок, малютка спала, разметав белокурые кудри по подушке, и в своей длинной ночной рубашке походила на ангелочка. Одной ручкой она прижимала к щеке куклу, а большой палец другой только что выпал из приоткрытого маленького ротика. Рискуя разбудить ребенка, Лаура не удержалась и поцеловала хорошенькое розовое личико, на котором тотчас же появилась улыбка. Потом она нежно укрыла ее, заботливо подоткнув одеяло, отброшенное нетерпеливыми маленькими ножками. В сердце ее разливалась любовь к этой милой шалунье, словно возвратившей ей ее Селину. Это и правда был подарок свыше, и на заре каждого нового дня Лаура от всей души благодарила Небо за него. В ее жизни снова появился смысл. И поэтому любая гроза, намечавшаяся на ее голубом небосводе, воспринималась как личная трагедия. Сейчас Лаура остро почувствовала, что если Понталек жив, то со дня на день от него можно ждать любых неприятностей. Но теперь она сама изменилась. Она уже не была той робкой Анной-Лаурой, низведенной до состояния рабыни, вынужденной терпеть капризы хозяина, расцветающей от его ласки и страдающей от любой насмешки. Если Понталек осмелится приблизиться к ней, она сумеет за себя постоять…
А тем временем на дом обрушилась другая буря.
Как было решено, утром Жуан повез Фужерея, заботливо укутанного Лали, в его имение, где слуги, уже давно уведомленные о насильственном пребывании хозяина в доме девиц Вильне, содержали хозяйство в образцовом порядке. Прошел лишь час с тех пор, как отбыли мужчины, а у ворот раздался настоящий колокольный звон, сопровождаемый пронзительными женскими криками: это нежная Леони названивала в колокольчик, разыскивая того, кого давно уже считала своею собственностью. После переговоров (иначе и не назовешь) со старым Элиасом, онемевшим от волнения, старая дева ворвалась в большой зал, потом проследовала в малый салон-библиотеку, где обычно любили сидеть Лаура с Лали, и никого там не найдя, ринулась обратно, толкнув старого Элиаса в вестибюле с поистине мужской силой, удивительной для бывшей воспитанницы монастыря урсулинок. Завершила она свое бурное вторжение на кухне, где Лаура намазывала маслом бутерброд для Элизабет, а Матюрина чистила овощи.
— Где он? Где вы его прячете? — взревела она, не заботясь о приличиях.
— Здлавствуй! — защебетала малышка в восторге от такого шумного гостя и замахала ложкой, только что вытащенной из чашки с молоком, отчего во все стороны полетели молочные брызги.
— Надо говорить «Здравствуйте, мадам!», — по привычке поправила Лаура, протягивая ребенку хлеб с маслом… — или «Здравствуйте, мадемуазель». Могу ли я узнать, в чем дело? — добавила она, обращаясь к вошедшей.
Но та нашла новый объект для своих бурных эмоций.
— Это еще что такое? — грозно спросила Леони, направив указующий перст в сторону Элизабет, которую тут же загородила собой Лаура.
— Это, — ответила она с достоинством, — моя дочь Элизабет.
— Это с кем же вы ее прижили?
— Не думаю, что это вас касается, но, поскольку вижу, что вы не в себе, так и быть, отвечу: я ее удочерила. А теперь, если вам угодно, мы продолжим, надеюсь, краткую беседу, не предназначенную для ушей маленькой девочки, в другом месте. Следуйте за мной!
Притихшая от такого властного тона, Леони де Вильне без лишних слов пошла вслед за Лаурой в большой зал, где Лаура указала ей на стул у камина.
— Прошу вас объясниться, — сказала она, демонстрируя полное спокойствие, — чем вызвано это вторжение и чего вы от меня хотите.
— Как будто сами не знаете! — усмехнулась девица. — Я ищу Брана Фужерея!
— Фужерея? Но разве он не у вас?
— Уже не у нас, а так как дома его тоже нет, то он может быть только здесь. Я приехала за своим женихом!
Улыбка Лауры стала шедевром лицемерия:
— За женихом? Вот это замечательная новость! Тем удивительнее, правда, искать его в нашем доме. Но не могу понять, что тут делать вашему «суженому». Напомню вам, что меня очень долго не было в этих краях. Но, в самом деле, разве здоровье его поправилось? Вернулась ли к нему память? Как я была бы рада, ведь он такой умница, словом, от души поздравляю вас!
— Что мне до ваших поздравлений! Я знаю, что он здесь! Я это чувствую!
Лаура просто не узнавала трусливую и стыдливую девицу из Планкоэ. Перед ней сидела целеустремленная женщина, в ней горел огонь, и даже если это был огонь безумия, он даже ее украшал. Здравый смысл подсказывал, что не надо доводить дело до скандала.
— Ну что ж, — вздохнула Лаура, пожимая плечами, — ищите сами, если только это вас и убедит…
— Именно это я и собираюсь сделать, с вашего разрешения или без оного.
И чтобы подкрепить свои слова, она, достав из складок платья револьвер, наставила его на Лауру.
— Вперед! Я последую за вами!
Под дулом оружия Лаура повела непрошеную гостью по этажам своего дома на глазах у изумленных слуг, которых она, не терявшая присутствия духа, успокоила словом и жестом. Так дошли они до чердака, где был обшарен каждый темный закуток, а потом снова спустились вниз.
— Вам действительно нужна эта штука? — поинтересовалась Лаура в раздражении от дешевой мелодрамы. — Я ведь не собираюсь ничего от вас скрывать.
— Оружие не для вас, а больше для него, чтобы увести его отсюда…
— Неужели вам действительно кажется, что это лучший способ любить? Я лично в этом сомневаюсь…
— Не ваше дело! Нужно осмотреть подвал! Берите фонарь!
Не споря, Лаура направилась на кухню, где Матюрина и Бина, занимавшаяся с Элизабет, буквально оторопели от увиденного. Но если лицо гувернантки было перекошено от страха, то кухарка пришла в ярость. Протянув руку, она схватила сковороду с явным намерением воспользоваться ею как оружием.
— Матюрина, успокойтесь! Мадемуазель просто хочет убедиться, что господина Фужерея здесь нет.
— Да что ему тут делать! — заворчала Матюрина. — Он же был у этой дамы…
— Мы тоже так думали, Матюрина, но оказывается, его уже там нет. Подайте мне фонарь, мы спустимся в подвалы.
Не выпуская из рук сковороду, Матюрина согнулась пополам от приступа дикого хохота, что показался Лауре дуновением свежего ветерка, но смех вдруг разом оборвался:
— Я пойду с вами!
Зажав свою посудину под мышкой, она зажгла фонарь, чтобы передать его Лауре, а потом перехватила сковороду покрепче.
— Смеяться надо во всеоружии! — пробормотала она.
Но Леони нисколько не трогали подобные аргументы, и вся компания начала бродить по подвалам, где, разумеется, кроме нескольких полных и горы пустых бутылок да коллекции паутины, не нашла ничего.
— Для нас несвойственно селить сюда гостей, — заметила Лаура.
Помимо своей воли, она испытывала сочувствие к этой женщине. Наверное, та была жутко несчастна, и можно было предположить, что от горя она совсем потеряла рассудок. Наконец нервы Леони не выдержали, она разрыдалась и бросилась вверх по лестнице, бросив бесполезное оружие на пол. Лаура подняла его и поспешила за ней, но когда она добралась до вестибюля, то увидела, что дверь на улицу широко распахнута и от сильного сквозняка трепещут на стенах гобелены. Положив пистолет на сундук, она выбежала из дома. В середине дня на улице было полно народу, и многие здоровались с ней. Она отвечала невпопад, уверенная, что ее странная гостья уже исчезла из виду. Но вдруг неподалеку от собора Лаура все-таки заметила ее. Та о чем-то говорила с какой-то женщиной. Лауре был виден лишь чепец и черный капюшон. Она хотела подойти поближе, но мадемуазель де Вильне заметила ее и с сердитым видом ушла, увлекая за собой собеседницу. Они затерялись на узкой улице, скрытые телегой с дровами, силившейся развернуться посреди дороги. Лаура в раздумье вернулась домой…
На следующий день вернулся Жуан, довольный приемом, оказанным Фужерею в его собственном доме. Несмотря на крутой характер хозяина, слуги любили его, вдобавок каждый в доме жалел Фужерея за свалившиеся на него несчастья. И когда, чуть позже, он сам заехал с визитом благодарности к ним домой, Лаура поняла, что вот теперь он наконец-то окончательно стал самим собой. Ей даже показалось забавным, что он чрезмерно восхищался Лали, как будто питал к ней слабость…
Через несколько дней после Масленицы Лаура вновь занялась проектом возрождения Комера и поехала в Динан, где без всякого труда отыскала господина Лебихана. Это был пожилой уже человек, но все еще деятельный, и как только она проявила некоторое терпение, так сразу же нашла с ним общий язык. В тот момент он ремонтировал дом мэра города, да и других заказов хватало, но, питая особую слабость к средневековым строениям, Лебихан с удовольствием согласился отстраивать маленький замок в Броселианде и пообещал наведаться туда к началу апреля.
— Мы поедем вместе, — предложила довольная Лаура. — Просто дайте мне знать, когда будете готовы…
Возвращаясь в Сен-Мало, она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Перспектива снова поселиться у пруда феи Вивианы, забрать туда Лали и особенно Элизабет наполняла ее сердце поистине детской радостью. Девочка узнает все сказки волшебного леса, известные в подробностях сторожам — Лекальвезам, свято хранившим их в памяти. С удивительным незабываемым мастерством они умели сочетать их со старинными христианскими преданиями… Одним словом, по дороге домой Лаура витала в облаках.
Тем больнее оказался возврат в настоящее, как будто она стукнулась лбом о гранитные стены корсарского города. В дом Лодренов пришла беда. Лежа ничком на ступенях лестницы и проливая потоки слез, Бина безутешно рыдала. Она уткнула голову в складки платья и не отвечала на тревожные расспросы Лауры. Подле нее, прямая как палка, с пустыми глазами, замерла Лали. Но, увидев вошедшую Лауру, она тут же пришла в себя и схватила ее в объятия, чтобы хоть немного смягчить страшную весть: Элизабет исчезла.
Это был базарный день, стояла хорошая погода, и Матюрина с Биной взяли девочку с собой на рынок. Она обожала эти походы, в которых чувствовала себя объектом всеобщего внимания: все наперебой бросались побаловать ее. То яблочко дадут, то кусочек пирога, то конфетку, а то и цветочек, когда было время цветов. Она ведь была такой хорошенькой, а ее улыбка и ямочки на круглых щечках никого не могли оставить равнодушным. Жители города, несмотря на ее туманное происхождение, полюбили ее.

В рыбных рядах Матюрина принялась торговаться за великолепного тюрбо

l:href="#_edn90">[90]
, а в это время Элизабет, стоя рядом с Биной, потянулась к прилавку, чтобы посмотреть на устрицу, которую продавец специально для нее раскрыл. И вдруг неподалеку началась драка: было непонятно, что послужило причиной, но дралось много народу, а вокруг толпились зеваки. Все повернулись к дерущимся, но стычка тут же закончилась, и когда Бина и торговец вновь обратились к корзинам с устрицами, Элизабет возле них уже не было. Ее тут же бросились искать, звали на все лады. В страшной тревоге Матюрина с дочерью обежали весь рынок, но безуспешно: никто ничего не заметил.
— Боже правый! — стал ругаться на них Жуан. — Вы там были вдвоем, и то не смогли уследить за крошечной девчонкой! Пойду искать сам и, клянусь, если что-то можно узнать, то узнаю! А вы, мадам Лаура, дайте знать капитану Кренну. Надо весь город прочесать, от последнего камня на мостовых и до самого верха крепостных стен!
— Я с вами!
Он сначала отрицательно покачал головой, но, взглянув на ее искаженное горем лицо, понял, что, маясь дома, она совсем исстрадается, и, не говоря ни слова, взял ее под руку.
— А я побегу к Кренну! — крикнула Лали.
Несколько часов подряд они вместе с подоспевшими жандармами искали, расспрашивали, так и не сумев отыскать ни малейшего следа маленькой девочки,
одетой в голубой бархат, отороченный белым мехом… Никто ничего не слышал и не видел.
К вечеру они так и не нашли Элизабет и даже ничего не узнали. Лаура уже была на грани отчаяния: такое неожиданное и бесследное исчезновение говорило о том, что девочку явно похитили, что это вовсе не была детская шалость, проделка, желание поиграть, спрятаться… Такие «прятки» обычно заканчивались через несколько часов слезами счастья и громкими шлепками, но тут было совсем другое… Несмотря на свой природный оптимизм, сам Кренн, знавший в городе каждый закоулок и прочесавший их все вместе со своими людьми, залезая с оружием наготове в каждую сомнительную нору, каких полно в любом порту, даже он не скрывал тревоги, а Жуан — своих подозрений:
— Здесь может быть замешана та сумасшедшая старуха, которая являлась к нам с воплями искать господина де ла Фужерея. Что может быть проще: накрыть такую маленькую девочку накидкой и увести!
— Только не Элизабет! — возражала, всхлипывая, Бина. — Она не пойдет с чужим, а если б закричала, мы бы услышали!
— Это в рыбных-то рядах в базарный день, да еще во время драки? Не уверен! — засомневался Кренн, становясь мрачнее тучи. — Жуан прав: мы должны отработать каждый след, и если к завтрашнему утру Элизабет не отыщется, я сам поеду в Планкоэ, свяжусь там со своими коллегами, и мы вместе навестим этих девиц Вильне.
— Никогда мадемуазель Луиза не согласилась бы на такое ужасное дело, — вздохнула Лаура. — Она бы не позволила сестре пойти на преступление.
— Та могла просто ее не спросить.
— Одной такое дело не провернуть, — возразил капитан.
Тут Лаура вспомнила женщину, с которой о чем-то так оживленно переговаривалась Леони позади собора. Ей тогда вроде бы почудилось, что где-то эту фигуру она уже видела, хотя лица этой женщины она не смогла хорошенько рассмотреть. Что-то в ее манере держаться показалось Лауре знакомым, но тогда она не стала над этим задумываться, а теперь вот вспомнила. Однако, по ее разумению, это воспоминание никак не могло повлиять на разрешение ситуации. Хотя когда она поделилась своими подозрениями с Жуаном, тот, с пропажей девочки превратившийся в яростную ищейку, обрушил на нее шквал вопросов.
— Перестаньте меня мучить! — закричала она наконец. — Неужели вы считаете, что у меня были причины хоть что-то скрывать?
— Извините. Я просто стараюсь подстегнуть вашу память. Иногда достаточно мелкого штриха, чтобы восстановилась вся картина…
— Ты мог бы стать отличным полицейским, — лукаво проговорил капитан Кренн, — но допросу надо подвергать не мадам де Лодрен. Все дело в этой Леони, и на заре мы поедем к ней, но сегодня ночью мои люди еще раз прочешут весь город. Мэр дал нам зеленую улицу.
— Спасибо ему! — воскликнула Лали, привлекая к себе Лауру. — Вам надо отдохнуть, дитя мое. Возможно, нас ждет долгое ожидание, и вы просто обязаны поберечь силы.
— Вы хотите, чтобы я пошла к себе? Но зачем же, ради бога? Я же там изведусь, места себе не найду! Лучше уж побуду здесь. Поверьте, я не хуже отдохну в кресле у очага.
— Ну, как хотите! Тогда и я с вами. Я ведь тоже не высижу у себя одна.
Ночь показалась им невыносимо долгой. Все четыре женщины этого дома провели ее в большом зале, беспрестанно молясь, думая лишь о пропавшей малышке и тревожно прислушиваясь к малейшему шуму. Сама Лаура не могла ни молиться, ни думать, а только тщилась представить себе, где в этот момент могли находиться люди, которые всю ночь искали ее маленькое сокровище. Она изо всех сил старалась отогнать от себя мысли о том, где сейчас может оказаться девочка и что переживает она в данную минуту. Если предположить, что она вообще еще жива… Безмерная тревога, охватывающее ее порой почти непреодолимое желание завыть, как волчица, свидетельствовали о силе ее неподдельной любви. Если Элизабет не приведут к ней живой и здоровой, то остановится и ее жизнь. И никакой Жан Батц уже не помешает ей свести счеты с жизнью.
На заре появился капитан Кренн узнать, нет ли в доме каких-либо новостей. Он зашел еще и для того, чтобы проститься перед отъездом в Планкоэ и рассказать о своей новой идее:
— Мы съездим за господином де ла Фужереем. Если его так называемая невеста замешана в этой трагедии, то он был бы нам чрезвычайно полезен.
— Если кто и сможет урезонить Леони де Вильне, так только он, — поддержал капитана Жуан. — Я тоже поеду с вами.
— Нет, лучше ты побудь здесь. Нельзя оставлять этот дом без охраны.
— Так откомандируй сюда пару жандармов! Пусть они побудут здесь, а я хочу поехать. Элизабет меня знает и, кажется, любит. А ваши мундиры могут только нагнать на нее страх.
— Ну ладно! Так и сделаем.
В доме появились два жандарма. Они с видимым удовольствием расквартировались на кухне у Матюрины, где витали упоительные запахи, и оба любителя посидеть у камелька радовались возможности не мотаться по дорогам, а побыть в уютной атмосфере. Вскоре на улице затих перестук копыт, и дом погрузился в тишину.


Прошло почти два часа после отъезда мужчин, когда появилось письмо…
Обнаружила его Лали на мощеном дворе у ворот, проходя в направлении конторы; письмо, судя по всему, просунули снизу в щель. Оно было адресовано Лауре и содержало всего несколько фраз, написанных на простой бумаге крупным корявым почерком, но смысл его был устрашающим:
«Коли желаете увидеть свою дочь живой, приезжайте завтра вечером в трактир в Гильдо. Одна (это слово было подчеркнуто двумя жирными чертами). А скажете кому — найдете только труп».
Молодая женщина пошатнулась и стала белее мела, но все же особенно не удивилась: она хоть и неосознанно, но ожидала чего-нибудь подобного. Это гнусное письмо уже тем было хорошо, что оно положило конец невыносимой неизвестности. Она протянула послание Лали, подождала, пока та прочтет, и потом ровным голосом объявила:
— Завтра выезжаю в кабриолете. Править им легко, а дорогу я хорошо знаю.
— Лаура, Лаура! — вскричала в ужасе графиня. — Вы попадете прямо в пасть к волку! Этот человек, а я думаю, что речь идет о вашем муже, не успокоится, пока не погубит вас, клянусь!
— Вы наверняка правы, но я ведь не сказала, что собираюсь преподнести ему себя со всеми потрохами. Я поеду на эту встречу, потому что это единственная возможность спасти Элизабет, но только в письме ничего не говорится об оружии, так что будьте уверены, я поеду вооруженной… и уж позабочусь о том, чтобы выстрелить первой.
— Но что вы задумали?
— Все очень просто: я убью этого сына Сатаны, как только увижу, потому что иначе он меня убьет. Так что или он, или я, а на переговоры я не пойду.
Высказавшись, Лаура поднялась в комнату, где ее отец издавна хранил оружие: ружья, пистолеты, шпаги, сабли и кинжалы. Она выбрала кинжал с выточенным в Толедо лезвием, в ножнах, обтянутых черной кожей. Еще взяла пару пистолетов, из которых мать иногда постреливала в саду Лодренэ, чтобы не потерять навык и потренировать глаз. Мария хорошо знала, что ей, как главе такого большого предприятия, нужно уметь защитить себя. Лаура тоже умела обращаться с пистолетом, но ее этой науке обучил Батц. С холодной решимостью она проверила оружие, великолепные дуэльные пистолеты, казавшиеся ей наиболее подходящими для этого случая. Она тщательно вычистила их, зарядила, а пороховницу и пули взяла с собой.
Весь остаток дня она занималась приведением в порядок своих дел и составлением завещания, которое попросила подписать двух свидетелей — лакеев Элиаса и Геноле, после чего отнесла его нотариусу. И, наконец, села и постаралась сосредоточиться на другом: она подумала о боге, надеясь привести в порядок и свои религиозные понятия. Она предпочла говорить с богом один на один, без посредства священника, который, без сомнения, отказался бы дать отпущение грехов женщине, полной такой решимости совершить убийство. Даже если это убийство было необходимо для спасения ее собственной жизни. Потом она написала еще несколько писем и запечатала их, наказав вскрыть или отправить по адресам лишь в том случае, если она не вернется, а затем, удовлетворенная, позволила себе несколько часов отдыха. Смерти она уже давно не боялась, но сейчас, чтобы совершить задуманное, ей нужны были ясная, свежая голова и отдохнувшее тело.
Утром она долго и тщательно приводила себя в порядок, оделась в простое платье из тонкого серого сукна, отделанное черным бархатом с белой батистовой манишкой на ленточке вокруг шеи, короткие прочные сапожки и кожаные перчатки, а потом завернулась в традиционную накидку с капюшоном. Перед тем как сесть в экипаж, уже подготовленный к поездке Жильдасом, она спустилась вниз позавтракать. В глубокие карманы платья она положила пистолеты, а кинжал — она часто видела, как это делал Батц, — был засунут за голенище сапога. В этом облачении она расцеловала не скрывавших слез Матюрину и Бину, но Лали не увидела и страшно огорчилась. Она знала, что подруга не выносит прощаний, но в этот день Лауре хотелось обнять и ее.
— Она ушла рано утром, — объяснила ее отсутствие Матюрина.
— Наверное, на это у нее были причины, — подумала вслух Лаура.
Ей казалось, что она догадывается об этих причинах: Лали, должно быть, молилась или пошла к мессе в какую-нибудь часовню, но объяснение этому странному отсутствию пришло в тот момент, когда ее на выезде из ворот Святого Венсана, перед самым поворотом на перешеек Сийон, остановила какая-то крестьянка, стоявшая прямо посреди дороги.
— Возьмите меня, дамочка! Нам ведь по пути…
— Лали! — удивилась Лаура. — Но что вы тут делаете?
— Сами же видите: вас поджидаю.
С легкостью, делающей честь ее старым суставам, она запрыгнула в экипаж, уселась рядом с подругой и вздохнула:
— Вот так-то лучше! Сегодня ветрено и погода холодная…
— Лали! — с упреком сказала Лаура, радуясь, несмотря ни на что, такому проявлению дружбы. — Вам же известно, что я должна ехать одна.
— Так я в Гильдо и не поеду. Вы знаете, пока вас тут не было, я поездила по округе и как свои пять пальцев знаю здешние места. Вы оставите меня на берегу, в местечке Трегон. Оттуда я пойду пешком и постараюсь никому не попадаться на глаза. Да и кто обратит внимание на старую крестьянку? Ну же, вперед! Не будем же мы торчать тут целый день!
И, поскольку Лаура все не решалась двинуться с места, ласково добавила:
— Вы меня не переубедите. Надо было самой догадаться, что я не позволю вам одной бросаться в эту западню, — попеняла она ей, заворачиваясь в шаль, и, пристроив между ног свою корзинку, откинулась на спинку сиденья.
Лаура цокнула языком, понукая кобылу.
— Что будет с компанией, если мы обе пропадем?
— Так ведь останется Жуан, а он почти все знает. И если даже такой ценой, но удастся спасти Элизабет, значит, жизнь свою мы обе прожили не зря. Да ведь мы еще и не умерли! Я тоже не натощак! — добавила она и, порывшись в корзинке, показала ей блеснувшие под россыпью яблок рукоятки двух пистолетов. — Надеюсь, у вас тоже такие есть?
— В карманах юбки…
— Тогда все в порядке.
Было пасмурно, но не холодно. Скоро наступит весна. За городом уже чувствовались весенние запахи: пахло набухавшими почками и молодым соком растений. За переправой конь побежал веселее. Лаура подумала, что в других обстоятельствах это было бы приятное путешествие, но мысли об Элизабет не выходили из ее головы. Бог знает, что мог сделать с ней такой мерзавец, как Понталек! Что ему до того, что ей всего три года! Ангелочек, наверное, замерз, хочет есть: сама мысль об этом была непереносима. Чтобы больше не думать, она обратилась к Лали:
— Зачем вы пошли в обход, чтобы встретить меня на дороге? Ведь вы вполне могли бы уехать со мной из дома.
— Если за домом следили, то увидели бы, что вы уехали не одна.
— Вы правы.
Пальцы Лауры нашли и крепко сжали руку старой подруги.
— Хорошо, что вы со мной, — растроганно сказала она. — Потому что перед вами мне нечего скрывать: я просто умираю от страха. Тот, у кого моя девочка, не человек…
— Ваш страх вполне понятен, друг мой. Хватит ли у вас сил пойти до конца?
— Да, конечно. Меня поддержит любовь к моей дочери. И еще ненависть к этому дьяволу.
— Не давайте ненависти ослепить себя. Бог скорее поможет любви…
— Постараюсь помнить об этом.
На дороге к Трегону, на самой развилке, они разделились. Лали спрыгнула на землю, не забыв взять корзинку, и, взмахнув рукой, зашагала вперед, а кабриолет не спеша поехал дальше. Лаура не хотела приезжать слишком рано, к тому же было нежелательно чересчур увеличивать расстояние между ней и подругой. Уже темнело, когда она вошла наконец в знакомый трактир. Хозяин Тангу молча подошел и стал распрягать лошадь, чтобы отвести ее в конюшню. Он даже не ответил на приветствие путешественницы. Казалось, сейчас он выглядит еще уродливее и мрачнее, чем при их первой встрече: больше чем когда-либо он походил на большую обезьяну с длинными лапами, достающими почти до земли.
Оставив его заниматься своими делами, Лаура вошла в зал. В очаге горел огонь, и в котелках шипела еда, приподнимая паром крышки, из-под которых струился пахучий дымок. Поначалу Лаура подумала, что здесь никого нет, но, когда глаза ее привыкли к полумраку, она различила сидящего на камне у очага старого крестьянина, такого старого и такого невзрачного, что он больше походил на брошенный мешок с картошкой. Он обернулся, и Лаура увидела, что в руках он держит дымящуюся плошку. Бросая косые взгляды на молодую женщину, он быстро ее осушил.
— А хозяйки нет? — спросила она, подходя к огню и протягивая к очагу руки, холодные, несмотря на толстые перчатки. Старик отрицательно мотнул головой и поднялся, наливая себе из котелка новую порцию варева, которое оказалось капустным супом.
— Если есть хотите, возьмите себе в буфете плошку, — наконец выдавил он.
— Подожду, пока кто-нибудь мне подаст.
— Так вы долго прождете!
Ей было холодно, хотелось есть, а суп издавал приятный запах. И все-таки она взяла плошку, а старик любезно наполнил ее. Лаура села на скамью у очага. Он смотрел на нее странным взглядом, открыл было рот, чтобы заговорить, потом передумал, тревожно огляделся, но все-таки решился:
— Вам чего тут надо в такой-то час?
— Это мое дело, — отрезала Лаура, смягчая свой ответ улыбкой.
Старик перешел на шепот:
— Вот и они все так говорят! Не место тут для такой хорошенькой женщины, как вы… Да что красота! Их всех находят мертвыми…
Лаура собралась было расспросить старика о подробностях, но тут вошел трактирщик, и старик снова забился в свой угол. Тангу без церемоний обратился к нему:
— Ах, ты все еще здесь? Вон отсюда! Да поживей!
— Позвольте ему, по крайней мере, доесть суп! — вступилась Лаура.
— Дай ему волю, так всю кастрюлю сожрет! А ну, живо!
Старик разогнулся, поставил осушенную одним глотком плошку и засеменил в густую тень, к двери.
— Я тоже налила себе! — сказала Лаура. Тангу поглядел на большие часы:
— И правильно сделали. Я дам вам еще хлеба, сала и сидра. Вам еще целый час надо ждать.
— Почему час?
— Море, черт возьми!
Лаура почувствовала, как по спине у нее пробежали мурашки. Что бы это значило? Может быть, они собирались посадить ее на корабль и увезти одному дьяволу известно куда? В таком случае Лали ей не поможет. В обычной жизни она мало внимания обращала на колебания уровня моря и была бы не в состоянии сказать, когда наступает прилив, а когда отлив. Но в данном случае речь могла идти только о приливе, и сердце ее сжалось. Отрезанная от земли, она пропадет, и малышка Элизабет наверняка пропадет с ней тоже. Голод вдруг прошел, и она отставила недоеденный суп, остатки которого трактирщик преспокойно перелил обратно в котелок. Чтобы нарушить тяготившее ее молчание, она спросила:
— Что же нет Гайд, вашей жены?
— А вы помните, как ее зовут?
— Такую красавицу не забудешь.
— Скоро увидитесь!
Он направился в глубину залы, показывая, что не имеет никакого желания продолжать разговор. Рука Лауры инстинктивно скользнула в карман, нашаривая пистолет, вселяющий хоть какую-то уверенность. Но помимо оружия ее пальцы нащупали в кармане еще какой-то предмет, хотя она не помнила, чтобы клала туда еще что-нибудь: это оказались горошины самшитовых четок. Наверняка в карман Лауры их засунула заботливая Матюрина. Молодая женщина вынула четки, поднесла к губам серебряный крестик и поцеловала его. Потом обмотала четки вокруг запястья. И сама удивилась, как вдруг почувствовала себя спокойнее. Она начала молиться… Обращаться к Матери-Заступнице — единственное, что ей оставалось…
Время тянулось бесконечно медленно. Наконец появился Тангу, держа в одной руке ружье, а в другой — фонарь.
— Пора! — позвал он.
Лаура встала, завернулась снова в свою накидку, надела перчатки.
— Накиньте капюшон! — посоветовал трактирщик. — Нынче ночью сыро…
Эта неожиданная забота объяснялась скорее всего желанием сделать ее неузнаваемой, ведь под капюшоном не видно ни лица, ни светлых волос… Она послушалась, но правая рука снова скользнула в карман.
Они вышли на улицу. Четвертушка луны светила довольно ярко, и Лаура с облегчением увидела, что наступил отлив. По крайней мере, теперь нечего опасаться выхода в море. Вслед за провожатым, который так и не зажег свой фонарь, она начала спускаться по тропинке, ведущей к броду Богоматери Гильдо. Но они не воспользовались переходом, а пошли вдоль берега и вскоре добрались до широкого устья речушки Аргенон — воды ее серебрились, отражая лунный свет. Затем они сошли с тропинки, убегавшей, закругляясь, от моря, и стали спускаться по невысокому песчаному берегу к нагромождению скал. Тут Лаура поняла, зачем они дожидались отлива: в этом месте показались развалины крепости с двумя торчащими башнями. В прилив сюда просто невозможно было добраться. Но похоже было, что тропинка, с которой они свернули, проходила как раз мимо задней части разрушенного здания. Лаура спросила:
— Если мы идем именно туда, так ли уж необходимо мочить ноги? Главный вход, должно быть, расположен с другой стороны и туда можно добраться посуху?
— Там не пройдешь. Да вам-то что?— Я любопытна от природы, — заявила она, довольная тем, что голос ее звучал твердо и спокойно.
В темноте казалось, что скалы и каменные обломки были совершенно непролазны, но вот Лаура обнаружила узкий проход, позволявший пробраться к подножию башен, одна из которых была наполовину разрушена. Они обошли вторую, почти скрытую в кустах, которые раздвинул Тангу, и взорам их предстала еще одна тропинка, по которой они и последовали. Тропинка выводила к развалинам, некогда бывшим, судя по всему, парадным двором, от которого сохранилась в приличном состоянии лишь небольшая часть. И тут словно вынырнул из ночи прилепившийся сбоку к почти нетронутой башне кусок бывших хозяйских покоев. Не уцелел ни фронтон, ни верх крыши, и можно было разглядеть только один этаж, находившийся в ужасном состоянии! Перед входом в помещение была навалена куча камней, а за ним виднелись винтовая лестница и низенькая дверь. В нее они и вошли, и Лаура оказалась на пороге зала с наполовину заваленными окнами. В центре комнаты стояла железная жаровня, в которой горел огонь, рядом — кресло с подлокотниками и стол, а на столе — бутылка и стаканы. В кресле полулежал мужчина, закинув ногу на подлокотник. Он курил сигару, что было тогда редкостью. Лаура посмотрела на него и поняла, что Фужерей не ошибся: перед ней, несмотря на черную кожаную маску, скрывавшую три четверти лица, сидел тот, кто, увы, все еще являлся перед богом ее супругом.
Хотя его черные волосы уже искрились сединой, фигура все еще оставалась элегантной… и так походила на силуэт Батца, что молодая женщина поняла, что вот-вот заплачет.
Но сейчас не время было ударяться в сантименты.
Твердо решив не отступать от принятого решения, она начала просовывать руку между складками платья, ища карман, как вдруг холодный голос непринужденно произнес:
— Ты ее обыскивал?
— Нет, но…
Желая загладить свою оплошность, трактирщик кинулся к Лауре и крепко обхватил ее. Не успела она вытащить оружие, как он уже начал довольно грубо шарить по ее телу и тут же завладел пистолетами, которые положил на стол.
— Что ж, дорогая, вы многому научились. Прийти сюда вооруженной, как боевой корабль, — это что-то новое.
— Жосс, — сказала Лаура. — Я пришла за дочерью. Где она?
— Так вы меня узнали? А ведь я так изменился…
— Я знала, что придется иметь дело с вами. Четыре года назад один человек тоже узнал вас. А теперь отдайте мою дочь!
— Спокойствие прежде всего! Время терпит, а нам еще надо поговорить.
— Мне нечего сказать вам.
— Вот как? А я так не считаю! Во-первых, я хочу знать, кто отец этого очаровательного создания. Я имею на это право. Вы все еще моя супруга, и я должен знать, в чьей постели проводила время моя жена!
От этих вульгарных слов Лауру бросило в дрожь, но она знала, что Понталек способен быть еще более грубым.
— А вы по-прежнему якшаетесь с извозчиками? — презрительно бросила она. — Но можете на время оставить свой мерзкий лексикон. Элизабет — моя приемная дочь. Ее мать… была моей подругой, дорогой подругой, но сейчас ее уже нет в живых.
— Ах так? В таком случае не будет ничего предосудительного в том, что вы мне сообщите ее имя?
— Ни в коем случае! Она была знатной дамой, и одно только упоминание ее имени в вашем присутствии бросило бы тень на ее честь.
— Как будет угодно! — высокомерно пожал он плечами. — Не скрою, что в этом случае возникает некоторое осложнение, поскольку, если она не вашей крови, вы будете меньше страдать… узнав, какую участь я ей готовлю.
Во рту у Лауры разом пересохло, а сердце отчаянно забилось.
— Какую участь вы ей готовите? Но ведь я пришла для того, чтобы выкупить ее свободу…
Из-под черной маски послышался смех, и в нем было что-то поистине демоническое:
— Ее свободу? Да об этом и речи не шло! В моем письме было сказано: «Если вы хотите увидеть свою дочь». Я имел в виду увидеть ее в последний раз. Так вот, вы ее и увидите…
— Но вы же не станете…
— Убивать? Ну зачем же… Мой план не столь кровожаден. Девочка прехорошенькая, и, думаю, не ошибусь, если скажу, что через несколько лет она станет еще краше. Тогда она ляжет в мою постель, ведь воспитываться она будет в моем доме.
— Вы не посмеете…
— Ах, отчего же? Будет даже забавно, поскольку я нахожу в ней некоторое сходство с бедняжкой Марией-Антуанеттой, которая так несправедливо предпочла мне других мужчин! Это будет в некоторой степени реванш…
Лаура вздрогнула, услышав это имя. Неужели проклятый дьявол заподозрил истину? Но ведь сидя в этой глуши, в заточении, такие сведения получить невозможно! Разве что у него оставались связи, велась переписка с принцами в изгнании, с Лондоном, с графом д'Артуа и его сыном?
— И вы вознамерились воспитывать ее здесь? В этой берлоге?
Снова послышался жуткий смех, но сейчас он стал еще более отвратительным.
— Как же вы меня плохо знаете! Я люблю удобства и владею чудесным имением неподалеку отсюда, где меня посещают очаровательные дамы. Но эти посещения прекратятся, как только ребенок подрастет. Возможно, я даже женюсь на ней. Никаких препятствий, ведь она вам не кровная дочь! Было бы забавно… разве что она станет такой же надоедливой, как прочие, — вдруг добавил он желчно, тоном, выдававшим в нем маньяка. — И тогда ее постигнет их судьба.
Лаура вспомнила слова старика из трактира о красивых женщинах, повадившихся в это место. И, стараясь не выдавать своего волнения, спросила:
— И что же с ними происходит?
— Бедняжки топятся! Кажется, от огорчения, что не угодили мне. Конечно, не без посторонней помощи, но… вы и сами сможете по достоинству оценить мой метод. Ведь совершенно очевидно, что вы отсюда не уйдете. По крайней мере, живой!
— О, я к этому готова. Я слишком хорошо вас знаю и сама собиралась предложить вам свою жизнь в обмен на жизнь Элизабет.
— Если принять во внимание вот это, — сказал Понталек, взяв в руки один из двух пистолетов, — то, похоже, вы скорее собирались отобрать мою жизнь.
Надо признать, что вы удивительно упорны и непотопляемы! Вам все нипочем, вы обходите любые, самые хитроумные ловушки. Вот и гильотины избежали, на которую я так хотел вас возвести! Роль жертвы вам была бы так к лицу! Вы же предпочли роль низкой доносчицы, действуя на пару с Фукье-Тенвилем.
— А сами вы не так же поступили?
— Минуточку! Я донес на некую Лауру Адамс. Маркиза де Понталек даже не упоминалась!
— Так и с общественным обвинителем говорила тоже Лаура Адамс! Мы квиты!
— Вы так считаете? Вас-то Термидор спас, а мне пришлось бежать…
— Прихватив заодно все, что мне принадлежало, ограбив Лодренэ. Это кресло тоже хорошо мне знакомо…
— Вы все путаете! Имущество принадлежало мне по праву. Моей супругой была ваша мать.
— Ни в одной стране мира убийца не наследует имущество своей жертвы. Кроме того, вы были двоеженцем, а значит, этот второй брак считался недействительным.
— Разрази меня гром! Своей искушенностью в нотариальных делах вы не уступите любому крючкотвору! В таком случае, быть может, вы и завещание уже успели составить?
— Да, вы не ошиблись. Я назначила полноправной душеприказчицей моего друга, графиню де Сент-Альферин!
На этот раз маска разразилась самым настоящим приступом хохота, и Лаура, не понимая, что смешного могла она сказать, подумала, что такой демонический смех мог свидетельствовать только о полной потере рассудка. Смех закончился икотой, и Понталек с трудом выговорил:
— О, вы неподражаемы! Но как неловки! Мне придется теперь убить эту старую клячу, чтобы права на наследство перешли к вашей дочери! Хотя что-то мне в это не верится. Когда любят, так не поступают. А вы, я полагаю, любите девочку?
— Разве бы вы поверили, если бы я сказала «нет»?
— Вот видите, как все устраивается! А теперь я сдержу свое слово и покажу вам дочь. Гайд! — крикнул он. — Приведи девчонку!
Явилась красавица трактирщица. На руках она держала Элизабет, уснувшую и положившую головку ей на плечо. Лаура с болью отметила, что личико девочки стало бледным, на щеках были заметны следы недавних слез. Должно быть наплакавшись, она уснула. Лаура бросилась было к ней, но Понталек наставил на нее один из пистолетов:
— Ни с места! Только смотреть! И не более того!
А Гайд уже затрясла девочку, стараясь ее разбудить. Та открыла глазки, затуманенным взором взглянула на Лауру и, протянув к ней ручки, закричала:
— Мама! Мама!
Она вырывалась из рук Гайд, и та спросила:
— Отпускать?
— Ни в коем случае. Она уже насмотрелась, можешь уносить.
Элизабет кричала, плакала, звала мать тоненьким жалким голоском, от которого у Лауры разрывалось сердце.
— Вы же женщина! — в ярости выкрикнула она. — Неужели вы неспособны на сострадание? Как вы можете слушать приказы этого монстра!
— Он мой повелитель! — с вызовом ответила та.
— А тот, кто стоит за мной, ваш муж, какая ему отводится роль?
— Она так и не сумела дать мне ребенка. Пусть себе прелюбодейничает с господином маркизом, мне от того только выгода. Я и сам люблю господина маркиза! — проговорил трактирщик.
— Охотно верю! Вы — два сапога пара! Дайте же мне хоть поцеловать ее! — взмолилась Лаура, испытывая такую острую жалость к ребенку, что совершенно забыла о том, что нужно держать себя в руках.
— Я сказал, уноси! — взревел Понталек, отсылая Гайд голосом и жестом.
Та ушла, по-прежнему держа ребенка на руках. Бедная Элизабет заходилась в крике отчаяния.
— Ничего, успокоится, — усмехнулся Понталек. — Теперь ваш черед, дорогая. Я счастлив, что нам удалось повидаться, за это время вы стали совершенной красавицей. Но, к несчастью, я так и не смог испытать к вам влечения! Мне так скучно было с вами в постели! У меня было ощущение, будто бы я держал в руках кусок холодного мяса. Так что перейдем к последнему акту. Время в вашем обществе летит так быстро!
— Вы убьете меня?
— Я от вас этого и не скрывал.
— И даже не дадите в последний раз помолиться?
— О, для этого времени у вас будет достаточно. Тангу, начинай!
Лаура и не заметила, как оказалась связанной. Она выпрямилась, призывая на помощь все свое мужество. Встав с кресла, Понталек уже направлялся к ней с двумя платками: первый он скатал в шарик, а второй развернул и протянул своему приспешнику:
— Заткни ей рот!
— Подождите! — сказала Лаура. — Я хочу вас попросить кое о чем.
— Ну что еще? Быстрее! У меня нет времени…
— О, сущий пустяк. Снимите маску.
И опять мерзкий смех, непохожий на тот, который она помнила.
— Желаете посмотреть, что сделала со мной эта чертова бомба, разорвавшаяся раньше времени? Или та, которую подложил проклятый Фужерей? Я страшен, дорогая, и нужно быть безумной, как эта бедняжка Гайд, чтобы любить меня таким.
— Я хочу видеть вас!
— Ну что ж, смотрите! Засунь ей в рот кляп, Тангу. Приятно слушать крики женщин, которых я насилую, но не эту…
— Я не закричу!
Маска спала, и, несмотря на всю твердость своего характера, Лаура не смогла сдержать подавленного возгласа. В некогда красивом лице сейчас не осталось ничего человеческого: вспученная кожа, красные шрамы и гноящееся месиво вокруг двух отверстий для дыхания. Только зеленые глаза, как и раньше, излучали злобу. Молодая женщина выдавила из себя улыбку.
— Спасибо! — поблагодарила она. — Теперь я могу умереть. Вы получили по заслугам.
Полотняный шарик грубо затолкали ей в рот и привязали вторым платком. Затем Тангу схватился за конец веревки, чтобы вести Лауру, как собаку на поводке. Понталек последовал за ними.
Они вышли из башни и двинулись туда, откуда пришли сюда, но только, миновав цепь скал, на этот раз дошли до самого песка и направились к морю, отползшему настолько далеко, что пешком можно было добраться до скалы в форме огромного вертикального валуна — менгира. Мужчины привязали свою жертву к этому камню, больше похожему на пыточный столб.
— Вот так! — удовлетворенно произнес Понталек. — Пока море будет подступать, пока вас медленно накроет волна, у вас останется достаточно времени на любые молитвы! Что до меня, то с вашего позволения откланяюсь, а сам пойду посижу вон на том камне, чтобы не потерять ни минуты из этого спектакля… Ваша медленная агония наполнит радостью мое сердце!
Лаура была в отчаянии. Она ничего не сумела сделать, и последнее слово оставалось за этим мерзавцем! Полузадушенная платком, Лаура не могла вымолвить и слова. Теперь она понимала, как избавлялся он от несчастных девушек, о которых упоминал недавно. Он привязывал их здесь, а когда вода делала свое дело, убивая их, отвязывал и пускал плыть по течению среди водорослей и ракушек.
Она опять услышала насмешливый голос, на этот раз обращавшийся к Тангу:
— Можешь идти, Тангу! Я хочу в одиночестве насладиться этим спектаклем, я его слишком долго ждал!
И началось бесконечное ожидание. Лаура уже окоченела от холода. Одетая в легкое платье, она ощущала спиной влагу камня, покрытого мокрыми водорослями. Чувствовала она на себе и тяжесть жестокого взгляда, ликовавшего от ее скорой кончины, но более всего страдала Лаура от мысли, что она, принеся себя в жертву, все равно не спасет ребенка, что девочке грозит страшное рабство… И тогда она стала молиться изо всех сил, прося господа о том, чтобы хотя бы невинное дитя не постигла ее жестокая участь. Еще она пыталась рассуждать и хоть немного успокоиться: ведь Лали знала, что она здесь, и когда найдут ее труп, убийце будет трудно ускользнуть от расправы. Фужерею известно, что Понталек жив и где он находится. Они с Жуаном поднимут на его поиски всю округу. И тогда ему не уйти от возмездия. Только Лаура уже этого не увидит…
Поднялся ветер, резкий норд-вест, он должен быстрее пригнать сюда волны. Вода уже омывала ей ноги, и у нее было такое чувство, будто она здесь находится много часов. Моросил дождь, и Лаура уже не видела фигуры, сидящей на валуне чуть поодаль. Вот вода добралась до щиколоток, затем до верха сапожек, их кожа уже промокла насквозь, и крохотная надежда, что ее все же спасут (ну где же, в самом деле, сейчас Лали? Быть может, и сама она угодила в ловушку? И кто знает, возможно, завтрашней ночью настанет и ее черед ожидать смерти, оказавшись привязанной к скале?), — эта слабая надежда угасала. Вода доходила ей уже до колен. Лаура дрожала всем телом. Подумать только, ведь у нее за голенищем кинжал, который с легкостью мог бы освободить ее от страшных пут, но до него не добраться! О всемогущий боже! Сделай так, чтобы хоть все поскорее закончилось! Пусть сильнее подует ветер! Пусть поднимется буря и накроет ее прямо сейчас! Пусть эта буря унесет и того негодяя, что наслаждался ее мучениями! Ей же холодно! Ох, как холодно! Море все поднималось. В ушах у нее звенело, но сквозь этот звон она все же услышала издевательский окрик Понталека:
— Ну, как вам ванна? Немного холодновата? Не беспокойтесь, теперь уже осталось недолго! Прощайте, милая моя мисс Адамс!
Но эта жестокая выходка его погубила. Послышался крик:
— Вот он! Я его вижу!
Внезапно берег ожил. На скалы взбирались люди, кто с фонарем, кто с факелом. Теряя сознание, Лаура расслышала голос Жуана: он шел сюда в сполохах света и тряс трактирщика, как грушу, толкая его впереди себя.
— Где она? Где Лаура?
Напуганный упиравшимся ему в грудь крюком, тот показал на менгир, но острый глаз бретонца уже и так различил фигурку приговоренной к смерти. Толкнув Тангу, свалившегося под ударами сапога какого-то жандарма, он кинулся в воду, крича:
— Кренн! За мной! Мне не справиться одному! Ветер все дул, мешая ему продвигаться вперед, но
Жуан летел как на крыльях, подгоняемый яростью и страхом за Лауру, боязнью, что она умрет. На секунду он так и подумал, когда подбежал к ней, ведь Лаура не подавала признаков жизни. Вода уже доставала ей до пояса. Жуан на ходу выхватил нож и, стараясь удержать Лауру у скалы, чтобы ее не унесло течением, перерезал веревки, а потом страшным усилием перекинул неподвижное тело через плечо. Но тут же, не удержавшись, сам свалился в воду.
— Лаура! — вопил он, выскакивая на поверхность и снова пытаясь ее поддержать.
— Держись! Я уже здесь!
Это был голос капитана. Вдвоем они вытащили мокрое тело на сушу. Там их уже ждал Бран Фужерей. С ненавистью, пылающей в глазах, он держал на мушке пистолета Понталека, в то время как два жандарма связывали ему руки. Дворянин бросил взгляд на молодую женщину, пока ее укладывали на плоский камень.
— Жива?
— Вода добралась ей только до пояса, когда я подоспел, — ответил Жуан. — Сердце бьется, но она совсем продрогла. Как бы не умерла от переохлаждения!
— Несите ее скорее в трактир! Там отогреется!
— Этим займется Кренн. А у меня здесь еще есть дело.
— У меня тоже! Этот мерзавец обесчестил и убил мою дочь! Его жизнь принадлежит мне!
— Нет, я первый, — зарычал Жуан. — Вы свой шанс уже упустили: ваша бомба обезобразила ему лицо, да и только!
— Минуточку! — вмешался Кренн. — Нам, жандармам, не пристало вот так, втихаря, на морском берегу лишать жизни человека. Он должен ответить за содеянное перед всей страной по закону! Я отвезу его в Сен-Мало.
Пленник презрительно глядел на троих мужчин и ухмылялся.
— Надо бы вам, господа, прийти к соглашению. Или, может быть, бросите кости: кому я должен достаться? Только сначала я хочу знать, издохла ли эта падаль, — поинтересовался он, мотнув подбородком в сторону неподвижного тела Лауры.
— Ах, падаль? Ты сам, проклятый, станешь падалью для крабов!
Не владея собой от ярости, удесятерившей его силы, Жуан растолкал жандармов, стерегущих Понталека, и с быстротой молнии нанес ему удар: его ужасный железный крюк вонзился прямо в горло маркиза, чей предсмертный вопль разнесся по всей округе. Вопль был таким громким и долгим, что, должно быть, нагнал страху на окрестные хижины. А Жуан ничего не слышал, опьяненный дикой радостью мести: наконец отомщены и Лаура, и другие жертвы этого негодяя. Маркиз упал и кричал уже не только от боли, но и от беспомощности: с руками, привязанными к туловищу, он никак не мог защититься. Жуан безжалостно потащил его за собой на крюке прямо к морю, не обращая никакого внимания на усилившиеся волны. Те, кто застыл на берегу, пораженные этим звериным молниеносным нападением, подумали, что он и сам вместе со своим другом детства намерен навечно скрыться в морской пучине, и Кренн уже поспешил ему на помощь… Но вот Жуан снова показался на поверхности, задыхаясь… На острие крюка, заменявшем ему левую руку, уже не было страшного груза.
— Не получалось отцепить его, — мрачно пояснил он.
Поднявшись на берег, он заметил, что Лаура пришла в сознание; она смотрела на него, и что-то в глубине ее темных глаз напоминало тревожную мольбу. Он опустился возле нее на колени.
— На этот раз он больше не вернется и не причинит вам зла, — сказал он ей с поистине детской счастливой улыбкой. — Он мертв, Лаура! После стольких лет, стольких трагедий он наконец-то умер, этот сын Сатаны!
Она прикрыла глаза, но тут же вновь их открыла, находясь в сильной тревоге:
— Моя девочка! Надо отыскать ее… надо… К ним подошел капитан:
— Не извольте беспокоиться! Девочка находится в трактире с мадам Евлалией! Это ведь она ее освободила! И вы сами тоже ей жизнью обязаны. Без нее мы никогда бы не узнали о том, что здесь случилось!
— А я всегда говорил, что это славная женщина! — подтвердил Фужерей с такой горячностью, что все вокруг заулыбались.
После того как обе женщины расстались в Трегоне, Лали, вместо того чтобы идти по следам Лауры, которые, как она знала, привели бы ее к трактиру в Гильдо, слегка отклонилась влево и в конце концов дошла до одной бретонской развалюхи. Там проживал один бывший моряк, которого она два года назад спасла из лап жандармов после драки, произошедшей между матросами в одной таверне возле Сен-Серванских верфей. С тех пор она виделась с ним лишь однажды, но знала, что он храбрец каких мало и что на него в случае чего можно рассчитывать. Вот этот случай и представился.
Так что она и отправилась к Танги Легарреку, от души надеясь, что не застанет его мертвецки пьяным.
По счастью, он и выпил-то к тому времени лишь стаканчик-другой и с радостью согласился оказать Лали услугу, о которой та просила: сходить, не откладывая, в Планкоэ и найти там капитана Кренна, или Жоэля Жуана, либо обоих. Они могли находиться либо в жандармерии, либо у девиц Вильне. Танги нужно было передать им записку от Лали. Однако, не забыв о том, что человек слаб и что трактиры процветают в любом уважающем себя городке, денег она ему с собой не дала, зато пообещала бочонок рома и второй, с вином Бордо, — редкость, которую он сам бы никогда себе не позволил. Всем этим Лали намеревалась его вознаградить, если он с честью выполнит свою миссию и тем самым поможет спасти две человеческие жизни.
Легаррека тотчас же как ветром сдуло, а Лали, подхватив корзинку, снова пустилась в путь в направлении Гильдо, куда и прибыла примерно через час после появления там Лауры. Заглянув в квадратное оконце трактира, она увидела свою подругу, сидящую за столом в компании Тангу. Успокоившись на ее счет, она спряталась с другой стороны дороги за разрушенной стеной дома на берегу Аргенона. Пристроив на камень у воды рядом с собой корзинку, она уселась так, чтобы не терять из виду трактир и наблюдать за всем, что происходило вокруг него. Но это место оказалось довольно неудобным. Ледяные порывы ветра были так сильны, что, несмотря на обломки стены и кустарники, хоть как-то укрывающие ее от ветра, пожилая дама, подверженная ревматизму, вынуждена была то и дело менять положение, чтобы не замерзнуть окончательно. Ей показалось, что прошло уже несколько часов, и она решила снова подойти к трактиру, чтобы заглянуть в его окно, но внезапно дверь помещения отворилась, и показались Лаура с трактирщиком. Торопясь подняться, Лали неловко повернулась и… еле сдержала ругательство: ее корзинка полетела в реку. Пропали, конечно, яблоки, а вместе с ними и пистолеты. Она оказалась совершенно безоружной.
Однако времени на поиски уже не было, и она поспешила вслед за двумя тенями, направляющимися к морю. У скал она вдруг потеряла их из виду, но вскоре облегченно перевела дух, увидев, как мужчина зажег фонарь, хотя напрасно: она быстро убедилась, что огонек, пляшущий в тридцати метрах перед ней, только мешал находить дорогу среди нагромождения довольно скользких камней. Отчаянно моля бога уберечь ее от рокового для ее ног падения, она кралась, изо всех сил стараясь не потерять из виду огонек, но все же не уследила за ним. Коржик луны в это же самое мгновение тоже скрылся за тучами, и Лали погрузилась в кромешную тьму посреди гранитного океана. Она боялась пошевелиться. Прошло некоторое время, и месяц показался снова, но то, что он осветил, привело Лали в ужас: двое мужчин тащили на веревке крепко связанную Лауру. Лицо одного из них казалось черным и блестящим, другой же был трактирщиком Тангу.
Охваченная ужасом, она никак не могла понять: что же ей предпринять? Закричать — значило бы обнаружить себя, а случись такое, ее непременно бы убили. Ее расширившиеся от страха глаза не выпускали Лауру из поля зрения. Вот подругу привязали к островерхой скале, и стало ясно, что она обречена ждать, пока ее не накроет приливом. Надо было во что бы то ни стало бежать за помощью, добраться до селения, поднять по тревоге рыбаков, бить в колокол… Главное, опередить море. Тогда Лали заспешила, и эта спешка оказалась для нее роковой: поскользнувшись на водорослях, она упала в яму, полную воды, и так ушиблась, что от боли даже потеряла сознание…
Когда она пришла в себя, уже начался прилив. Лаура все еще была привязана к скале, а ее палач сидел на камне и наблюдал за происходящим. Он находился довольно далеко от Лали, но даже оттуда ей было слышно, как он злорадствовал. Понимая, что нельзя больше терять ни минуты, она ощупала себя: благодарение богу, ничего не сломано. Вышла луна, и ей удалось наконец, отыскав тропинку, подняться к трактиру. Она хотела крикнуть, но, как в кошмарном сне, из ее обледеневших губ не вырвалось ни звука. Вокруг нее сгустилась гробовая тишина, лишь изредка прерываемая плеском волн, бьющихся о камни. Ночь снова стала непроницаемо-темной. И только в окне мрачного трактира светился огонек. Потеряв голову, она бросилась туда, увидела Тангу… И вдруг чья-то ладонь зажала ей рот, чьи-то руки оттащили назад, и она оказалась нос к носу с Кренном.
— Слава Пресвятой Деве Марии! Это вы! Наконец-то! Прошу вас, скорее! Она там умрет… если уже не умерла…
В двух словах она описала разыгравшуюся в бухте драму, где соучастником убийцы был Тангу. Через мгновение дверь трактира слетела с петель, а трактирщик был схвачен… Его силой потащили к берегу, а жандармы тем временем зажигали свои факелы от пламени очага.
— Оставайтесь здесь! — приказал Жуан Лали, видя, как она измучена. — Вы только нас задержите, а я оставлю с вами охранника на случай, если появится та женщина…
— Мне бы больше пригодился пистолет!
— Одно другому не мешает, — рассудил он и передал ей один из своих револьверов, а сам ринулся в ночь.
Предосторожность не была излишней. Через пять минут после того, как выступил отряд, на пороге дома показалась Гайд, волоча за руку Элизабет, рыдавшую от усталости и испуга. Очевидно, она не слышала, что тут произошло, и возвращалась в свою, как она думала пустую, берлогу. Но разобраться в случившемся ей так и не довелось: потрясенная состоянием внучки, Лали вскочила и дважды выстрелила в женщину из пистолета. Гайд без звука рухнула на пол, а девочка кинулась в объятия Лали, которой пришлось долго ее успокаивать. Потом она обернулась к жандарму, пораженному быстротой ее реакции, и приказала:
— Бегите к остальным, там вы принесете больше пользы. Да скажите капитану Кренну, что Элизабет со мной!
Когда все вернулись и она увидела Жуана, несущего на руках дрожавшую от холода Лауру, она чуть было опять не упала в обморок, но на этот раз от радости…
Из всей дьявольской троицы теперь в живых оставался один лишь Тангу. Трясясь от страха перед эшафотом, он и не думал оплакивать жену. Для него не было ничего важнее своей собственной участи, и он заговорил, и говорил без устали, выдав все подряд, не позабыв и о бедных девушках, которых приводил к чудовищу. Он рассказал и о настоящем убежище Понталека. Вынужденный бежать из старого монастыря, тот избрал своей новой резиденцией замок около мыса Бей, на другом берегу Аргенона, владельцев которого в пору добрых отношений с Лекарпантье ему удалось отправить на казнь. Там-то и обнаружилась большая часть украденного из Лодренэ.
Но все-таки в особняке на улице Поркон де ла Барбинэ не спешили радоваться всем этим новостям. Испытав сильное переохлаждение той кошмарной ночью, Лаура чуть было не отошла в мир иной. Много недель подряд с помощью любящих близких она боролась с недугом. И вот наконец настал благословенный день, когда доктор Пельрэн объявил, что отныне ее жизнь вне опасности.
Это случилось светлым утром в начала лета, чайки играли с толстощекими тучками в небе, синем, как море, как глаза четырехлетней Элизабет. В садах расцветали розы, а в морском воздухе витали запахи перца и корицы, завезенных с острова Бурбон каким-то кораблем.
Лали распахнула настежь окна в комнате Лауры, хотя до этого их лишь ненадолго приоткрывали.
— Нужно дышать этим дивным воздухом! — воскликнула она. — Нужно наконец-то вздохнуть полной грудью! Нужно, — оборотилась она к кровати, откуда на нее со снисходительной улыбкой взирала Лаура, — чтобы этот 1800 год стал для вас началом новой жизни!— Я так много и не требую для себя! — отозвалась молодая женщина. — Покоя, и больше ничего, просто сердечного покоя, вот и все, что мне нужно.
Но она вовсе не была уверена, что дождется его когда-нибудь: ей так мешал образ одного господина, еще посещавший ее в горячечном бреду, его насмешливые глаза орехового оттенка, его улыбка, его смех…
— Возможно, в иной жизни? — прошептала она сама себе в ответ.
Но, ухватившись за спинку кровати из красного дерева, перед ней выросла Лали:
— Надеюсь все же, что это случится несколько раньше!
Лаура поняла, что та опять угадала ее мысли.


НЕИЗВЕСТНЫЕ ИЗ ЭЙСХАУЗЕНА
1810 год


За десять лет Париж очень изменился.
Город как будто бы стал больше, просторнее. В конце очищенных от растительности, превращенных в широкий проспект Елисейских полей возводили монументальную Триумфальную арку во славу Великой армии. Почти полностью замостили площадь Согласия, откуда наконец-то совсем убрали уродливую статую Свободы, а вдоль садов Тюильри появилась красивая улица с аркадами, отгораживающая императорский дворец от нагромождения домишек квартала Сент-Оноре. Но, главное, в городе изменилась сама атмосфера. Пока берлина пробиралась к улице Бак, где им предстояло вновь остановиться в отеле Университета, Лаура отмечала, что на улицах появились элегантные экипажи и кареты с гербами и с лакеями в ливреях на запятках; видела она и спешащих в церкви людей, и оживленную торговлю. Город процветал, в нем чувствовалось кипение жизни, возвращение к истокам. Стирались последние следы ужасной революции, заново отстраивались разграбленные и заброшенные особняки, и даже если на государственных гербах вместо лилий теперь красовались пчелы, в перестроенных покоях Тюильри уже обосновалась племянница Марии-Антуанетты, где, окруженная блестящим, но слишком чопорным и даже скучноватым двором, готовилась в ближайшие месяцы подарить наследника своему августейшему супругу. Казалось, парижане начисто забыли о былых кровавых днях, и даже непонятно было: а стоило ли проливать столько крови ради того, чтобы вместо короля получить императора и вместо довольно покладистого повелителя посадить на трон самодержца, правящего железной рукой? Но истина состояла еще и в том, что Франция перестала быть незначительной страной, а превратилась в империю, находящуюся в зените славы, и ее армии заполонили большую часть Европы, где Наполеон сумел создать новые королевства для близких ему людей.
А Лаура так и не стала своей в королевском Париже, а сейчас и подавно чувствовала себя совершенно чужой в блестящей столице империи. И если бы не одно письмо, то никогда бы она сюда не вернулась. Но это письмо уведомляло ее о надлежащем приезде в Париж. Его завершала подпись, которую, как она думала, уже никогда не увидит: «Ш.М. Талейран»…
Текст был кратким, росчерк — относительно скромным, однако на плотной, особой формы писчей бумаге рельефно выступали княжеские гербы, повторяясь на восковой печати послания, доставленного специальным курьером. Оно гласило:
«Вам надлежит быть в Париже 15-го числа сего месяца в сопровождении вашей дочери и явиться к пяти часам пополудни в мой особняк на улице Варенн. Прошу вас приготовиться к длительному путешествию. Ехать вместе с вами дозволяется лишь паре ваших доверенных слуг».
В страшном волнении Лаура ни на секунду не усомнилась в значении письма: после стольких лет она увидит наконец свою принцессу, отведет к ней Элизабет! Однако ее радость тут же и померкла при мысли о том, что, возможно, Мария-Терезия пожелает забрать свою дочь. Если так случится, она понимала, что будет безбожно страдать, но душа ее была из тех, что принимают с благодарностью все, что дает им господь, и она была рада, что ей довелось испытать любовь этого ребенка и что девочка выросла у нее на глазах.
Сегодня четырнадцатилетняя Элизабет была гордостью «матери» и «бабушки». Ростки незрелой юности уже сулили пышный расцвет. Этот цветок, зародившийся во мраке темницы, обещал зацвести пышным цветом, все более подтверждая миф о приемной дочери, поскольку девочка совершенно не походила на Лауру: была она меньше ростом, тоньше станом, чудесно сложенной, с пышной копной золотистых волос и огромными синими глазами, уже разбившими сердце не одного мальчика. Вместе с тем живая, подвижная, находчивая, обладающая острым умом и наделенная недюжинным чувством юмора и художественным вкусом, она все чаще заставляла Лауру задумываться о тайне ее происхождения по отцовской линии. Трудно было поверить, что ее родителем мог быть один из грубых, порой ограниченных мужланов, стороживших ее мать! Но тогда кто же? Прекрасно понимая, что ответ мог бы прийти только чудом, Лаура довольствовалась тем, что просто любовалась девочкой. Но к восхищению примешивалась порой и тайная тревога: иногда Элизабет уж слишком походила на Марию-Антуанетту, и тогда Лаура благодарила Небо за то, что та никогда не покидала Версаль и не отправлялась в поездки по провинциям, как поступали многие другие французские королевы. А значит, большинству подданных было незнакомо ее лицо. Кроме того, у Элизабет отсутствовали и характерные черты Габсбургов: глаза навыкате, выдающийся подбородок и выпяченная нижняя губа. Она походила на Марию-Антуанетту скорее походкой, манерой держаться, выражением лица, не говоря уже об оттенке кожи.
— Говорят, изобилие никому не повредит, — пророчествовала Лали, — но как бы не пришлось нам столкнуться с чрезмерным обилием претендентов на ее руку, когда Элизабет войдет в возраст, подходящий для замужества.
— А существует ли на самом деле возраст, подходящий для замужества? — подшучивала над ней Лаура.
И правда, с некоторых пор в особняке Лодренов появился новый обитатель: в 1805 году, всего через несколько дней после того, как колокольный звон возвестил о победе Франции под Аустерлицем, графиня де Сент-Альферин сделалась баронессой Фужерей, тем самым неожиданно подарив Элизабет настоящего дедушку. Свадьба была скромной, вернее, предполагалась таковой, что, впрочем, не помешало всему Сен-Мало очутиться у выхода из церкви и заполонить затем семейный дом, чтобы поднять бокалы за непокорного дворянина и ту, что он без устали именовал «такой славной женщиной».
Брак этот всем был хорош. Общение с дамами с улицы Поркон де ла Барбинэ принесло свои плоды: Фужерей подрастерял свой грубоватый норов и оказался типичным продуктом XVIII века: обходительным и куртуазным спутником жизни для Лали и образованным, утонченным и остроумным собеседником для Лауры. Для Элизабет же он стал поистине бесценным подарком: дедушка, нежный и внимательный, в чьей комнате она частенько находила укрытие, когда была не в ладах с матерью или с Биной, для ее же блага воспитывавших девочку в некоторой строгости… Что до Лали, она теперь все больше погружалась вместе с Фужереем в самую чудесную на свете роль: быть бабушкой и дедушкой.
Жуан, с лихвой оправдав надежды новоявленной баронессы, встал за штурвал судоходной компании. Там он быстро завоевал авторитет и уважение капитанов, команд и клиентов, с которыми ему приходилось иметь дело. Их с Биной семейная жизнь складывалась безоблачно: они шли прямой дорогой, без ссор, но и без особого тепла. Бине не довелось иметь собственных детей, и оба они были нежно привязаны к Элизабет. Никогда между ними не вставало имя Лауры, и даже если супруга догадывалась, что муж ее был верен раз и навсегда вспыхнувшей любви, ничто в поведении их семейной пары не давало повода предположить, что эта страсть была еще жива. Даже сама Лаура начала в этом сомневаться…
Но когда она показала ему письмо Талейрана, Жуан ни секунды не колебался: мадам де Лодрен поедет в сопровождении дочери и своих «верных слуг». Лали снова взвалила на себя груз управления компанией, но на этот раз она была не одна: моральная поддержка супруга оказалась как нельзя кстати. И вот в назначенный день они выехали. Жуан в который уж раз забрался на козлы… Правда, Бина не поехала: ее угораздило сломать ногу, поскользнувшись на базаре на рыбьей чешуе! Бедняжка так отчаивалась, но отъезд откладывать было нельзя.
Элизабет не вполне понимала, зачем они едут в Париж, но мать объяснила ей, что они будут в столице лишь проездом, а затем отправятся в дальний путь. Она, как всякий подросток, попросту радовалась возможности попутешествовать и посмотреть новые места.
А пока Париж покорил ее, тем более что, прибыв в отель Университета, она удостоверилась в том, что ни она, ни мать не выглядели провинциалками: Лаура следила за тем, чтобы обе они были одеты по моде, хотя и без особых излишеств. Радовалась она и тому, что хозяин отеля, господин Демар, встретил их как важных гостей, несмотря на то что они уже с десяток лет тут не появлялись. И это делало честь его памяти и свидетельствовало о высоком статусе гостиницы.
На следующий день в назначенный час карета путешественниц въехала в монументальные ворота, над которыми красовалась надпись «Отель Матиньон», и остановилась в просторном дворе, словно обрамленном великолепными зданиями. По двору то и дело сновала бесчисленная челядь в ливреях и седых париках.
В восхищении от убранства богатого дома с роскошной обстановкой, высокими зеркалами в позолоченных резных рамах, редкой фарфоровой посуды и мягких, как трава, ковров, Элизабет, оробев, покрепче ухватилась за материнскую руку, следуя за лакеем, освещавшим им путь канделябром, вверх по величественной лестнице из белого мрамора.
Не успели посетительницы расположиться в изящной гостиной на втором этаже, как перед ними распахнулись двери кабинета, и Лаура вновь увидела человека с кладбища Святой Магдалины…
Она уже знала, что за это время он стал князем Беневентским, вице-главным выборщиком и членом Государственного совета и Сената и уже давно не был министром внешних сношений, поскольку эта должность не соответствовала рангу главного выборщика. Но она не ведала одного — да и откуда ей было знать? — что между ним и императором уже пробежал холодок и что его лишили звания великого камергера.
Несмотря на весь этот шквал титулов и званий, она нашла, что он нисколько не изменился. Одетый в черный бархат, на котором сверкал белизной широкий, словно подпиравший подбородок галстук, с сиявшим россыпью бриллиантов на груди иностранным орденом, он восседал за большим столом, на котором стояла ваза с красными розами, и что-то писал гусиным пером. Как только они вошли, он сразу же отбросил перо, отдавая должное их реверансам, в которых также не было ничего провинциального. Даже сама Лаура подивилась быстроте, с которой ее дочь усвоила этот требующий большой утонченности и грации ритуал.
Поднявшись, Талейран направился им навстречу, и послышался его неспешный, отреченный голос:
— Счастлив вновь видеть вас, мадам де Лодрен, и констатировать, что вы остались прежней. Хорошо ли доехали?
— Прекрасно, монсеньор.
— А это ваша дочь? Разрешите взглянуть на вас, мадемуазель…
Взяв за руку покрасневшую от смущения Элизабет, он помог ей подняться и, держа на расстоянии вытянутой руки, вперил в нее жесткий взгляд своих голубых глаз. А потом похвалил:
— Поздравляю вас, мадам. Совершеннейшая девушка. Просто восхитительная. Она помолвлена?
— Ей исполнилось всего четырнадцать лет, монсеньор.
— И верно же, бог мой! Что у меня с головой? Что ж, милое дитя, хотелось бы лично побеседовать с вашей матушкой, а? Так вот…
Он пошел к небольшой двери, скрылся за ней, но тут же и вернулся вместе с очень хорошо одетым молодым человеком с прекрасными манерами. Это был его ближайший помощник.
— Дорогой Лабенардьер, это мадам де Лодрен с дочерью, они приехали к нам из Сен-Мало. Не угодно ли проводить это прелестное дитя к княгине на чай? Мне необходимо переговорить с ее матушкой…
Поклонившись дамам, молодой человек улыбнулся Элизабет и предложил ей руку, которую она тут же с очаровательной непосредственностью и приняла. Талейран поглядел им вслед.
— И вправду поразительно! А еще говорят, что кровь не обязывает! Даже если бы ее воспитывали в Версале, она и то не могла бы приобрести лучшие манеры. А?
— И тем не менее я растила ее в простоте.
— Без сомнения, без сомнения, однако в ней говорит происхождение. Надо будет вам попривередничать, подбирая ей жениха. Важно также, чтобы это был кто-то… проживающий вдали от Парижа.
— Если бы это зависело только от меня, она бы вообще никогда не покинула Бретань.

— Благодарю. От вас, без сомнения, тоже не укрылось сходство. Пока еще не совсем очевидное, но с годами оно может стать ярко выраженным. И, главное, посадка головы, походка… неповторимы! Но вернемся к причине вашего приезда. Вы были верны некогда данному мне слову. Со своей стороны я хотел бы способствовать тому, чтобы вы смогли сдержать и то слово, которое когда-то давно дали некоей молодой особе. Это было невозможно, пока я занимал пост министра внешних сношений, поскольку был обязан во всем отчитываться перед императором, не говоря уже о слишком хорошо организованной полиции герцога Отрантского

l:href="#_edn91">[91]
. Теперь же я относительно свободен, но хочу еще большей свободы. Поэтому и пригласил вас сюда. Вы обещали одной даме сделать все возможное, чтобы она могла снова увидеть свою дочь. Я помогу вам в этом, но знайте, что она сможет только лишь увидеть ребенка, но ни в коем случае не говорить с ним…
— Только увидеть? А я думала, что должна буду отдать ей дочь…
— И эта мысль разбивала вам сердце, но вы все-таки приехали! Не сочтите, что я поступаю жестоко, назвав эти условия. Вышеназванное лицо живет в глубокой тайне. И это для ее же блага, ведь, несмотря на покровительство местных князей, ей не прожить и трех дней, появись она на людях открыто! Всего несколько человек знают о том, что она еще жива. Вы сами после этой короткой встречи тоже должны забыть о нашем разговоре…
— Но… почему?
Глубокий голос приглушенно проговорил:
— Ведь вам известно, как поступил Бонапарт с последним из рода Бурбонов, который был способен бросить тень на его правление?

— Вы говорите о несчастном герцоге Энгиенском?

l:href="#_edn92">[92]
Нет прощения такому преступлению!
— Мой замечательный друг Фуше сказал бы вам, что это не просто преступление. Это грандиозная политическая ошибка. Но герцогу было известно слишком многое о тех, кто гораздо более опасен для нынешнего режима, нежели эта бедная женщина. Он один знал правду. Ни его отец, ни дед не владели таким количеством информации. По этой причине он и потерял жизнь, поскольку тем, другим, было хорошо известно, что невозможно заставить его выдать тайну. После его похищения принцесса Шарлотта де Роган-Рошфор, с которой он тайно обвенчался, во исполнение его воли на случай несчастья срочно оповестила графа Вавеля де Версэ, находившегося в то время со своей спутницей в Вюртемберге…
В мгновение ока перед мысленным взором Лауры возник образ голландского дипломата, появившегося в Хейдеге той ночью… Он был так красив и так благороден…
— Он все еще с ней? — очень тихо спросила она.
— Он посвятил ей жизнь, а этот человек не из тех, кто меняет свои решения. Принцесса боялась, что ее тоже похитят и заставят говорить. В некоторых местах до сих пор применяются пытки… Вавель это знал и немедленно ее увез.
— Куда?
— Я и сам не сразу узнал: сначала они поездили по свету, пока не остановились там, где находятся сейчас. Однако теперь, когда Наполеон женился на эрцгерцогине и она ждет ребенка, им уже нечего бояться, но…
Государственный деятель помедлил мгновение, словно не решаясь продолжать свой рассказ, а потом, уверенный, что он мог положиться на ту, что так испытующе на него смотрела, продолжил:
— Правление Наполеона долго не продлится, я полностью в этом уверен. После него на трон взойдет Людовик XVIII, и именно поэтому вы должны забыть то место, куда я вас отправляю, потому что в этом случае ей как никогда будет угрожать опасность… и как никогда я должен буду следить за ней издалека. Это так же важно для нее, как и для меня.
Последнюю фразу Талейран произнес как будто сам себе, но Лауре удалось уловить ее смысл. Если вернется король, бывшему отенскому епископу, бывшему революционеру, бывшему… — ведь сейчас так оно и было — слуге Наполеона потребуются серьезные гарантии, что его не отправят под суд. В этом случае мадам могла бы стать оружием, которым трудно пренебречь… Для Лауры стало совершенно ясно: сейчас не время торговаться.
— Я все забуду! — пообещала она. — И мои люди забудут тоже…
Он улыбнулся ей, и она обнаружила, что его улыбка может быть даже приятной.
— От вас я иного и не ожидал. Я полагаю, вы раньше никогда не бывали в Германии?
— Нет. Я не путешествовала дальше Швейцарии. Кивнув, он вытащил из ящика стола сафьяновый портфель без гербов и протянул его своей гостье:
— Здесь вы найдете все, что может вам понадобиться: карту и указания, которые нужно будет выучить наизусть и затем сжечь. Никоим образом они не должны попасться на глаза кому-либо, кроме вас. Знайте также, что указания эти обсуждению не подлежат, и не может быть и речи о том, чтобы ослушаться… даже если у вас возникнет такое желание. А желание будет сильным. Даете ли вы мне вновь свое слово?
— У меня нет никаких причин отказать вам в этом.
Тяжелые веки вмиг приподнялись, и на Лауру устремился взгляд сапфировых глаз, только на этот раз он не пронзал стальными искрами, а был довольно мягок:

— Вам придется совершить дальнее путешествие, впрочем, в наилучших условиях, поскольку мы снабдим вас прекрасными паспортами, открывающими доступ к великой герцогине фон Сакс-Менинген, сестре Луизы Прусской

l:href="#_edn93">[93]
, которая ни в коей мере не является другом императора, зато находится в хороших отношениях с моей племянницей, графиней Перигорской, урожденной принцессой Курляндской. Знайте также, что паспорта эти единовременны и, возвратившись во Францию, вы должны их мне вернуть. И, наконец, запомните: вам не следует ни приближаться к той особе, ни заговаривать с ней…
— А если она сама заговорит со мной?
— Придется вам ответить, — вздохнул Талейран, — но хочется надеяться, что ей не дадут совершить подобной оплошности. Теперь вам известно все. Только
миг… у вас будет только миг… но вы еще можете отказаться и вернуть мне этот портфель.
— О нет, монсеньор, — возразила Лаура, вставая и прижимая к сердцу драгоценный сафьян. — Я так давно мечтаю об этой встрече. Но только мне хотелось бы, чтобы она не была такой короткой!
— Что именно вы имеете в виду?
— К чему держать ее вдали от родной страны? На землях Бретани кончается западный мир. Дальше — только безбрежный океан и густые леса. У меня в Броселианде есть заново отстроенный дом. Она жила бы там так же уединенно, как и в монастыре.
— Это невозможно! Ваша Бретань — еще и земля бунтовщиков, там сосредоточены целые полчища роялистов! Я не пойду на это! Ее пребывание в Бретани может обернуться гражданской войной и лишить меня головы. Кроме того, ваш прожект не учитывает присутствия в ее жизни того, кто сейчас заботится о ней… с такой нежной преданностью! Так что, мадам, даже не мечтайте! Или немедленно верните это!
Он уже протянул руку к портфелю, но Лаура покрепче прижала его к себе:
— Нет, монсеньор! Я принимаю все ваши условия! И бесконечно благодарна вам…
Согласившись на все требования князя Беневетского, Лаура не подумала об одном: о самой Элизабет. Как только они тронулись в обратный путь, она буквально обрушила на мать целый шквал вопросов: что это за княжеский дом, кто этот важный господин, кто же та красивая, хоть и чуть-чуть полноватая дама, которая так ласково встретила ее и задарила сладостями, задавая какие-то несусветные вопросы? И зачем они туда ходили? И что это за зеленый портфель? И куда они
теперь поедут? И когда возвратятся обратно в Сен-Мало? Так что Лаура, поначалу усердно отвечавшая дочери, стараясь при этом не сказать лишнего, в конце концов попросила, чтобы Элизабет помолчала, и объявила, что едут они в Германию, чтобы увидеться там с одним человеком. Но если Элизабет будет и дальше вести бессмысленные расспросы, то ее с реннской почтовой каретой отошлют обратно в Сен-Мало, и дальше Лаура поедет одна. Что и произвело желаемый эффект: смущенная девочка пообещала в будущем вести себя прилично. На самом деле ей ужасно хотелось посмотреть дальние страны!
На следующий день, стараниями имперской почты, разжившейся лучшими лошадьми и ставшей по праву лучшей в Европе, Лаура с дочерью выехали из Парижа по так хорошо знакомой ей дороге: через Шалон, Сент-Менегульд, Вальми, где она не без трепета снова увидела мельницу, — в Метц, Саарбрюкен и Франкфурт: там в те времена правил герцог Дальберг — друг Талейрана, утвержденный на это место Наполеоном. А затем — прямо в Сакс-Менингенское княжество и в один из его главных городов под названием Хильденбургхаузен. Там они остановились в отеле «Англетер» в ожидании приезда Филиппа Шарра.

Несмотря на плохое состояние большей части дорог, дальнее, за двести лье, путешествие прошло как нельзя лучше. На редкость теплая и живописная осень радовала глаз золотистыми, пунцовыми и коричневыми тонами, а надо всем этим буйством красок вверх, к пастельно-голубому небу с нежным серовато-розовым отливом, тянули свои острые верхушки темно-зеленые ели. Паспорта, выправленные Талейраном, повсюду давали им «зеленую дорогу» — как во Франции, так и на территории сообщества германских государств, именуемых Рейнской конфедерацией

l:href="#_edn94">[94]
. В результате, после шестнадцати дней пути, Жуан в сумерках направил лошадей в ворота гостиницы, расположенной на углу базарной площади. Это был красивый дом с окнами, украшенными барельефами в виде гирлянд, содержащийся в образцовом порядке и совершенно естественно вписывающийся в архитектурный ансамбль этого маленького городка в Тюрингии, чья жизнь вращалась вокруг герцогской резиденции, представлявшей собой роскошное здание в стиле любимого всей Европой XVIII века Версаля с его чудесными садами.
Элегантный вид берлины, заметный даже сквозь слой дорожной пыли, вызвал интерес показавшейся на пороге дородной пышной женщины лет сорока, оказавшейся хозяйкой отеля, фрау Маркарт. С превеликой любезностью она заявила, что «вся к услугам этих дам», и проводила их на второй этаж в красивые апартаменты из двух спален и маленькой гостиной, куда две горничные вскоре принесли их багаж, а третья объявила, что горячая вода будет подана через пару минут. Комнаты были просторные, светлые и хорошо обставленные, мебель хоть и в несколько тяжеловатом стиле, но удобная, и путешественницы начали с удовольствием устраиваться на ночлег: пусть и в наилучших условиях, но долгий переезд в карете был, как всегда, довольно утомителен.
Перед тем как ретироваться, фрау Маркарт отвела в сторону Лауру. Осведомившись для виду, подходят ли ей комнаты, она заговорщически улыбнулась и шепнула:
— Я выделила вам их комнаты. Думаю, вы будете довольны…
— Чьи комнаты?
— Графа с графиней. Мадам может от меня не таиться. Приходил сенатор господин Андрае, отрекомендовал мадам и наказывал следить, чтобы никто мадам не беспокоил. Так что я знаю, что мадам здесь ради них. Я так жалела, когда они от меня съехали из-за слуги: взялся подсматривать в угловое окно справа! Граф тогда так разгневался!
— А куда они поехали?
— В загородный дом советника Радефельда. Из-за окружавшей графиню тайны жена советника сначала не хотела сдавать им помещение, но ее вызвали в резиденцию, и ее светлость великая герцогиня сама выразила ей свою волю. Так что они там и поселились…
— Они и сейчас там?
— Нет. Пожили года три и съехали два месяца назад. Граф был недоволен, что приходилось уживаться со стариком. Он хоть и глух, а мог проявить нескромность. А тут как раз помер последний барон Гесберг и завещал свой замок герцогу. Ее светлость и предложила пожить там графу, там они и поселились.
— А это далеко отсюда?
— Эйсхаузен? Да и двух лье не будет. Ох ты, боже мой! Побегу распоряжусь насчет ужина. Юная мадемуазель выглядит такой усталой!
И правда, Элизабет спала на ходу, утомленная путешествием, которое, казалось, никогда не закончится. Но тем не менее она отдала должное местной ветчине с огурцом и сосискам с картофелем и поданному на десерт рулету с вареньем. Все это она запивала водой, тогда как ее матери и Жуану принесли великолепное местное вино Палатината. Поужинав, девочка пошла спать, предварительно осведомившись, поедут ли они завтра утром дальше.
— Нет, — ответила ей мать. — Мы приехали…
— Сюда? А что нам тут делать?
— Нам нужно нанести визит. Не спрашивай больше ни о чем, я ведь уже тебя просила не задавать вопросов…
— Как будет угодно. Спокойной ночи, матушка…
— Спокойной ночи!
Оставшись одни, Лаура и Жуан долго молчали. Жуан с разрешения Лауры разжег трубку и спокойно курил, разглядывая носки своих сапог.
— О чем вы думаете? — спросила наконец Лаура.
— Ни о чем особенном. Как вы только что заметили, мы приехали, и теперь остается только ждать.
— Надеюсь, ожидание не будет слишком долгим! Завтра отвезете меня в резиденцию передать великой герцогине письмо.
— Вы же понимаете, что это всего лишь предлог. Вот и нечего спешить. К тому же ее вообще нет в городе.
— Откуда вам знать?
— Только что фрау Маркарт сказала, что великий герцог Фредерик и великая герцогиня Шарлотта сейчас в Мейнингене… там, куда нам нельзя ехать.
— Ну что ж, остается только надеяться, что Филипп Шарр не заставит себя долго ждать.
— Нет смысла беспокоиться. Мы следуем точно по графику, намеченному в Париже. Там сказано, что он приедет между 7 и 15 ноября, а сегодня только восьмой день месяца…
Несмотря на усталость, или, вернее, из-за этой усталости, и к тому же разволновавшись из-за мысли о том, что в этой самой комнате останавливалась Мария-Терезия, Лаура никак не могла заснуть этой ночью и провалилась в сон лишь на заре, но вскоре ее внезапно разбудили доносившиеся с улицы крики. Начинался базарный день, и под окнами на площади собирались шумные торговцы, приехавшие из окрестных деревень. Для них базар был чем-то вроде праздника, хорошим поводом встретиться на площади у фонтана и посидеть в трактирах, где в этот день пиво лилось рекой.
Элизабет же была свежа как роза, и, глядя, как она, сверкая белоснежными зубами, с блестящими от удовольствия глазами, уписывает завтрак, Лаура снова возвратилась мыслями к тому, что так томило ее всю ночь: если она правильно поняла Талейрана, Марии-Терезии будет позволено лишь на мгновение увидеть дочь, потерянную десять лет назад. Не оборачивалось ли это доброе дело очередной жестокостью? Если вообразить себе всю хитроумную механику, которую задумал бывший министр при посредстве своей племянницы (ни много ни мало — немецкой принцессы), то невольно возникал вопрос: а стоила ли игра свеч? Лаура уже давно не верила в бескорыстие политических деятелей. Судя по всему, выскочка Наполеон разонравился старорежимному вельможе, и, разуверившись в своей «восходящей звезде», тот, возможно, вознамерился разыграть карту Бурбонов. Вызвав Лауру, будто бы для того, чтобы сдержать свое слово, не желал ли он попросту удостовериться, что женщину, вверенную заботам голландца, не подменили, а раз так, не лучше ли дать ей лишний раз почувствовать, как она ему обязана?
Пролетело утро, а долгожданный посланец так и не появился. После полудня Элизабет в компании с Жуаном отправились осматривать город — такой симпатичный, с россыпью домиков, как будто украшенных разноцветными выступающими балками и островерхими коньками крыш, толпящихся вокруг изумрудно-зеленой ратуши с башней на боку. А Лаура решила поболтать с фрау Маркарт: та пришла в восторг от возможности посудачить, отвела ее в маленькую приватную гостиную и угостила там кофе, впрочем, весьма отменным.
— Вы хотели, чтобы я рассказала вам о «таинственных»? — осведомилась она, раскладывая сладости на блюде.
— Ах, вот как вы их тут называете?
— Другого имени мы не знаем, ведь господин граф никому не показывал их паспорта. Просто велел называть его «господин граф». Но над ними простерлась рука ее светлости, и поэтому мы не имеем права задавать вопросы.
— А когда они сюда приехали?
— Этого я никогда не забуду. В полночь 7 февраля 1807 года. Сенатор Андрае отдал странный, но категорический приказ: приезжие не должны ни с кем встречаться, даже со мной! Они сами пройдут в свои апартаменты. И им не понадобятся ничьи услуги, поскольку с ними будет их человек, который и займется всем необходимым. Надо было удалить из дома всех работников.
— Какие строгие приказы!
— И не говорите! Так что в назначенные день и час я была в гостинице одна. Оставила открытой парадную дверь и зажгла фонари. Ровно в полночь во двор въехала берлина, еще краше вашей, мадам, запряженная четверкой великолепных вороных. Кучер в роскошной зеленой ливрее с галунами соскочил и побежал открывать дверцу. Сначала вышел какой-то дворянин лет сорока, очень красивый и элегантный, он огляделся вокруг и вновь подошел к карете, протягивая руку, сжатую в кулак, молодой женщине в вуали.
— Но откуда вы узнали, что она молода?
— О, мадам, возраст не скроешь даже вуалью: тут и грация в движениях, и тонкий стан, и живость, и легкая поступь, и нежная рука. Наверняка она была очень молода и так красиво одета: в атласный сатин и бархат под цвет своей вуали…
— А лица ее вы не видели?
— Нет. Густая зеленая вуаль ниспадала с широкополой шляпы с тульей, отделанной белым сатином на сборке. Я даже голоса ее не слышала.
— Но как вам вообще удалось что-то увидеть?
— А через щель в ставне в моей комнате, где я погасила свет. Они поднялись к себе, а слуга стал выгружать многочисленную поклажу. Потом все стихло. Зато на следующий день я виделась с самим господином графом, он приходил ко мне переговорить. Действительно, он был красавцем, этот вельможа, и очень обходительным. Но потребовал, чтобы никто к ним в комнаты не входил, потому что даме не должны мешать отдыхать. Их человек так сам всем и занимался: убирал, носил еду, не забывал даже о молоке для кошек. Каждый день дама спускалась вниз и отправлялась на короткую прогулку в карете. Она всегда была одета как картинка, но всякий раз в своей зеленой вуали. Ее голоса я так ни разу и не слышала. Но зато уж наговорилась с их человеком: это был швейцарец по имени Филипп Шарр. Мы с ним даже подружились. Он предан им душой и телом.
— Но кому же он так предан, если у них и имени-то нет? Что говорят в городе? Ведь они, должно быть, вызывают любопытство?
— И еще какое любопытство, но… приказ великой герцогини точен и строг: оставить их в покое, не пытаться нарушить их инкогнито! И все же бальи набрался смелости и сходил во дворец в надежде хоть что-то разузнать. Но ему удалось выяснить только то, что они оба высокого происхождения, особенно дама, а он посвятил жизнь ей и делу Бурбонов…
— А письма им ни разу не приходили?
— Приходили. Всегда на имя Филиппа Шарра. И еще полно газет. Кажется, граф много читает…
— А она?
— Не знаю, чем она занималась целыми днями. Я видела только, как она совершала прогулки в карете. Но, кажется, они живут в большом ладу… И даже еще лучше…
— Вы имеете в виду, в любви?
— Почему бы и нет? Если бы вы видели, как он помогает ей спускаться по лестнице. Чувствуется, что все его заботы — только о ней. От этого человека исходит… какое-то удивительное тепло, а молодая дама словно нежится в этом тепле, как котенок у огня. О, это удивительная пара, но, возможно, мадам известно гораздо больше, чем мне?
Очевидно, фрау Маркарт ожидала встречных откровений, но Лаура сочла, что лучше бы им на этом и остановиться. Тем не менее, не желая обидеть эту славную женщину, она подарила ее одну из своих улыбок, за которые ей все можно было простить:
— Не уверена, что знаю больше вашего. Видите ли, в жизни порой получаешь приказы из таких высоких инстанций, что самое лучшее — просто подчиниться, не вникая в их смысл…
Но хозяйка гостиницы была неглупа. Ее глаза сразу же округлились:
— Так высоко? Надо ли полагать, что здешние люди не ошибаются и наша «графиня Тьмы» вовсе не обычная эмигрантка, каких много?
Прозвище задело Лауру:
— Неужели вы так ее нарекли?
Фрау Маркарт наградила ее широкой улыбкой:
— Это имя выдумал один юноша из нашего города, он поэт. На нашем языке это произносится как «dunkelgräfin». Но по-французски оно звучит гораздо интереснее! И так ей подходит!
Вернувшись к себе, Лаура задумалась над этими словами. Да, прозвище, конечно, намекало на густую завесу тайны, которой была окутана принцесса, но не имело ничего общего с ее светлой личностью. Нет, совершенно не подходило оно матери остроумной, блестящей Элизабет, но притягательная сила слова была такова, что это прозвище должно было закрепиться за ней навсегда.


Тем же вечером приехал Филипп Шарр. Было уже больше десяти, и девушка пошла спать. Чтобы он мог без помех переговорить с Лаурой, фрау Маркарт отперла для них комнату, соседнюю с их апартаментами. Окна этой комнаты выходили на внешнюю стену здания, что позволяло полностью избежать риска появления чужих глаз и ушей. В гостинице в этот период было вообще мало постояльцев, а на этаже, предназначенном для французов, и вовсе никого. Им подали кофе, шнапс, ветчину, булочки, масло и сладости — все необходимое для того, чтобы подкрепиться человеку, проскакавшему два лье под зарядившим с самых сумерек проливным дождем и собиравшемуся проделать тот же путь в обратном направлении.
Прошедшие десять лет нисколько не изменили верного швейцарца, разве что он стал теперь еще суше, еще суровее и сдержанней. Этому человеку нечасто приходилось отдыхать, ведь на своих широких плечах он нес всю внешнюю охрану тайны, выполняя долг, который возложил на себя много лет назад. Непосредственная защита была на голландце, но все, что окружало их извне, находилось в ведении Филиппа Шарра. И тем не менее он нашел теплые слова, радуясь встрече с Лаурой и Жуаном.
— Несмотря на все условия, — с чувством сказал он, — ваш приезд — это какое-то чудо. Ни за что бы не поверил, что такое возможно…
— А… ей сообщили?
— Да. Вы просто не представляете себе, как она радуется возможности увидеть вас обеих. Она так часто думала о вас!
— Известно ли ей, что нам не велено с ней разговаривать?
— Известно. Не скажу, что она от этого в восторге, но главное для нее — повидать Элизабет. Похожа ли на нее девочка?
— О да, и, думаю, не оскорблю ее, сказав, что она будет не хуже матери. Перед отъездом из Сен-Мало я заказала одному замечательному художнику ее портрет в миниатюре и вот, привезла его с собой. Не возьметесь ли передать ей его, поскольку у меня не будет возможности сделать это самой?
Шарр вгляделся в черты сияющей юной девушки на портрете в рамке из слоновой кости.
— Хотя это произведение местного художника, — пояснила Лаура, — но, думается мне, сам знаменитый Изабей, придворный миниатюрист, не написал бы ее лучше…
Со слезами на глазах швейцарец положил портрет обратно в коробочку и спрятал в карман.
— Спасибо вам от нее! Благодаря портрету счастье, которого она так ждет завтра, продлится и впредь…
Лаура умолкла, предоставив ему возможность подкрепиться, но потом, когда он перешел к десерту и спросил разрешения раскурить трубку, вновь начала беседу:
— Имеете ли вы право рассказать мне, что с вами происходило после отъезда из Хейдега?
— Почему бы и нет? Я не имею права выдавать место, где она находится сейчас, но не те пункты, которые она проезжала. Нашим первым убежищем стал замок Одиночества. Не правда ли, подходящее название? Это почти в трех лье от Штутгарта. Красивый замок, построенный в прошлом веке герцогом Шарлем-Эженом Вюртембергским, он расположен посередине горного плато, покрытого лесом, и заканчивается террасой с великолепным видом. Именно его выбрали герцог Энгиенский и принцесса Шарлотта де Роган в качестве укрытия для мадам, и ничто, казалось, не могло помешать ей оставаться там долгие годы. К несчастью, в начале июня в замке по непонятной причине вспыхнул пожар, и, не пожелавший разбираться в этом, граф срочно вывез мадам на запасную квартиру, подготовленную герцогом с принцессой на случай осложнений: они поехали в городок Ингельфинген, столицу крошечного государства, зажатого между Вюртембергом и великим княжеством Баденским. Там в то время правил друг герцога Энгиенского, принц Карл Гогенлоэ, но в его замке мы не остановились…
— Боялись, что он тоже сгорит?— Нет, там толстые средневековые стены. Просто предпочли один из красивейших домов этого городка, расположенного среди виноградников. Он принадлежал старому аптекарю-мизантропу, который жил одиноко, окруженный лишь проверенными слугами, такими же старыми и нелюбезными, как и он сам. Но господин Рамбольд — так звали нашего нового хозяина — был предан своему принцу и не видел ничего предосудительного в том, чтобы приютить таких тихих постояльцев, как мы. Так что 7 июня, как и положено, глубокой ночью, мы обосновались на втором этаже дома Рамбольда. В услужении у него были одни мужчины, но тут он нанял молодую горничную по имени Фредерика. Она была очень мила, работала хорошо и не любопытствовала. А ведь, поди ж ты, все-таки не смогла сдержаться и рассказала отцу, что у графини Вавель де Версэ — в то время они еще носили это имя — полно красивой одежды и белья, какого днем с огнем уже не сыщешь, а на каждой вещи вышиты три французские лилии. Такая вот неосторожность, но это сошло с рук, хотя в том краю еще полно было французского дворянства. И графу там нравилось. Он часами вел научные беседы с господином Рамбольдом в его фармацевтической лаборатории. Место было очаровательное, как будто выпавшее из времени, нам всем там было хорошо. Но тут случилась настоящая катастрофа.
— Опять пожар?
— О нет! Гораздо хуже. Ночью 16 марта 1804 года в окно постучался какой-то всадник. Он привез письмо. Перекинулся парой слов с господином Рамбольдом, передал послание графу, выпил стакан вина и ускакал. Письмо было от принцессы Шарлотты де Роган-Рошфор. Два часа спустя мы уже галопом мчались оттуда, а назавтра страшная весть уже облетела весь Ингельфинген: поправ все международные законы и юридические нормы, Бонапарт приказал похитить герцога Энгиенского из его дома в Эттенхайме. Остальное вам, конечно, известно: герцога притащили в Венсен, где на следующую же ночь расстреляли без суда и следствия в крепостном рву и там же закопали. Таким образом Первый консул объявил войну детям Людовика XVI, ведь ему было отлично известно, что Людовик XVII все еще жив и что, возможно, та, которая называла себя герцогиней Ангулемской, была всего-навсего самозванкой. В те времена у консула был в подчинении особо ловкий министр полиции — Фуше…
— Это ужасная, позорная история! Она всколыхнула сердца всех порядочных людей! — подтвердила Лаура. — Молодого герцога любили, и он совсем не угрожал жизни Бонапарта. Никто так и не понял, зачем надо было замешивать на крови основание трона, на который Наполеон собирался взойти.
— Так уж и никто? — прошептал Шарр, улыбаясь одними глазами.
— Нет, конечно. Я-то поняла, и еще один-два человека. Только герцогу было известно, где скрывается настоящий король. Удивительно лишь, что его убили так скоро. Могли бы, наверное, попытаться заставить его выдать тайну…
— Кому-то, без сомнения, было на руку, чтобы он так ничего и не рассказал. Оттого и эта безобразная спешка, казнь…
— Если бы народ узнал об этой истории, кто бы, интересно, в нее поверил? — задумалась Лаура. — Двое детей короля вынуждены скрываться! Как печально! Но расскажите, куда вы поехали после Ингельфингена?
— О, сначала просто путешествовали. Подумав, что с этой стороны опасность больше не грозит, вернулись на несколько недель в замок Одиночества, но наша собственная таинственность вызывала подозрения. Кроме того, в то время мадам носила бархатную маску, и мы сразу же заметили, что она привлекает внимание. Граф согласился на маску, потому что она жаловалась, что задыхается под вуалью в жару. Но вуаль пришлось вернуть, и мы стали раздумывать, куда бы нам еще податься, а тут как раз через посредство одного голландского банка, где размещены счета графа и который в случае надобности посылает ему деньги, пришло приглашение от русского царя прибыть в Вену.
— В Вену? Не безумство ли это? — чуть не закричала Лаура.
— Нет, потому что, как видите, мы еще здесь и живы. Граф предпочел бы съездить туда один, но как оставить мадам? Так что мы поехали втроем и остановились там в гостинице, где графиня, изображая больную, не покидала своей комнаты, а я прислуживал ей, пока сам граф ездил во дворец Шварценберг, где встречался с Александром I.
— И что же ему сказал царь?
— Мне смысл всей беседы не передавали. Граф просто сказал, что русский император дал ему несколько добрых советов и какие-то письма. Потом мы отправились в Голландию, где прожили в одном замке недалеко от Гааги до 1806 года. Но в тот год Наполеон посадил на голландский трон своего брата Луи, и нам пришлось снова тронуться в путь — в Германию.
— А почему не в Англию? Если вы бежали от Наполеона, как и от прочих врагов, то Англия была бы лучшим местом…
— Только не для господина графа, — мягко возразил Шарр. — Там, конечно, есть и друзья, но есть и
враги, причем довольно влиятельные. А если бы в опасности оказался и он, то мадам бы совсем пропала…
— Тогда почему бы не поехать в какую-нибудь далекую страну, за пределы Европы? Она могла бы там жить свободно, без этой вуали, без забот…
— В морях неспокойно, а еще граф не хотел отрываться от источника своих доходов. Кроме того, мадам все-таки предпочитала оставаться в Европе. Ей нужна была страна, где проходила хотя бы одна французская граница. Кстати, не забывайте, что в ее жилах течет и австрийская кровь. И, наконец, те, кто следил за ней издалека все это время, не хотели, чтобы она пересекала океаны. По совету русского императора мы попросили убежища у Луизы Прусской, сестры великой герцогини Шарлотты фон Сакс-Менинген. Обе они дочери герцогини Мекленбург-Стерлицкой, урожденной Гессен-Дармштадтской, и в детстве были лучшими подругами королевы Марии-Антуанетты. Королева так их любила, что, по слухам, даже взяла с собой в тюрьму их миниатюрные портреты. За эту привязанность нам было воздано сторицей: стоило только попросить о помощи, как она немедленно и щедро была нам оказана. Так что вскоре мы двинулись в сторону Хильденбургхаузена.
То, что рассказал дальше Филипп Шарр, Лаура уже слышала от фрау Маркарт, но она ничем не показала своей осведомленности.
— Я надеюсь, — заключил швейцарец, — что этот замок Эйсхаузен станет конечной точкой наших странствий. Графу и мадам тут нравится. Дом просторный, стоит на отшибе, и его легко охранять. Прекрасный сад, за ним ухаживает пожилая пара, им уже за восемьдесят. Им еще собираются подарить дом в деревне, и великая герцогиня сама подобрала новых слуг. У нас сейчас есть даже настоящая кухарка, — заявил он с улыбкой, при виде которой Лаура с удивлением вздернула бровь, — ее зовут Иоханна Вебер, и она так мила…
Тут Лауре опять пришли на память слова Ее Высочества: еще в Тампле мечтала она об уединенном замке с садом, о домашних животных… и любимых людях вокруг…
— А у вас есть животные? — спросила она, и теперь настал черед Шарра удивляться:
— Ну да, две кошки, но они у нас уже давно… Мадам их очень любит и сама кормит.
— А собаки?
— Собак нет. Они бы доставляли неудобство при переездах из города в город. И потом, вы помните, как еще в Хейдеге, когда умер Коко, мадам горько плакала и поклялась, что не будет заводить других собак. Но если мы осядем тут надолго, кто знает, не переменит ли она свое мнение… А сейчас, если позволите, мы позовем Жоэля и договоримся о завтрашней встрече. Время позднее, и мне пора в обратный путь.
— Подождите еще немного! Меня так мучает один вопрос…
— Какой же?
— Мадам… Счастлива ли она?
— Кажется, да… По крайней мере, выглядит счастливой.
— Поймете ли вы меня без прямого вопроса?
Филипп Шарр смешался. Его честные глаза смотрели в сторону, не желая встречаться с пытливым взглядом Лауры.
— Вы хотите сказать… любят ли они друг друга?
— Да.
— Не возьмусь ответить, ведь на этот счет они очень
скрытны. Таятся даже от меня. Он обращается с ней, как с королевой, а она с улыбкой принимает эти вечные почести. Но мне не ведомо, что происходит между ними по ночам, когда они остаются одни. Разве что порой, в ночной тиши, такой привычной в замке, раздается ее плач, но потом очень быстро стихает.
— Как будто кто-то утешает ее?
— Быть может…
— Но почему же все-таки у вас так тихо? Ведь она любила музыку…
— В гостиной есть клавесин. Случается, она играет…
Господи, ну как же трудно разговорить человека подобного склада, особенно если он вознамерился молчать! Лаура решила слегка отклониться от темы:
— А какую жизнь они ведут в этом замке?
— Жизнь знатных вельмож. У них великолепная обстановка и ткани для отделки стен, платья мадам заказывает в Париже по последней моде. Ей присылают еще и духи, разные снадобья для кожи. К столу подают тончайшие блюда, и сам граф большой знаток вин. Те, что приносят почту и газеты, приходят в перчатках, ведь им случается видеть графа, но графиню никогда… но, прошу вас, дайте мне заняться приготовлениями к завтрашней встрече!
— Последнее слово: вам часто случается видеть ее? Без этой вуали?
— Да, частенько…
— Но неужели по ее лицу ничего не заметно? У нее ведь такое выразительное лицо! Малейшее чувство там читалось так ясно…
Видя ее упорство, он слегка улыбнулся:
— Мадам, я могу сказать вам только то, что знаю сам. А о ее чувствах я ничего не знаю. Можно теперь позвать Жуана?
— Зовите!
Лаура оставила мужчин договариваться между собой. Она знала, что они с давних пор симпатизировали друг другу и были бы рады поговорить немного с глазу на глаз. К тому же подробности завтрашней встречи мало ее интересовали. Она поблагодарила Шарра за рассказ и за преданность делу, которое ей так бы хотелось назвать своим, и удалилась к себе в комнату, где в мягком свете ночника спала Элизабет. Но сама она ложиться не стала, а подошла к окну, выглянула и с досадой отметила, что пошел снег. С черного неба неспешно слетали ленивые снежинки. Это был самый первый снег в году, и казалось, он тут же и растает, но Лаура-то знала, что беспокойство ее не напрасно, снег выпадет опять, и дорога будет нелегкой. Она постояла еще, глядя, как легкие хлопья кружатся в воздухе, ложатся на фонтан и спадают на землю, чтобы сразу же растаять без следа. Погруженная в свои мысли, она заметила вдруг, как от крыльца отъехал всадник и, пустив коня в галоп, скрылся в белоснежной ночи. Филипп Шарр возвращался в Эйсхаузен. Тогда она вернулась в гостиную, где Жуан, сидя у камина, докуривал трубку. Он повернул к ней голову и улыбнулся. Улыбка на его устах была такой редкостью, что Лаура помимо воли отметила, без сомнения впервые в жизни, что эта улыбка, так контрастировавшая с жесткими волевыми чертами лица, казалась даже соблазнительной:
— Похоже, вы довольны?
— И верно, доволен. Всегда приятно увидеться с другом, а я очень ценю Шарра.
— Вы видели, что идет снег?
— Видел. Не думаю, что он помешает нашей завтрашней… прогулке, но этот снег напоминает о том, что скоро нужно нам не откладывая трогаться в обратный путь. Дорога домой будет трудной!
— Я знаю. На который час назначена завтрашняя встреча?
— Поедем к трем. Надо будет проехать деревню, замок и остановиться у первой развилки, на лесной дороге. Хорошо бы вам сейчас лечь поспать, а завтра обе одевайтесь потеплее!
Ничего не ответив, Лаура кивнула, пошла к себе и легла. Но сон не шел к ней. Эта ночь казалась ей бдением перед боем, хотя никакое сражение не намечалось, разве что схватка с чувствами, слезами, сожалениями. Шарр сказал, что Мария-Терезия радовалась, что увидит дочь, но что будет с нею, когда минует миг встречи и придется возвращаться в этот замок, который, по сути, был лишь золотой клеткой, тюрьмой, хоть бы и с одним-единственным стражем, пусть даже и любимым. На часах ратуши пробило три, когда Лаура, устав от своих мыслей, наконец уснула.
Они выехали из отеля «Англетер» около часа пополудни. Снег перестал, от него не осталось и следа, зато подморозило. Лаура по-зимнему закутала дочку: та надела теплое платье, меховые ботики, голубую накидку с капюшоном, подбитую и отороченную горностаем, в руках — горностаевая муфта. Сама она оделась почти так же, как всегда, только одежду предпочла серых тонов, а сверху набросила накидку на бобровой подкладке. Никаких шляп, их не наденешь с капюшоном. Зато Лаура тщательно уложила вьющиеся волосы Элизабет. Сама она уже давно заплетала в косы свои пепельные волосы и укладывала венцом вокруг головы: эту прическу можно было легко сделать самой, без помощи горничной.
Всю дорогу сердце ее колотилось, словно она ехала на любовное свидание. А Элизабет сгорала от любопытства, не понимая, к кому они едут. Она все испробовала, от ласки до обиды, чтобы заставить мать открыться ей, но так ничего и не добившись, сейчас попросту дулась. Жуан, само собой, тоже разговорчивостью не отличался. Так что приходилось девушке довольствоваться созерцанием пейзажа: припозднившаяся осенняя пастель опустилась на берега реки и на изящно очерченные холмы и возвышенности, отделявшие огромную равнину на севере Германии от цепи южных гор. Небо в тот день было особенно красиво. Избавившись от снеговых туч, оно светилось голубовато-серым муаром бледного утонченного оттенка. Но Элизабет, уйдя с головой в свои капризы, сочла эту неяркую красоту довольно монотонной.
— Долго еще? — крикнула она в нетерпении Жуану.
— Почти приехали! — сверившись с какой-то бумагой, закричал он в ответ с высоты своего насеста. — Вот и Эйсхаузен!
Мать и дочь вместе приникли к окошку кареты. Жуан придержал лошадей, и они чинно проехали шагом по городку, так похожему на другие, что попадались им на пути, и затем выехали на дорогу, с обеих сторон обсаженную деревьями. Дорога побежала в сторону, и тут Жуан указал хлыстом вперед:
— Там замок!
Действительно, похоже на замок. Во Франции сказали бы, усадьба, но трудно было определить, в каком она стиле: большой прямоугольный кирпичный дом, а крыша чуть загибалась, округляя углы. На каждом из трех этажей по девять окон, в центре возвышалось крыльцо. Перед домом — двор с двумя аллеями каштанов: одна вела к дороге, а другая — к дому священника. В саду за домом виднелись голые ветви деревьев. Наверное, удобный, крепкий дом, но для той, в чьей памяти еще не стерлись красоты Версаля и даже Тюильри, это была просто лачуга. Лаура подумала, что ее принцессе гораздо больше подошел бы новенький с иголочки замок в Комере, который изумительно отражался в пруду Вивианы, замок, словно закутанный в великолепный плащ зачарованных лесов… Но мечты ее прервал капризный голосок Элизабет:
— Почему мы не остановились? Да куда мы едем, наконец?

— Еще чуть-чуть терпения! Мы почти приехали… Дорога нырнула в дубовую и буковую рощу, и через несколько туазов

l:href="#_edn95">[95]
они оказались на развилке, обозначенной столбом с двумя стрелками. Жуан остановился на обочине и поглядел на часы:
— Скоро подъедут. Говорят, граф славится маниакальной точностью. Можете выходить, — добавил он, спрыгнув на землю и открывая дверцу, чтобы на руках ссадить Элизабет. Та запротестовала:
— Да что нам здесь делать! Это и есть ваш визит?
— Ну неужели так трудно помолчать? — устало попеняла ей Лаура. — Ты уже большая и должна научиться вести себя как взрослая девушка в любых обстоятельствах. Мы здесь находимся для очень важного дела!
Элизабет тут же притихла:
— А вы правда не можете мне рассказать?
— Позднее, деточка, обещаю тебе!
— Вот они! — объявил Жуан.
И действительно, прямо им навстречу ехал экипаж: четверка огненных вороных катила великолепную, отливающую лаком коляску с откинутым верхом. На козлах сидел кучер в темно-зеленой ливрее, расшитой золотыми галунами. Сердце Лауры на мгновение остановило свой бег.
— Делай в точности как я! — шепнула она, откидывая капюшоны, свой и дочери.
Экипаж замедлил ход, и те, что стояли на дороге, смогли рассмотреть седоков: величественный господин и, главное, дама, укутанная в изумительные соболя. Одна ее рука в зеленой лайковой перчатке, под цвет скрывавшей лицо густой вуали, придерживала шторку на окне кареты, а вторая утопала в соболиной муфте.
При виде ее Жуан сорвал шляпу и согнулся пополам. Лаура присела до земли в дворцовом реверансе, почти позабытом с давних пор, и дернула за руку Элизабет, чтобы та присела тоже, но девочка, казалось, превратилась в неподвижную статую. Она стояла, выпрямившись, и широко распахнутыми глазами смотрела не отрываясь на проезжавшую даму, а дама все удалялась и удалялась от нее…
И вдруг раздался повелительный окрик:
— Остановите!
Шарр придержал коней, экипаж застыл как вкопанный, и дама в соболях тотчас же выскочила из него и побежала обратно, к трем фигуркам, что замерли в испуге на дороге… Граф соскочил с подножки сразу же следом за ней.
— Мадам! — крикнул он. — Пощадите!
— Нет, это я у вас прошу пощады!
И, в мгновение ока сорвав с головы вуаль, она схватила Элизабет в объятия и, прижимая к груди, зарыдала от счастья:
— Деточка моя!… Деточка!
От волнения она с трудом дышала и больше не могла вымолвить ни слова. Граф тоже застыл и молча глядел на нее. Лаура с удивлением отметила, что его суровое лицо как будто смягчилось, и на нем даже появилась снисходительная улыбка. Они были так трогательны в своем объятии, мать и дочь!
Тут Мария-Терезия чуть отстранила Элизабет, залюбовавшись ею:
— О, как ты прекрасна! В действительности ты намного лучше, чем твой портрет!
А Элизабет и сама ее узнала:
— Моя крестная! Ох, как я счастлива!
И на этот раз она сама бросилась ей на шею, плача и смеясь. Не выпуская девочку из объятий, принцесса протянула руку Лауре:
— Мой друг… бесценный друг, как мне благодарить вас?
Та не смогла сдержаться, чтобы не задать так мучивший ее вопрос:
— Сказав мне — счастливы ли вы? Мария-Терезия лишь улыбнулась. Пусть и в слезах,
лицо ее лучилось, и не только по случаю долгожданной встречи. Ее распустившаяся красота озаряла все вокруг, и Лауре стало понятнее, зачем нужна была ей вуаль. Где бы она ни показалась без этой завесы, она бы немедленно приковала к себе все взгляды, вызвала бы интерес и разнообразные толки. Мать ее тоже была красива, но само это слово в применении к дочери казалось тусклым, пресным. Как трудно было, наверное, прятать этакое сокровище, ведь приходилось ее охранять и от посягательств врагов как принцессу, и от соперников как женщину. Такая редкая женская красота могла бы вызвать войны. Наверное, Елена Троянская была похожа на нее…
Граф, стоявший чуть поодаль и с оружием в руке обозревавший окрестности, подошел и, подобрав вуаль, протянул ее Марии-Терезии:
— Бога ради, мадам! Наденьте это! Кто знает, кто может скрываться за деревьями в лесу…
— Прошу вас! Дайте мне с ними проститься!
Она протянула Жуану руку, и он с неподдельным чувством склонился над ней; поцеловала Лауру, незаметно вложив ей в руку какой-то мешочек, и снова сжала в объятиях свою «крестницу»:
— Ты прекрасна, как ангел, и я горжусь своей до… крестницей. Время от времени думай обо мне и помни, что я бесконечно люблю тебя!
— О! — вскричала Элизабет. — Но почему нужно так скоро расставаться? А можно нам приехать еще?
— Я не знаю, — промолвила Мария-Терезия, погладив ее по щеке. — Быть может… если бог даст!
Привычным движением она набросила зеленую вуаль, но и сквозь тюль было видно, как горят ее огромные глаза.
— Вашу руку, друг мой!
Граф уже подставил локоть. В последний раз взмахнув рукой, «графиня» медленно направилась к экипажу, а Лаура вновь присела в учтивом реверансе. К ее удивлению, на этот раз Элизабет присела точно так же, чем даже сбила ее с толку. Решительно, у ее дочери талантов больше, чем можно было бы предполагать… Но она заметила также, что дочка плачет, и привлекла ее к себе. А тем временем карета уже скрылась в лесу. Они сели в свой экипаж, и Жуан начал разворачиваться, а Элизабет, усевшись, зарыдала в три ручья:
— Да что все это значит? Почему мы не можем остаться подольше у моей крестной? Такая долгая дорога, и все ради каких-то нескольких минут! Какое-то безумие… А мне столько нужно ей рассказать!
— Надо надеяться, что появятся другие возможности…
— А я не верю! И вы сами тоже не верите! Я чувствую, что не верите!
— Дорогая моя, будущее принадлежит господу. Но ты уже достаточно большая, чтобы узнать часть тайны, которая так тебя тревожит и не дает тебе покоя!
— Лишь только часть?
— Да, остальное ты узнаешь позже. Твоя крестная — знатная принцесса, она вынуждена скрываться, чтобы сохранить свою жизнь. Тебе известно, что еще до твоего рождения все мы пережили страшные времена, было много ненависти и жажды мщения. Если ты любишь крестную, то должна молиться, как молюсь я сама, чтобы об этом укрытии никогда не узнали ее враги. Ты должна мне поклясться, что никогда никому не скажешь ни зачем мы сюда ездили, ни о том, кого мы видели здесь!
Серьезный тон матери подействовал на девушку. Она почувствовала, что здесь кроется нечто слишком важное, может быть, даже ужасное, но, во всяком случае, пока еще недоступное для ее понимания. И, сняв перчатки, она отстегнула с шеи золотой крестик, с которым никогда не расставалась, дала его матери и протянула над ним чуть дрожащую руку:
— Клянусь вам, матушка! Я никогда никому об этом не расскажу!
Успокоенная, Лаура поцеловала дочку, а потом развязала мешочек, который передала ей Мария-Терезия. В нем оказался великолепный розовый бриллиант, оправленный в кольцо, и несколько слов, написанных ее рукой: «Для Элизабет, когда ей исполнится двадцать лет, чтобы она никогда не забывала так любящую ее крестную. Бог даст, в этом возрасте она уже будет достаточно сильной, чтобы принять истину…»
— О! — восхитилась девочка. — Какой красивый!
— Это предназначено тебе, когда подрастешь, — сказала Лаура, завязав тесемки мешочка и быстро опустив его в карман.
На время в экипаже повисла тишина: каждая погрузилась в свои думы. Но Элизабет не умела пока еще проводить много времени в раздумьях, и вскоре она зашептала:
— А вы видели, матушка, как красива крестная? Как будто бы в ней… какой-то свет! Она похожа на фею из сказок господина Перро. Когда она опять набросила вуаль, мне показалось, что скрылось солнце…
Лаура лишь ласково улыбнулась ей. Как рассказать, что люди этой страны, где нашла она убежище, называли безымянную, но лучезарную принцессу «графиней Тьмы»?








Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5

Часть II

Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Часть III

Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Эпилог. 1822 год

Ваши комментарии
к роману Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта



как все печально!я так надеялась что жан и лаура вместе останутся!!!!прекрасный роман
Графиня тьмы - Бенцони Жюльеттанаталья
27.12.2011, 12.15





только дочитала, под очень сильным впечатлением... Надеялась очень что они будут вместе.. Концовка обескуражила, как такой деятельный человек как барон ничего не попытался сделать.. не мне судить автора, но книга прекрасная, одна из лучших мною прочитаных полуисторических книг за последние 10 лет, не считая трех мушкетеров))))
Графиня тьмы - Бенцони ЖюльеттаТатьяна
29.07.2013, 18.41





Фу, меня очень разочаровал конец, все бы хорошо, но почему автор не соединил Жана и Лауру.. как я уже говорила,это больше исторический роман чем любовный, а в правдивость этой истории я не верю.. из истории Франции известно и по моему доказано, что юный король Людовик7 погиб в Тампле..
Графиня тьмы - Бенцони ЖюльеттаМилена
15.05.2014, 14.55








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100