Читать онлайн Графиня тьмы, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 12 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.5 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Графиня тьмы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 12
КЛАДБИЩЕ СВЯТОЙ МАГДАЛИНЫ

Мрачное место, освещенное тусклым светом пасмурного октябрьского дня, навевало грустные мысли. Все здесь, казалось, было выдержано в одинаковых тонах: грязно-серо-желтая брусчатка, здания, многие из которых ремонтировались, и особенно огромная трехметровая стена с трухлявой калиткой, отделяющая от внешнего мира заброшенное кладбище Святой Магдалины в Париже. Лаура на самом деле не понимала, почему ей назначили встречу именно здесь, сопровождая ее всяческими многочисленными предосторожностями, но пришедшее вчера в гостиницу письмо было довольно безапелляционно:
«…Оставьте экипаж во дворе дома № 48, где проживает адвокат по имени Оливье Деклозо. Войдите и незаметно выйдите снова через дверь, выходящую в сад. Оттуда вы легко дойдете до кладбища на той же стороне улицы, оно находится всего в нескольких шагах. Будьте в условленном месте ровно в четыре часа и запаситесь заранее букетом роз».
Послание вовсе не было анонимным. Оно было подписано коротко и ясно: «Ш.М. Талейран», и это усугубляло странность происходящего. Не было ничего необыкновенного в том, что бывший министр захотел встретиться с ней, поскольку, судя по всему, он взял на себя обязанность наставлять ее, но почему бы попросту не принять ее у себя в доме? Но задавать вопросы Лауре не было позволено. Ей назначали свидание, и она туда направлялась, вот и все. Наверное, у него на это были какие-то свои причины…
Как и было сказано в записке, кладбищенская калитка была не заперта, а просто притворена и, стоило ее толкнуть, легко поддалась. Лаура вошла, и глазам ее предстала удивительная картина. В полосе земли, вытянувшейся между улицей Анжу и Большой сточной канавой, от кладбища осталось только название. Правда, вдоль стены еще виднелись несколько железных и каменных, изъеденных временем крестов и повсюду в ужасном беспорядке были разбросаны какие-то кочки, густо заросшие уже пожелтевшей осенней сорной травой. Но самым удивительным было то, что по этому пространству бродило несколько человек. Опустив головы, они пристально вглядывались в траву под ногами, словно силились отыскать какой-то знак, который указал бы им, где похоронен дорогой им человек, — так хотелось им возложить на могилку принесенные цветы.
И ведь именно здесь хоронили тех, кого лишала жизни гильотина с площади Революции с 26 августа 1927 года и до 27 марта 1794 года. Среди них были и король Людовик XVI, и королева Мария-Антуанетта.
Лаура стояла в нерешительности на пороге этой братской могилы, сжимая в руках свой букетик роз: кроваво-красное пятно на коричневом бархате длинного, подбитого мехом плаща. Неподалеку от нее беседовали двое мужчин. Увидев ее, один из них направился к молодой женщине: это был очень высокий мужчина, который немного хромал, но спину держал ровно. Казалось, что трость, на которую он опирался, помогала его фигуре стать еще более стройной. Кто еще мог так дерзко держать голову! И какую! Идеальной формы, обрамленная завитыми и напудренными волосами, с бледным, резко и тонко очерченным лицом. Значительность этому лицу придавали волевой подбородок, чувственный рот, изогнутый в презрительной усмешке, высокие выступающие скулы и светлые, сапфирового цвета глаза, полускрытые за густыми ресницами. Внешность его создавала ощущение редкой природной утонченности и вызывала одновременно потрясение и восхищение (особенно женской части общества), несмотря на увечную ногу.
— Я полагаю, вы мадам де Лодрен? — произнес густой чувственный бас, от которого у Лауры побежали мурашки по коже. Ах, как она была восприимчива к подобному тембру голоса, особенно такому соблазнительному… — Не пройдетесь ли со мной?
Он предложил ей руку, и они ступили на едва заметную тропинку, которая, петляя, огибала территорию заброшенного кладбища. Господин заговорил с Лаурой так любезно, как будто они сидели у него в гостиной:
— Хочу поблагодарить вас за то, что пришли в это скорбное место, но тем самым оно обеспечивает нам относительный покой и безопасность. Это кладбище закрыто для публики, но дважды в год, с помощью нескольких золотых монет, можно добиться того, чтобы калитка осталась незапертой. Владелец кладбища, некто Исаак Жако, получает таким образом дополнительную прибыль. Сегодня как раз один из таких дней, 16 октября.
— Это день казни королевы, — прошептала вдруг потрясенная Лаура. — А второй день придется на 21 января?
— У вас великолепная память… Ну вот, — добавил он, указывая на заросший колючим кустарником, едва различимый холмик, — можете положить сюда цветы. Здесь покоится королева… разве что вы предпочтете положить их на могилу короля… Он похоронен у стены.
— Лучше на могилу короля, — проговорила она, не глядя на него. — Хотя разумнее будет разделить букет на две части…
Лаура вынула из букета три розы и опустилась на колени у места, указанного ее спутником. Опустив голову, она читала молитву.
— Вы любили Людовика XVI? — прошептал Талейран, стоя позади нее. — Удивительно…
— Я знаю, многие были очарованы королевой. Но он был так добр…
Больше она не произнесла ни слова, боясь оказаться во власти воспоминаний, о которых тщилась забыть: о своем замужестве в Версале, когда король, почти единственный из всего двора, выказал внимание и любезность девушке не очень знатного бретонского рода, приехавшей из провинции на свадьбу с одним из самых видных придворных, носившим к тому же громкое бретонское имя.
Положив цветы и помолившись, она поднялась с колен и обернулась к Талейрану:
— Не скажете ли мне теперь, месье, с какой целью вы пригласили меня сюда?
Тон был любезным, но твердым, а в глазах Лауры пробежал холодок. Инстинкт подсказывал ей, что этот сорокалетний человек, обладавший бесспорно тонкой интуицией, глубоким умом, внутренней силой, способной возвести его на недосягаемые вершины, именно в силу этих же достоинств вполне мог представлять собой опасность — так под гладким, голубым и невинным покровом воды скрываются глубокие омуты. Он не ответил сразу, а окинул ее довольно бесцеремонным оценивающим взглядом, который смягчил улыбкой.
— Если бы на вашем месте была другая, я бы сказал: с целью встретиться с красивой женщиной, об очаровании которой я давно наслышан…
— Ну так что вы скажете мне? — настаивала она, уже не скрывая нетерпения.
— Что мне нужно было увидеть, что вы собой представляете, а?
Он часто употреблял в своей речи это междометие, чтобы, с одной стороны, сбить собеседника с толку, а с другой — выиграть время на размышление. Но, поскольку Лаура по-прежнему хмурила брови, все-таки объяснил:
— Вам доверена государственная тайна, а значит, вы смертны. И мне кажется, что для смертницы вы держитесь неплохо…
— А должна была бы раскиснуть?
— Вы прожили четыре года взаперти в старом швейцарском замке рядом с несчастной, на чью голову свалилось столько ударов судьбы. Бедное создание, ведь у нее ничего не осталось…
— Позвольте с вами не согласиться! Эта «несчастная» — принцесса, и какими бы эпитетами вы ее ни наградили, они ничего не изменят, и в ее жилах по-прежнему будет течь королевская кровь. Вышло так, что я полюбила это «бедное создание», у которого действительно все отняли. Сначала другие, потом вы сами, вырвав у нее ребенка, благодаря которому она наконец ожила…
— Ах, так вот как представляется вам вся эта история? А я надеялся хоть на каплю благодарности. Если бы не я, ее бы уже давно заперли в венском сумасшедшем доме, в палате для буйных, и, возможно, она бы уже была в смирительной рубашке! Мне представляется, что я принес гораздо больше пользы…
— Это еще надо доказать. Кто такой этот Леонард Ван дер Вальк, которому мне пришлось ее доверить? Внешне он похож на настоящего дворянина, но я по опыту знаю, что внешность бывает обманчива и под благородным ликом может скрываться мерзавец.
— Он во всех отношениях замечательный человек и, кстати, даже как будто не из нашей эпохи… этакий «боевой меч», выкованный на огне страданий. У него в сердце такая рана, что любой другой, не столь сильный духом, подумывал бы о самоубийстве, чтобы освободиться от нечеловеческих мук. А он предпочел и свое имя, и состояние, а ведь он очень богат, принести в жертву борьбе за спасение несчастных. Добавлю, что он был знаком с королевским семейством еще до революции, а потом, переодетый, сумел увидеться с Ее Высочеством в Тампле. Так что, по моему мнению, лучшего претендента для защиты дамы, на долю которой выпало такое количество бед, и не найти. И перестаньте тревожиться из-за своей принцессы: она в самых лучших руках. Лучше расскажите мне о девочке! Она с вами?
— Она со мной, и если бы я не мучилась угрызениями совести из-за того, что она не может видеть свою мать, то могла бы сказать, что счастлива видеть ее подле себя. Но я все-таки не понимаю: зачем нужно было их разлучать?
— Потому что, будь они вместе, их бы довольно быстро нашли и, скорее всего, убили. Вы, полагаю, повезете ребенка в Бретань?
— Да, и хотела бы взять с собой и мадам… Он нетерпеливо отмахнулся:
— Не заставляйте меня сомневаться в вашем уме! Ведь я только что объяснил вам, почему это невозможно. Самое лучшее, если между ними будет пролегать пол-Европы…
— Сейчас да, соглашусь, что это разумно, ну а в будущем? Через… Ну, не знаю, через несколько месяцев… или лет… Я обещала ей, что она будет вместе со своим ребенком!
— Легкомысленное обещание, мадам! Дайте мне слово: не пытайтесь, пожалуйста, способствовать этому воссоединению, предварительно меня не уведомив! К тому же совершенно непонятно, как это возможно сделать: даже я сам не знаю, куда Ван дер Вальк увез… Софию Ботта!
— О, только не это имя! Она его терпеть не могла…
— Неважно. В мире появилась герцогиня Ангулемская, и только ее и должен видеть народ! Но даже если мне станет известно, где находится резиденция, в которой расположились «граф Вавель де Версэ» с его подопечной, то вам я все равно ничего не расскажу. А теперь дайте мне слово!
Это было сказано таким жестким тоном, что Лаура даже вздрогнула. В тоне слышалась не просьба, а приказ, и она тут же взбунтовалась:
— По каком праву вы требуете, чтобы я дала вам слово? Ведь вы же требуете, не правда ли? И именно за этим вы вызвали меня сюда, хотя было бы значительно проще встретиться в другом месте. Вы хотите, чтобы я чувствовала себя связанной по рукам и ногам, дав клятву на могиле моих королей!

— Возможно… и, кстати, здесь покоятся не только они. Еще и Шарлотта Корде

l:href="#_edn83">[83]
, Дюбарри
l:href="#_edn84">[84]
, жирондисты, швейцарцы, расстрелянные в Тюильри… Но вы правы: мне нужна была некая торжественность, официальность, чтобы почувствовать, что я в ладу с самим собой. Настали трудные времена. Директории скоро конец. Восходит новая звезда, которая изменит традиционный ход истории и заставит забыть о королях… Я хочу следовать за этой звездой, не опасаясь, что всплывут секреты, таящиеся в чьих-то головах. А тот секрет, которым владеем мы с вами, один из самых страшных, а?
— Так зачем в таком случае вы вмешались в это дело? Зачем вы приняли эстафету от Бенезеша? Он, по крайней мере, действовал из сочувствия и верности идеалам. А вы ведь даже не роялист!
— Нет, и никогда им не был. Я хочу стать государственным деятелем, а у государства никогда не было убеждений. Государству нужно уметь манипулировать большими и малыми секретами, чтобы сохранять власть над людьми, мужчинами и… женщинами. Но и я не чужд, как вы изволили выразиться, сочувствия: такие чудовищные страдания, несчастья не могут оставить меня равнодушным. Именно по этой причине я все и устроил, желая спасти Марию-Терезию от сумасшедшего дома и от кинжала убийц. Но не требуйте от меня большего! — поспешил он добавить, видя, что Лаура уже открыла рот для новой, как было очевидно, обличительной речи. — Там, где я намереваюсь быть, мне понадобятся свободные руки и голова. Так как насчет вашего слова?
— Что же будет, если я его не дам?
Тяжелые веки Талейрана приподнялись, и в лицо Лауре впился холодный, как стальной клинок, взгляд.
— Вы превратите ее в угрозу, а значит, во врага и сами станете врагом, а в наше время плодить врагов неразумно…
В его тоне звучала неприкрытое предостережение. Было бы верхом легкомыслия оставить его без внимания.
— Но что же мне делать? Я дала Марии-Терезии клятву сделать все возможное, чтобы они с дочерью воссоединились, а вы требуете от меня противоположного! А ведь вы сами были священником!
— Я был епископом. Это далеко не одно и то же. Мы с богом приветствуем друг друга, но не ходим друг к другу в гости. Тем не менее напомню, что, попросив вашего слова не предпринимать попыток увидеться с мадам, я добавил: «предварительно меня не уведомив». Это оставляет некоторые шансы, и, может статься, я сам дам вам такое разрешение однажды…
— Серьезно?
— Серьезно! Даю слово… чести!
— В таком случае даю вам слово и я! В ближайшее время я увезу малышку в Сен-Мало и буду выдавать ее за свою дочь. Как хочется, чтобы из такого количества несчастий получилась бы наконец хоть капелька счастья…
— Искренне вам того желаю, но… достаточно ли у вас средств, чтобы содержать ребенка?
Лаура подумала, что теперь самое время позаботиться о деньгах.
— Могу ли я рассчитывать на вашу помощь, если этих средств не хватит?
— Мою помощь? Я беден, как Иов! — воскликнул Талейран в таком ужасе, что Лауре с трудом удалось сдержать смех. — Прошли те времена, когда в моем распоряжении был роскошный особняк Галифе и всевозможные фонды: сегодня я уже не министр. Признаюсь, вопрос о вашем будущем как-то ускользнул от моего внимания, а? Бенезеш удовлетворял все ваши нужды, да и те, кто принимал вас в Швейцарии, тоже оказались на высоте, не так ли?
— Именно так! Никогда еще я не встречала таких благородных людей!
— Не сомневаюсь. У вас в Сен-Мало ведь осталось кое-какое имущество? Хотя революция пробила значительные бреши в бретонских состояниях. В других, впрочем, тоже…
— Мой замок в Комере сгорел, вилла в Сен-Серване разграблена, но благодаря одной моей дорогой подруге судоходная компания Лодрен держится пока на плаву. По крайней мере, я очень на это надеюсь, хотя вот уже четыре года у меня от них не было никаких вестей. Но даже если предположить, что и судоходство уже не приносит прибыли (что маловероятно), все равно у меня еще есть счет в парижском банке. И средств на нем, я думаю, достаточно, чтобы Элизабет ни в чем не нуждалась.
— Ее зовут Элизабет?
— Как и ее тетушку, которую так горько оплакивала мадам… Я уверена, что она и сейчас по ней грустит. Раны в ее сердце так и не зажили, а вы заставляете его терпеть новую муку…
Талейран не собирался вновь обращаться к этой теме. Он покрутил головой, словно проверял воздух на свежесть, потом постучал концом трости по ботинку на больной ноге, как будто сбивая с него комья земли, прокашлялся и, приподняв плечи, обтянутые сюртуком из великолепного английского сукна, заявил:
— Кажется, похолодало, и раз уж мы обо всем договорились, будет лучше, если я верну вам свободу передвижений. Мне остается лишь пожелать вам счастливого пути… и уверить, что я не упущу вас из вида. Хотелось бы время от времени узнавать о вашей жизни. И о жизни этой девочки… А кстати, — он потыкал тростью в какой-то сорняк, — известно ли вам, кто отец ребенка?
— Нет. И я никогда не пыталась проникнуть в чужую тайну. Если вообще она существует.
— Что вы хотите этим сказать?
— У меня, конечно, нет доказательств и никакой
уверенности в моем предположении, но я почему-то думаю, что принцесса и сама не знает…
— Как это не знает? Было бы странно…
— Только не для девушки такой сложной организации, ослабленной долгим заточением и страданиями. У нее часто случались обмороки… Не исключено, что какой-то негодяй воспользовался…
— Кто вам об этом сказал?
— Мадам де Турзель… и еще месье Бенезеш, он тоже, как и я, склонялся к этому варианту. Не представляю, как она могла бы отдаться мужчине, будучи в здравом уме и твердой памяти… Ее душа так непорочна и горда!
Бывший отенский епископ согласно кивнул головой:
— Возможно, вы и правы. Такой ход событий вполне возможен, как это ни печально… Как не пожелать ей хоть немного любви? Но, может статься, господь уже смилостивился, а?
— Вы имеете в виду ее теперешнего спутника?
— Ну разумеется. Он обладает всеми качествами, чтобы соблазнить любую недотрогу. Что до нее… она красива?
— Восхитительна! Похожа на мать, но мягче… поэтичнее… Изумительная грация, чудный голос и такое нежное сердце!
При воспоминании о Марии-Терезии на губах Лауры заиграла улыбка. Впервые ночное «похищение» ее подопечной увиделось молодой женщине в ином свете, и она поняла, что будет теперь молиться, чтобы между этими двумя существами, злой волей истории брошенными друг к другу, возникла искренняя любовь.
Беседуя, Лаура и Талейран дошли до калитки. Бывший министр снял шляпу и с неожиданным для такого гордеца чувством склонился перед ней:— Прощайте, мадам! Не знаю, будет ли мне дано увидеться с вами вновь, но я счастлив, что имел возможность встретиться с вами сейчас. Благодарю вас. Возвращайтесь скорее к себе в отель! Я уйду после вас.
— Нет. Уходите первым, пожалуйста! Я бы хотела еще немного побыть здесь.
— Как вам будет угодно.
Оставшись одна, Лаура медленно направилась в ту сторону кладбища, где покоился Людовик XVI. Она хотела еще помолиться, но только в одиночестве, в отсутствие чужих глаз, которым неведомо сочувствие. Она преклонила колени, не спеша поправила розы на могиле и стала молиться, не замечая, что обращалась она не к богу, а к тому, кто покоился под слоем извести, присыпанном черной землей, к этому королю-мученику, единственному идолу, которому поклонялся Жан де Батц, его королю, тому, ради которого он бы с радостью отдал жизнь. Только этой могиле и могла она поверить свою любовь, которую так и не смогла изгнать из своего сердца.
Вдруг она выпрямилась, почувствовав, что не одна. Ей показалось, что на нее снизошло видение: рядом стоял Жан. Собственной персоной. Живой и совершенно не изменившийся, разве что несколько седых волос появилось в его густой шевелюре.
— Лаура, — нежно позвал он, — Лаура, чего же хотел от вас господин де Талейран-Перигор?
Удивление, мгновенно сменившееся вспыхнувшим возмущением, лишило ее голоса. Жан остался прежним. После стольких лет разлуки, после такой короткой вспышки любовной страсти, после невыносимых страданий первым его порывом при их неожиданной встрече было любопытство политического свойства. Но она быстро взяла себя в руки.
— Не думаю, что это вас касается! Разрешите, пожалуйста, мне пройти.
Он машинально подчинился, но последовал за ней:
— Меня касается все, что происходит с вами. Где вы были, Лаура, все это время?
Сухой, отрывистый тон, в котором проскальзывали сердитые нотки, вконец разозлил Лауру:
— Если кому-то из нас и позволено спрашивать отчета, так это точно не вам. И если кто-то из нас и был покинут другим совершенно бесцеремонно, то это тоже не вы. Так сделайте милость, идите своей дорогой и никогда больше не заговаривайте со мной!
— Лаура!
Его обескуражила ледяная отповедь, но он был не из тех, кто сдается в бою, а сейчас, очевидно, назревала настоящая баталия. Схватив женщину за руку, он заставил ее остановиться и повернул лицом к себе.
— Лаура, давайте объяснимся: тут какая-то тайна, а ключа у меня нет! Это я-то вас покинул? Я уже четыре года напрасно повсюду ищу ваш след! Да куда же, бога ради, вы провалились?
— Я была там, где и вам следовало бы находиться, не забудь вы свою клятву в верности королю: подле его дочери.
— В Вене?
Надменной усмешкой она ранила Батца в самое сердце:
— Должно быть, вы состарились, друг мой. Ваши речи не лучше суждений обывателя, уткнувшегося в газету. И правда, когда я видела вас в последний раз, вы уже готовы были стать настоящим буржуа!
— Это вы обо мне? Да что же это такое! И, в конце концов, когда это вы меня видели, если я вас не имел счастья лицезреть?
— В тот день, когда вы так победно, признаю, вышли из тюрьмы Плесси. Представьте себе, я тоже стояла у ворот этого острога и имела удовольствие наблюдать ваш триумфальный марш под руку с неким созданием, которое явно было очень вам дорого и с которым вы потом уехали в экипаже.
— Вы были там? — прошептал он, внезапно растеряв весь свой запал.
— Была! Ну что за блажь, не правда ли, особенно когда любишь, как любила вас я, когда день за днем тревожишься за жизнь любимого, и так хочется прижаться к нему в то мгновение, когда он вновь обретает свободу! Но оказалось, мой порыв был не оригинален, ведь такая мысль пришла в голову по крайней мере двоим. Просто вторая оказалась проворнее меня, и я потом долго гадала: что было бы, если бы я первая бросилась бы вам на шею, как это сделала она? Стали бы мы бороться за вас? Нет, я бы до этого не опустилась! Быть может, вы сами вынесли бы приговор, объявив с высоты трибуны, кому отдается предпочтение?
— Да, именно так вы и должны были бы поступить! — выкрикнул Жан с такой болью, что обвинительная речь Лауры тут же потерпела отпор. — Будьте уверены, я выбрал бы вас! Я был так счастлив в тот день, потому что мечтал тем же вечером оказаться подле вас… в ваших объятиях, но я вас так и не увидел! Там была Мишель, а вам известно, какая дружба связывает меня с этим семейством. Она была счастлива оттого, что я свободен, и было бы жестоко оттолкнуть ее…
— Вы хотели тем же вечером бежать ко мне? Да неужели! Вы были у нее, удобно устроившись в гостиной, позволяя ласкать себя…
— Откуда вам это известно?
— Потому что, представьте себе, я позволила себе то, что сделала бы на моем месте любая влюбленная женщина. Я поехала на улицу Бюффо и, заглянув в окно, убедилась в том, что вы в тот вечер были очень далеки от меня, но, наоборот, очень близки к Мишель. Вы расселись там, как медведь у горшка с медом…
Внезапно он отпустил ее, как будто обжегшись, и, побледнев, отшатнулся.
— Так это вы в меня стреляли, — отчеканил он изменившимся голосом.
— Так это я… что?
— Так это вы пытались меня убить, дважды выстрелив из пистолета…
Совершенно обескураженная, Лаура уставилась на Батца. Она никак не могла понять, как ей отвечать на такое невероятное обвинение.
— Я? — выговорила она наконец. — Я в вас стреляла? А вы случайно не повредились рассудком? Ведь чтобы вообразить такое, надо быть… Неужели, после стольких лет знакомства, вы, оказывается, совершенно меня не знаете… Вы, такой тонкий, ко всему прочему, человек! Стрелять в вас, как уличная девка, заставшая любовника с другой? Да еще два раза…
— Именно. Два раза.
Лаура разразилась горьким смехом и с убийственной иронией снова бросилась в бой:
— Но, друг мой, знайте: если бы моя рука держала пистолет, в нем, конечно, нашлась бы пуля для вас, но вторая предназначалась бы Мишель… и это если предположить, что я не выпустила бы обе пули именно в нее… В любом случае согласитесь, что я проявила чудовищную неловкость — ведь вы кажетесь мне таким живым! Или вы все же призрак? Для кладбища в самый раз…
Он снова приблизился к ней, и пальцы его с новой силой сжали ее запястья:
— Прекратите, Лаура! Перестаньте, прошу вас! Мне кажется, что я вижу ужасный сон… эта история просто безумна, нам надо все обсудить. Только не здесь! Уже поздно, и хозяин скоро придет запирать. Пойдемте. Найдем фиакр…
— Мой собственный ждет во дворе адвоката Деклозо, чуть дальше по улице, — уже совершенно обессиленная, проговорила она, желая не меньше, чем Батц, понять хоть что-то из этого их диалога.
Они направились на улицу Анжу, но, когда Жан хотел взять свою спутницу под локоть, она отстранилась. Он не настаивал и только обратил к ней взгляд, полный грусти, и так шли они молча, пока не оказались в экипаже. Лаура все пыталась разобраться, ведь он обвинял ее в ужасных вещах! Кто-то стрелял в Жана, а раз это была не она, то, уж ясное дело, кто-то другой, но кто? Долго она не раздумывала. В голову ей пришло только одно имя: Жуан. Не он ли поклялся убить Батца, если тот вольно или невольно заставит Лауру страдать? А ведь когда она в тот вечер приехала домой, не он ли ее встретил? Жуан не мог не заметить ее отчаяния. Что же он делал, пока она, запершись, рыдала у себя в комнате? Но если ее догадка верна, придется ему объясниться.
По-видимому, Батц размышлял в том же русле, что и Лаура, поскольку он неожиданно спросил:
— Ваш Жуан все так же меня ненавидит?
Одно упоминание его имени заставило молодую женщину тут же встать на защиту бретонца:
— С чего вы взяли, что он вас ненавидит? А мне вспоминается другое: шесть лет назад, день в день, когда королеву везли на эшафот, он спас вам жизнь.
— Я не забыл об этом, да и какое все это имеет значение? Скажите лучше, Лаура, как вы жили все эти годы?
— Неважно. Я путешествовала, вот и все.
— И ни разу не съездили в Бретань? Даже не послали туда весточки? Лали страшно волнуется и готова уже поверить в то, что вас больше нет на этом свете. Но почему вы так поступили?
— Откуда вам все это известно? Вы что, ездили туда?
— Представьте себе, ездил! Много месяцев провалялся в постели, едва не умер! А как только выздоровел, начал искать вас. Узнал, что мисс Адамс правительство чуть ли не выдворило из страны и она села в Гавре на корабль, направляющийся в Соединенные Штаты. Тогда я поехал в Сен-Мало и встретил там старую подругу, Лали, превратившуюся в судовладелицу. Кстати, она была очень печальна: не имея вестей ни от вас, ни от ваших слуг, она решила, что ваш корабль потерпел крушение и попросту затонул. Но сейчас-то, надеюсь, ее волнения позади?
— Не совсем. Я уезжаю домой завтра.
От ледяного ли тона Лауры, или от нарочито равнодушного выражения ее лица, но Батц снова рассердился и, схватив Лауру за плечи, начал трясти ее что было силы:
— Да скажите же, наконец, где вы были? Я хочу знать! Я имею право знать!
— У вас нет никаких прав… вы делаете мне больно…
— Ну и пусть! Говорите же!
— И не рассчитывайте! Мне нечего вам сказать.
Даже если бы Лаура и хотела, сейчас все равно она не могла ничего рассказать Батцу. Жан отпустил ее плечи, но только для того, чтобы схватить в объятия и жадно, властно поцеловать. И, хотя Лаура не отвечала на поцелуй, она чувствовала, что буквально тает от силы чувства этого мужчины. Время потекло вспять. В их воображении незатейливый интерьер фиакра превратился в постель со смятыми простынями в свете летнего дня, и на долгие минуты Лаура и Жан позабыли обо всем, что не имело отношения к яркой вспышке, бросившей их в объятия друг другу. Поцелуй следовал за поцелуем, губы их размыкались лишь для того, чтобы слиться снова и снова, но вдруг Лаура, почувствовав, что Жан расстегивает ей платье, ищет шею и грудь, запротестовала:
— Нет! Пожалуйста, не надо!
— Я так давно мечтал насытиться тобой! Я хочу этого прямо сейчас!
— Но все-таки не здесь…
— Где ты живешь?
— В отеле Университета на улице Бак… но туда нельзя! — испугалась она, вспомнив об Элизабет, Жуане и Бине…
Он, как встарь, весело расхохотался.
— Отель Университета? А знаешь ли ты, что там проживал мой старый враг д'Антрэг? Но ты права, заведение слишком респектабельное. Так поедем… к нам?
— К нам?
— Ты что, забыла отель Бове? Мы так были счастливы там! Ты даже не представляешь, сколько раз я ездил туда, надеясь, что ты вот-вот появишься в своем белом платьице и в гигантской соломенной шляпе!
Он крикнул кучеру адрес и вновь стал целовать Лауру, так что им показалось, что ехали они не больше минуты. Да время вообще остановилось для них. Они вычеркнули все, что существовало за пределами комнаты, той же самой, где они были тогда, и этой кровати, на которой их тела наконец нашли друг друга…
За окном было черным-черно, и на соседней церкви колокол отбил какой-то час, когда Жан полусонным уже голосом спросил:
— Так скажешь ты мне, что с тобой произошло?
— Нет.
Он приподнялся на локте, нахмурив брови, и тогда она нежно сказала:
— Не сердись. Я не имею права говорить.
— Не имеешь права? Даже мне?
— Тебе менее, чем кому-либо. Я поклялась молчать.
— Ах так?
Жан совсем расхотел спать, и Лаура почувствовала, как осязаемо, во всю мощь, заработал его интеллект. Чтобы отвлечь его от раздумий, она заговорила о другом:
— Я, как приехала, все ищу Анжа Питу, но, кажется, он испарился с парижских мостовых. А не…
Лицо Батца посерьезнело:

— Не умер? Нет. Его депортировали в Гвиану после событий фруктидора, когда Директория избавилась насильственным путем от двух своих членов. Питу не прекращал высмеивать в песнях то одних, то других, и на площади Сен-Жермен Л'Оксеруа, где он выступал, всегда собиралась большая толпа. Его популярность росла день ото дня, а песенки становились все более злободневными. Кончилось тем, что его схватили и выслали… Кажется, он в Куру

l:href="#_edn85">[85]
, и говорят, что место это нездоровое…
— О, боже мой! Как хочется надеяться, что сможет вернуться оттуда живым! Я всегда так его любила! Такого друга у меня никогда не было…
— И мне он очень дорог, и я тоже надеюсь, что он еще к нам вернется.
Говоря это, Жан встал и направился к столу, наполнить вином бокалы. Один из них он протянул Лауре.
— Выпьем за его здоровье. Он молод, крепок, полон жажды жизни. Я уверен, что он выкарабкается.
Но Лаура ничего не ответила и не приняла вино. Взгляд ее застыл на руке, протянувшей ей бокал. На безымянном пальце в свете свечи блестело золотое кольцо…
Распахнув от ужаса глаза, она отодвинулась в глубь кровати, прижимая к груди простыню. Батц, недоумевая, все еще стоял перед ней, протягивая бокал. И тогда Лаура закричала:
— Вы женаты!
Это был не вопрос, а утверждение, и лицо Батца стало пунцовым. Поставив бокал, он взглянул на свою руку.
— Да, — согласился он, не смея поднять на нее глаз. — Признаюсь, что я и забыл…
Но она уже вскочила на ноги и судорожно собирала свою одежду. Запершись в туалетной комнате, Лаура крикнула через дверь:
— Вызовите мне экипаж!
Он не стал искать экипаж, а начал машинально одеваться. У него было такое чувство, что, внезапно отрезвев, он понял, что даже вознесшись к недосягаемым вершинам, все равно он был зарыт по колено в землю, и когда Лаура, начисто стерев всякие следы их недавних безумств, снова появилась в комнате, стал неуверенно объясняться, словно и не ждал, что ему поверят:
— Перед смертью мать Мишель оставила мне письмо, в котором просила заботиться о ее дочери… Я из-за раны волей-неволей оставался в доме Мишель, и она лечила меня… В какой-то миг мне стало так худо, что я подумал: конец близок. И велел пойти за священником, чтобы хоть имя ей оставить вместо заботы. Этот союз так и не был скреплен официальной печатью мэрии.
— Уж не вообразили ли вы, что это может иметь для меня хоть какое-то значение? Ваш брак был освящен, и этого довольно…
— Но довольно ли этого для нашей бедной любви? Я мечтал только о вас, я лишь вас любил и продолжаю любить по сей день. Стоило мне увидеть вас снова, как все исчезло, все унесено ветром. Я не оправдываюсь…
— В этом и нет нужды! Прощайте, Жан! Пора мне тоже возвращаться в настоящее. Уже поздно, и мои, должно быть, беспокоятся. Дочь не заснет, пока я не подержу ее за руку.
— Ваша… дочь?
Заметив, что он страшно побледнел и даже пошатнулся, словно от удара, Лаура поняла, что причинила ему боль, и от этого испытала даже какое-то злорадство. Ведь как она томилась по нему все эти четыре года! Пришел его черед, и она решила ни за что на свете не разубеждать его в истинности сказанного.
Но, пораженный, он все-таки не сдался и, когда Лаура собралась шагнуть за порог, встал перед ней, загораживая дорогу. Его ореховые глаза приобрели желтоватый оттенок, и ясно было, что он сдерживался лишь огромным усилием воли:
— Прежде чем уйдешь отсюда, ты мне скажешь, кто отец ребенка!
Он сцепил пальцы за спиной, иначе слишком велико было бы искушение схватить ее за руки и бросить на кровать. Но она надменно произнесла, передернув плечом:
— Как вы вульгарны! Я не обязана перед вами отчитываться! Дайте пройти!
— Сначала поговорим. Так кто он?
— Вы об этом никогда не узнаете! Убирайтесь к своей жене и оставьте меня в покое. Женившись на Мишель, вы навек потеряли право задавать мне вопросы…
Взгляды их скрестились, пылая огнем. Но все-таки Батц первым отвел глаза.
— Сколько лет вашей дочери? — спросил он уже без всякого гнева.
— В июне исполнилось три.
— Три года…
Лаура поняла, что он производил подсчеты в уме. И вскоре сделал неутешительный вывод:
— Так, значит, едва выскочив из моих объятий, буквально через несколько недель вы сошлись с другим! Какой ужас! Разве что вас взяли силой?
Надежда, прозвучавшая в его голосе, окончательно вывела Лауру из себя:
— А вы бы предпочли, чтобы кто-то взял меня силой, не так ли? Чтобы я пережила ужас, стыд и позор, страдала бы, но вас это устроило бы больше, ведь вашей мужской гордости тогда не был бы нанесен урон! Но нет, мой дорогой, меня никто не принуждал, и рождение Элизабет было для меня благословенным. Слышите? Благословенным! Подарок свыше!
Она почти кричала. Жан глубоко вздохнул, покачав головой, словно никак не мог отгадать трудную загадку, и, не глядя на Лауру, отошел к окну. Отодвинув занавески, он всматривался в ночь. Свет фонаря осветил слезы на его лице.
— Нам и правда больше не о чем говорить, — глухо произнес он, — и прошу извинить, что задержал. Портье вызовет вам экипаж…
Уже на пороге Лаура в замешательстве остановилась и взглянула на него… Прижавшись лбом к стеклу, он стоял неподвижно. Она поняла, что он не повернется к ней, что будет так стоять, пока фонари ее экипажа не скроются в темноте. Ей вдруг очень захотелось подбежать к нему и рассказать всю правду! Желание это было необыкновенно острым, почти непреодолимым. Видеть, как плачет этот железный человек, было выше ее сил. И все стало бы прекрасным! Он бы схватил ее в объятия, и жар страсти опалил бы их снова, согревая сердца. Она снова почувствовала бы прикосновения его губ, рук, гладила бы его кожу… Искушение было таким сильным, что она, опершись о косяк, даже прикрыла глаза. Но ведь она связана клятвой… И еще: между ними стояла Мишель. Безжалостная память снова напомнила Лауре горькие картины: как висла она у него на руке, а потом, стоя на коленях, обнимала его за ноги и глядела при этом как на свою добычу. Все, хватит! Больше не будет ничего! Ничего! Да, так даже лучше.
Она потихоньку притворила за собой дверь, словно навек отгородилась от любимого мужчины и этой теплой комнаты, где еще витал аромат их любви. Как будто захлопнула книгу. И стала спускаться по лестнице…
Возвращаясь в фиакре на улицу Бак, Лаура смотрела по сторонам и удивлялась: ну что за лихорадка бушевала в Париже в столь поздний час? Особенно оживленно было в Пале-Ройяле. Щеголи и щеголихи сновали туда-сюда, собирались в воркующие группки, громко смеялись, входили и выходили из дверей кафе. Совсем недавно прибывшая в Париж экс-мисс Адамс еще не оправилась от шока, произведенного новой модой, которая в кантоне Арговия не интересовала решительно никого. А здесь, в Париже, ее повергли в изумление прозрачные туники, гораздо более напоминающие кокетливое нижнее белье, нежели одежду порядочной женщины. Эти наряды с разрезами до самой талии — а талией считалось место под грудью — открывали посторонним взорам увешанные драгоценностями ноги. Корсажа не было и в помине, щедро оголялись плечи и грудь. По сути дела, эти одеяния были не чем иным, как открытым призывом к насилию, ведь женщины показывались на людях почти нагишом, слегка драпируя свое тело в прозрачный газ, муслин и тюль. Волосы теперь стригли коротко и укладывали их на греческий или римский манер: образцом для подражания была античность. И если некоторых дам их природная грация и красота тела спасали от насмешек, то над мужчинами смеялись в полный голос. А они теперь носили одежды квадратного кроя, цвет которых напоминал, как говорили, парижскую грязь или же бутылочное стекло, и, казалось, просто плавали в них. Панталоны ниспадали на икры и, скручиваясь, достигали чулок в широкую бело-голубую полоску, которые собирались в сборки над башмаками. Их головы обрамляли длинные волосы, беспорядочно спадающие на лицо, которое практически невозможно было рассмотреть из-за чрезвычайно широких галстуков. То, что еще оставалось на виду, прикрывали гигантские двурогие шляпы. Эту моду можно было бы назвать «невероятной», вернее «невеоятной», поскольку звук «р» был изгнан из лексикона современных парижан…
Экипаж с трудом пробирался мимо особенно возбужденной группы. Лаура высунулась и спросила у кучера, что послужило причиной такого столпотворения.
— Да ведь какое событие-то! Говорят, сам Бонапарт нынче утром без шума и пыли явился в Париж из Египта. Давно пора ему навести порядок в этом бедламе Директории!
— А где он остановился?

— Да у жены, на улице Шантерен!

l:href="#_edn86">[86]
— Ах да, и правда…
Вернувшись в Париж, Лаура сразу стала интересоваться судьбой Питу и Жюли Тальма. О первом она так ничего и не узнала, пока Батц не рассказал ей о его высылке, а о второй ей поведал хозяин отеля Демар. После развода Жюли переехала на улицу Матиньон к своей подруге мадам де Кондорсе. Сердце ее было разбито, она никого не принимала, и Лаура не осмелилась наведаться к ней.
— Но если он поселился на улице Шантерен, так почему все эти люди здесь, а не перед его домом?
— Да ведь еще никто ничего толком не знает… Да и полиция улицу перекрыла…
На самом деле Бонапарт вернулся в Париж в шесть часов утра 16 октября 1799 года, или 24 вандемьера восьмого года, переживая одни из самых тяжелых дней в своей жизни. Уже зная о неверности Жозефины, он застал в доме только мать и братьев, а те не преминули подлить масла в огонь. Самой обвиняемой дома не оказалось: она выехала навстречу супругу. Но, к сожалению, Жозефина искала его на Бургундской дороге, тогда как он возвращался по Бурбонской. Вообразив, что она сбежала с любовником Ипполитом Шарлем, оскорбленный муж отдал приказание собрать вещи неверной жены и выставить их к портье.
Он, как и Лаура, в горестные моменты начинал входить в раж.
А гнев молодой женщины все рос по мере того, как фиакр продвигался по Парижу, пересекая Сену по Королевскому мосту и приближаясь к улице Бак. Ее раздражение достигло апогея, когда экипаж остановился у элегантного отеля Университета, на углу одноименной улицы. Перед дверью озабоченно вышагивал Жуан. Когда фиакр остановился, он бросился к дверце, чтобы помочь Лауре выйти, но она оттолкнула его протянутую руку. Никогда еще ее черные глаза не пылали таким гневом!
— Уплатите кучеру и следуйте за мной, — приказала она. — Нам есть о чем поговорить…
И скрылась за дверью отеля. Все это произошло так быстро, что Жуан и слова вымолвить не успел. В коридоре своего этажа Лаура увидела Бину, которая бегала взад-вперед, качая на руках Элизабет.
— Ох, мадам! Ну, наконец-то! — с облегчением вскрикнула она. — Никак не уложу. Не лежится ей в кроватке…
— Прости, Бина, меня очень задержали, — пояснила Лаура, беря девочку на руки. Та протянула ручонки и тут же прижалась к ней личиком, мокрым от слез.
— Мама! Мама! — только и повторяла она.
Малютка знала еще совсем мало слов, но это всеобъемлющее слово отражало все ее разнообразные эмоции — от большого горя до огромной радости.
— Она поела? — спросила Лаура, укачивая девочку, положившую головку на ее плечо.
— Выпила немножко молока. Да и то с большим трудом удалось заставить. Когда вас нет, она сама не своя.
— Но теперь я здесь, и нет больше никаких причин для расставания. Завтра же мы уедем в Сен-Мало. А пока пойду уложу ее…
Успокоившись, утомленный ребенок быстро заснул, и Лаура уложила ее в кроватку, тщательно накрыв одеялом и поцеловав милое личико. Девчушка даже не проснулась, лишь на лице ее, еще мокром от слез, расцвела доверчивая улыбка. Лаура еще немного посидела у кроватки, с бесконечной нежностью глядя на дитя. Разве не стоила любовь этого ангелочка любви всех мужчин? Лаура вздохнула с облегчением и почувствовала, как на нее навалилась огромная усталость. Но надо было закончить еще одно дело…
Жуан ожидал ее в малом салоне их гостиничного номера. Войдя, она заметила на его лице такое болезненно-тревожное ожидание, что остатки ее гнева тотчас же испарились. Ну что, в самом деле, она собиралась с ним сделать? Прогнать? Навеки отдалить от себя этого человека, который, она знала, так любил ее и столько раз доказывал ей свою любовь? Не говоря уже о важной тайне, которую он и Бина разделяли с ней. Да и за что его наказывать? За то, что хотел навеки устранить из ее жизни мужчину, который заставлял ее страдать гораздо чаще, чем дарил мгновения счастья? Она вспомнила, как терзалась, как была зла, подсмотрев в окно сцену нежности Батца с Мишель Тилорье. Будь у нее тогда в руках револьвер, разве она не выстрелила бы, чтобы уничтожить этих двоих, доставлявших ей такие муки? С той только разницей, как она сказала Батцу, что сама она бы, уж конечно, выстрелила в обоих.
— Вы хотели поговорить? — очень тихо спросил Жуан.
— Хотела… но уже не помню о чем.— Мне показалось, что вы вернулись очень разгневанной…
— Я? Правда? Наверное, так и было, раз вам показалось, но, повторяю, я уже забыла, из-за чего.
Она поняла, что он не поверил. И подумала, что он догадался, почему сегодня она вернулась так поздно. И, может быть, захотел, чтобы она высказалась, решив расставить все точки над «i»:
— Должен ли я понимать, что вам действительно нечего мне сказать? Это на вас не похоже…
В его голосе послышалась нотка иронии, и Лаура снова чуть было не рассердилась, но за годы лишений она научилась и рассудительности, и самообладанию. Нет, не удастся ему заставить ее выкрикнуть ему в лицо, что она только что была в постели того, кого он так ненавидел.
— Похоже или нет, но это так, — сухо возразила она. — Мне нечего сказать вам, Жуан! Разве что… завтра с утра отправляйтесь за дорожной каретой и попросите самую удобную. Пора, давно пора нам возвращаться в Сен-Мало! Элизабет должна жить так, как живут все дети ее возраста.
Жуан не сразу покинул комнату. Он еще постоял напротив, пристально глядя Лауре в глаза. И вдруг улыбка, как луч солнца среди туч, осветила взгляд его серых глаз.
— Давно уже, — ответил он, — не получал я такого приятного приказа.
Он направился к двери, но на пороге обернулся:
— Девочке у нас будет хорошо. Она полюбит Бретань и, надеюсь, никогда ее не покинет…
— Чтобы заставить и меня навек остаться там? — с насмешкой закончила за него Лаура. — Но не волнуйтесь, я еще не скоро вновь обрету вкус к путешествиям.
На следующее утро на противоположной стороне улицы перед отелем Университета появился какой-то человек. Он наблюдал за подготовкой к отъезду дорожной кареты, запряженной четверкой лошадей, на крышу которой два лакея под руководством Жуана прилаживали большой баул, кожаные сумки и шляпные коробки.
Чуть погодя он увидел, как из отеля вышли две женщины в сопровождении хозяина, расточавшего им всевозможные знаки внимания. Та, что повыше, отвечала ему, и наблюдатель был поражен элегантностью, с которой она была одета. Лаура, без сомнения, воспользовалась поездкой в Париж, чтобы обновить свой гардероб. В то утро на ней был темно-зеленый длинный плащ из английского сукна, довольно строгого покроя, который, однако, чуть смягчала бархатная отделка на прямом воротнике, на лацканах и на манжетах. На голове у дамы было нечто похожее на тюрбан того же цвета с вуалью, предназначенной защищать женское лицо от дорожной пыли. Но пока еще вуаль была поднята, и из прически выбивались белокуро-серебристые локоны, обрамляя тонкое лицо с удлиненными черными глазами. Взгляд мужчины задержался на ней на мгновение и тут же перешел на девочку, ерзавшую на руках у камеристки. Эту камеристку он хорошо знал. Малышка хотела, чтобы ее опустили на тротуар. Хорошенькая куколка, одетая в бархат под цвет голубых глаз. Лицо ее лучилось от радости. Шелковые завитки, как золотая стружка, торчали из-под капора, подвязанного под милым подбородком широкой шелковой лентой с большим бантом. Так и не добившись, чтобы ее опустили вниз, девочка протянула к молодой женщине нетерпеливые ручки, обтянутые белой тканью перчаток. На руки ее взял Жуан, и это не вызвало протеста ребенка: наоборот, она обвила ручонками его шею и прижалась, что-то щебеча. Тот, кто наблюдал за этой сценой, почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Девочка была совершенно не похожа на мать, и вообще невозможно было определить, на кого из них троих она была похожа. Тогда почему бы и не на этого немногословного мужчину, который так широко улыбался ей?
Лаура поднялась в карету и, посадив ребенка себе на колени, тут же изящно обхватила девочку, словно пытаясь защитить. С ними рядом устроилась Бина, а Жуан по своей старой привычке взгромоздился на козлы рядом с кучером. Экипаж тронулся и покатил вниз по улице в сторону Сены.
Тогда Батц (ведь это, конечно, был он) отошел от дома, к стене которого стоял, прислонившись, все это время, и снял широкополую шляпу, скрывавшую лицо. Он задумчиво направился в ту же сторону, куда только что уехал экипаж. Он чувствовал себя очень усталым, словно окаменевшим: давала о себе знать бессонная ночь.
Подумав, что Лауре теперь уже не было смысла откладывать свой отъезд, он пришел сюда с раннего утра прямо из кафе неподалеку от рынка Буленвилье. Он не знал, зачем он это делал, разве что очередной раз причинял себе боль. Приходилось пожинать плоды того, что он сам посеял, и отъезд любимой женщины окончательно разбил ему сердце. Как походили Лаура, Бина и Жуан на счастливую семью, отбывающую на каникулы к себе в имение! И центром их счастья была хорошенькая девочка, чью тайну Батц почти что разгадал.
А Париж со вчерашнего вечера все бурлил. Слух о возвращении в столицу генерала Бонапарта подтвердился, и слава, сопровождавшая этого молодого военачальника, отбрасывала в тень личность самого Батца: те, кому он посвятил свою жизнь, теперь были отвергнуты историей во имя нового строя, нового вождя. XVII век был уже исходе, и на заре нового столетия появились другие идеалы, где таким, как он, уже не было места. И Жану самому вдруг отчаянно захотелось уехать из Парижа. Это решение окончательно созрело, когда он дошел до улицы Бюффо. Понравится это Мишель или нет, но, думал он, даже если зима в Оверни выдастся суровой, то в своем замке Шадье он не будет чувствовать себя таким несчастным…






Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5

Часть II

Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Часть III

Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Эпилог. 1822 год

Ваши комментарии
к роману Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта



как все печально!я так надеялась что жан и лаура вместе останутся!!!!прекрасный роман
Графиня тьмы - Бенцони Жюльеттанаталья
27.12.2011, 12.15





только дочитала, под очень сильным впечатлением... Надеялась очень что они будут вместе.. Концовка обескуражила, как такой деятельный человек как барон ничего не попытался сделать.. не мне судить автора, но книга прекрасная, одна из лучших мною прочитаных полуисторических книг за последние 10 лет, не считая трех мушкетеров))))
Графиня тьмы - Бенцони ЖюльеттаТатьяна
29.07.2013, 18.41





Фу, меня очень разочаровал конец, все бы хорошо, но почему автор не соединил Жана и Лауру.. как я уже говорила,это больше исторический роман чем любовный, а в правдивость этой истории я не верю.. из истории Франции известно и по моему доказано, что юный король Людовик7 погиб в Тампле..
Графиня тьмы - Бенцони ЖюльеттаМилена
15.05.2014, 14.55








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100