Читать онлайн Графиня тьмы, автора - Бенцони Жюльетта, Раздел - Глава 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.5 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бенцони Жюльетта

Графиня тьмы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 10
МАДАМ ПОКИДАЕТ ТАМПЛЬ

Грозные вандемьерские дни Лаура провела в крайнем волнении и в надеждах. Как она беспокоилась за Батца, ведь Питу рассказал, что он сломя голову кинулся в самое пекло. Но одновременно надеялась она на послабления для Марии-Терезии Шарлотты: а вдруг победят роялисты, и ее заточение закончится, хотя, конечно, тюрьма уже не та, что прежде, и ее содержание стало значительно менее строгим.
В эти дни не покидала она улицы Монблан и сидела там взаперти. В кои-то веки Жоэль Жуан сумел настоять на своем.
— Вспомните о 10 августа! — убеждал он свою госпожу. — Если вы все-таки не послушаетесь и пойдете в Тампль или даже в ротонду, вас могут ранить или, не дай бог, еще похуже. Вот уж будет глупо! Наверняка они удвоили число охранников башни и никого туда не пускают.— Но вы же знаете, что я терпеть не могу томиться в безделье!
— Охотно верю, но для блага всех нас надо смириться. Я сам вам все расскажу.
— А вы пойдете?
— А как же. Только не волнуйтесь! Я буду вашими ушами и глазами… Но не полезу на рожон…
Пришлось смириться, и целых два дня они с Биной слонялись по квартире, избавляясь от страха только на время молитвы, пока к ним не ворвалась обезумевшая от беспокойства Жюли Тальма, чей муж пропал два дня назад, но она, бог знает почему, решила, что он отправился к Лауре. Убедившись, что его здесь нет, она закричала, ударилась в слезы, и Лаура уж и не знала, как ее успокоить. Помогла прибежавшая на помощь Бина, которая привела Жюли в чувство парой пощечин и стаканчиком рома, который всегда был в запасе у Жуана. Лечение пошло на пользу, и Жюли попросила еще.
— Но он довольно крепкий, — заметила Лаура. — Его пьют в основном моряки, а для дамы…
— С каких это пор я стала дамой? — возразила бывшая оперная танцовщица, горько усмехнувшись. — А страдаю я почище ваших моряков в бурю…
И быстро опрокинула второй стаканчик, от чего ее лицо порозовело, а настроение стало более оптимистичным.

— Я-то знаю, где этот Сарданапал

l:href="#_edn64">[64]
, — доверительно сообщила она Лауре. — Не иначе как прыгнул в кровать к своей кошмарной Пти-Ванов.
Но тут же, оставив трагический тон, спросила на манер салонной жеманницы:
— А не найдется ли у вас тут случайно большого ножа?
— Наверное, есть… Но зачем он вам?
— Зарежу обоих! И буду спокойно спать…
Пришлось Лауре битых два часа уговаривать ее, защищая гуляку мужа перед оскорбленной женой. Зато хоть отвлеклась…
Когда Париж наконец утих, явился Жуан и рассказал Лауре о том, что должно было бы стать великим наступлением, но оказалось просто борьбой с ветряными мельницами, хотя в результате этой неравной битвы полегло много народу. Жуан в подробности не вдавался и рассказал обо всем в общих чертах, но об одном упомянул: его заворожил тот самый, появившийся неизвестно откуда Бонапарт.
— Я никогда никого подобного не видел! Такой молодой, но очень властный. Он как будто играючи справляется с самыми тяжелыми задачами. Глаза холодные, величественные, как у орла, и просто гениальная стратегия и манера отдавать приказы! Черт возьми, — в воодушевлении добавил он, — я бы пошел за него биться даже с одной рукой!
— Да что вы мне все об увечьях! — рассердилась Лаура. — Я знаю других, у кого все на месте, зато их отвага и ловкость вовсе не чета вашим! И хорошо бы вы вспомнили о том, что мне нет дела до какого-то там генерала, как его там?… Мне надо знать, что с моими друзьями! Жив ли Питу и…
Господи, да как же трудно назвать перед ним любимое имя! Но неуемная ревность Жуана уже разгадала, что кроется за ее «и»:
— Питу в тюрьме Форс, совершенно охрипший: так орал свои зажигательные куплеты, что даже голос потерял. Что до барона Батца, то я видел, как он скрылся в церкви Сен-Рош, и больше мне о нем ничего не известно, — коротко ответил он, решив не уточнять, что тот был ранен. — Да вы мне и не поручали за ним следить!
— Мне бы такое и в голову не пришло! — возмутилась Лаура. — А что в Тампле? Есть новости?
— Не много. Все спокойно, но охрану усилили, опасаясь, что сторонники монархии, воспользовавшись беспорядками вокруг Тюильри, попытаются выкрасть девушку. Я зашел к мадам Клери, она, кстати, шлет вам горячий привет, и от нее узнал, что все посещения на несколько дней запрещены.
Поскольку в Тампле было спокойно, то мыслями Лауры целиком завладел Батц. Питу объяснил, и она согласилась с ним, что до восстания видеться им было ни к чему, но сейчас, когда он снова исчез… Почему из Сен-Рош он не пришел в этот дом, некогда уже послуживший ему убежищем? Из страха скомпрометировать ее? Или же прямо из церкви он под шумок отправился подальше из города? Нужно было выяснить это. И она решила идти в то единственное место, где, она знала, был сейчас его дом: на улицу Старых Августинцев.
К своему изумлению она обнаружила, что Жан снова взял свое настоящее имя. Хозяин меблированных комнат, когда она обратилась к нему с вопросом, здесь ли еще господин Натей, только ухмыльнулся:
— Вы хотите сказать, барон де Батц? Ну да, как только его вычеркнули из списка эмигрантов, он сообщил нам свое подлинное имя. Впрочем, удачи ему это не принесло. Его взяли прямо здесь, тепленького…
— Кто взял?
— Полиция, кто же еще?
— Он пришел сюда после… столкновения?…
— Ну да, я бы, конечно, предпочел, чтобы его сцапали где-нибудь в другом месте, но он был ранен, и моя жена… хотя не вам мне объяснять, что такое эти женщины…
— Ранен? — глухо прошептала Лаура с внезапно пересохшим горлом. — Тяжело?
— Ну, как сказать: по крайней мере, ушел на своих ногах! Должно быть, ранен в руку… Да-да, припоминаю, жена еще ему сделала перевязь, такой большой платок…
— Видно, у вашей супруги добрая душа, — заметила Лаура, чуть успокоившись. — А не сообщили вам, в какую тюрьму его ведут?
— Вроде бы кто-то из шпиков сказал, что в Плесси… И, видя, что Лаура в недоумении округлила глаза, уточнил:
— На улице Сен-Жак, в студенческом квартале, там коллеж превратили в тюрьму. Ну и что вы так разволновались? Он не первый и не последний, но вам-то нечего туда ходить! — окликнул он, видя, что Лаура заспешила к выходу. — Все равно вы не добьетесь свидания, этих заговорщиков всегда держат в секрете!
Но Лаура уже бежала по улице, разыскивая фиакр. Один попался ей навстречу в районе Ле-Аль, на нем она добралась до холма Святой Женевьевы, но, как и предполагал хозяин отеля Бове, оставалось только с грустью созерцать средневековый фасад старинного коллежа, созданного еще в XIV веке секретарем короля Филиппа V Длинного, Жоффруа Дюплесси-Балиссоном. Той же эпохи, что и Консьержери, эта тюрьма была такой же страшной и так же хорошо охранялась. Часовые стояли как стена и были так же немы; Лаура поняла, что предлагать им деньги было бесполезно — это могло только осложнить ее собственное положение. Поэтому она вернулась домой, где Жуан выплеснул на нее целую бурю эмоций, вызванную, конечно же, беспокойством за нее.
— Почему вы мне не сказали, что барон де Батц был ранен, когда искал убежища в Сен-Рош? И почему в таком случае вы не последовали за ним, не помогли и…
— Не привел сюда, так? По одной простой причине: мне пришлось бы тогда попасть под перекрестный огонь сражающихся, а от меня убитого ему все равно не было бы пользы.
— Пусть так, но зачем вы скрыли от меня, что он был ранен?
— Именно чтобы избежать того, что как раз и произошло: вы потеряли голову и понеслись, хотя толку от этого никакого. К тому же я уверен, что он прекрасно знал, куда обращаться за помощью… Не забывайте, этот человек и во времена террора свободно, не пряча лица, разгуливал по Парижу…
— Я ничего не забываю. Что до помощи, я скажу вам, куда он отправился: в тюрьму Плесси, откуда пойдет, быть может, только на смерть! Теперь вы, надеюсь, довольны?
Она разрыдалась и бросилась в кресло, в котором любила отдыхать. Жуан стоял, не двигаясь, не сделав ни единого шага, зная: что бы он ни предпринял, сейчас в глазах Лауры все будет выглядеть ужасно. Он молча смотрел, как она плачет, а потом вышел на поиски Бины:
— Давай, постарайся успокоить ее! А я выйду на улицу. Мне надо подышать воздухом…
— Да что происходит?
— Опять этот чертов барон! — пожал он плечами в сердцах. — Неведомо как узнала, что его ранили в руку, а потом арестовали. Я знал о ране, но понятия не имел, что он попался.
— Но ты же не виноват… Знаешь, Жоэль, мне временами кажется, что лучше бы мы остались в Бретани. И ей было бы спокойнее: похоже, мы ей мешаем больше, чем служим…
— Можешь ехать обратно! А я никогда не оставлю ее одну в городе, где она и так уже несколько раз чуть было не погибла!
А Конвент тем временем доживал свои последние дни. Пора было уступать место новым ассамблеям, которые насаждала Конституция четвертого года. И перед роспуском 26 октября он принял последний декрет: переименовать площадь Революции, бывшую площадь Людовика XV. Отныне она должна будет называться площадью Согласия.
Два дня спустя вновь созданный Совет пятисот избрал пять директоров исполнительной власти. Это были: Ларевельер-Лепо, Ребель (оба бывшие адвокаты), Летурнер, бывший офицер инженерных войск, вездесущий Баррас и бывший священник Сийес. Пять цареубийц, среди которых «чесночный виконт» не замедлит загнать в тень всех остальных. Ведь у него в запасе было мощное оружие, которое звалось Бонапартом.
2 ноября все эти господа, кроме Сийеса, недоверчиво относившегося к почестям, водворились в Люксембургском дворце, который превратности судьбы уже превратили к тому времени в великолепную пустую скорлупу: ни мебели, ни убранства; залы в плачевном состоянии. Кое-как устроились, и вскоре к ним примкнул назначенный на место Сийеса так называемый «творец победы» Лазар Карно. Они еще не знали, как он будет им досаждать: Карно славился ужасным характером и вечно был всем недоволен.
Чуть раньше Совет пятисот обосновался в бывшем манежном зале, в самом конце парка Тюильри, а «многоуважаемый» Совет старейшин расположился в бывших помещениях Конвента в Тюильри.
И поднялся занавес Директории…
Одним из первых ее указов была амнистия ставшего весьма обременительным барона де Батца.

И правда: в своей темнице он бесился, как черт в молельне. Пользуясь тем, что его наконец исключили из страшных списков эмигрантов, он начал скандалить, крича о позоре и несправедливости (ведь арестовали его просто по доносу), и требовал, чтобы его немедленно выпустили на свободу или хотя бы передали суду, чтобы «в публичных прениях выплыло наружу то, что ему приписывали в качестве преступлений: сколько проделок, сколько кровавых ужасов скрывалось в деле под названием «Заговор Батца»

l:href="#_edn65">[65]
.
Никому не хотелось начинать такой процесс, а особенно тем, у кого совесть была нечиста. В высших инстанциях сначала решили, что наилучшим выходом будет «забыть» смутьяна где-нибудь в тюрьме, но тут «их уведомили, что он уже послал к ним судебного пристава с официальным прошением о том, чтобы, в соответствии с законом, его либо предали суду, либо освободили из-под стражи».
Самым невероятным оказалось то, что этот дерзкий шаг принес Батцу свободу. Весть об этом вихрем облетела весь Париж, и его сторонники возликовали вместе с ним. Каждое утро у ворот Плесси собиралась целая толпа, ожидавшая освобождения своего героя. Само собой, в этой толпе присутствовала и Лаура.
Она была там и 5 ноября, стояла чуть в отдалении. Утро было пасмурным, но довольно теплым. В Париже пахло мокрой листвой, дровами, с Сены тянуло туманом, а Лауру переполняла надежда, и само ожидание сегодня сделалось сладким, как сон. Что-то подсказывало ей, что она вот-вот его увидит…
Вдруг люди в толпе закричали и захлопали в ладоши: железная дверь отворилась, и под каменными сводами показался силуэт Батца. Лауре почудилось, что своею силой и утонченностью он походил на клинок шпаги. Батц хохотал, сияя белыми зубами, и приветственно махал тем, кто аплодировал ему. Она было кинулась к нему… но вдруг замерла на месте: из толпы вышла одетая в черное блондинка и, обвив руками его шею, слилась с ним в поцелуе. Лауре не было видно его лица. Толпа захлопала еще громче. Уговаривая себя, что страстный поцелуй девушки — это минутный порыв, выражение восторга, Лаура решила подождать, пока она отойдет от Батца… Но тут же поняла, что предчувствие, обручем сдавившее ей горло, было не напрасным: вместо того чтобы смешаться с толпой, непрошеная гостья повисла на руке барона и вместе с ним проследовала сквозь живую изгородь толпы. А он не только не оттолкнул девушку, но, напротив, накрыл своей ладонью ее руку, продетую ему под локоть, и улыбался незнакомке…
Но незнакомке ли? Ничего подобного. Лицо этой девушки напомнило те, другие лица, навеки отпечатавшиеся в памяти Лауры: лица женщин, окружавших Мари Гранмезон, Мари, которую видела она в последний раз в страшной повозке, отвозившей приговоренных к месту казни. Она вспомнила даже имя: Мишель Тилорье. Она называла себя невестой Жана и даже заявила, что ждет от него ребенка. Эта новость повергла в отчаяние Мари и в конце концов подтолкнула ее к совершению необдуманных поступков…
Еще недоверчиво, но уже с болью в сердце провожала Лаура взглядом эту пару до экипажа, ожидавшего их на другой стороне улицы. Она видела, как Жан помог своей спутнице устроиться и сам запрыгнул следом. Кучер отпустил тормоза, понукая лошадь, и экипаж неспешно покатил по склону улицы Сен-Жак. Толпа потихоньку стала расходиться, не обращая никакого внимания на молодую женщину, будто бы превратившуюся в каменную статую. Лишь молодой офицер поинтересовался:
— Вам нехорошо, гражданка?
Она вздрогнула, будто просыпаясь, и, обратив к нему лицо, попыталась улыбнуться:
— Спасибо, все в порядке…
— В порядке? Вы уверены?
— Конечно, уверяю вас…
— Может быть, проводить вас?
Понимая, что он жаждет завязать беседу, она согласилась:
— Пожалуйста, до стоянки фиакров…
Офицер предложил ей руку. Это был невысокий молодой человек, худощавый и хорошо сложенный, с каштановыми волосами рыжеватого оттенка, с ясными голубыми глазами. Его глубокий голос снова напомнил ей Батца. На нем был мундир инженерных войск, правда слегка потрепанный, но с нашивками капитана. На вид ему было лет тридцать пять. Пока они спускались по улице Сен-Жак, Лаура заметила, что он прихрамывает.
— Вы были ранены?
— Да. В Кибероне. Еще не совсем вылечился, но уже пошел на поправку, — по-детски улыбнулся он, так что осветилось его худое и немного грустное лицо.
По дороге они говорили о поэзии, музыке, и эти темы, казалось, крайне увлекали офицера. Лаура нашла его очаровательным и очень приятным в общении. Но вот наконец появился фиакр, и он окликнул его, а потом обернулся к Лауре, спросив, не скрывая надежды:
— Куда вас отвезти?
— Давайте сначала довезем вас, — ответила она, подумав, как тяжело ему, должно быть, ходить с этой палкой…

— О, не стоит беспокоиться! Я иду к министру внутренних дел, в особняк Бриен. Нам не по дороге? Но простите, что до сих пор не представился: меня зовут Клод Франсуа Руже де Лиль

l:href="#_edn66">[66]
, и пока я в отпуске по ранению.
Это было забавно, и Лаура, несмотря на свое огорчение, рассмеялась:

— Не вы ли автор «Боевой песни рейнской армии»

l:href="#_edn67">[67]
, которую присвоили марсельцы?
— К вашим услугам. Только, как видите, — развел он руками с комической гримасой, — богатства мне это не принесло. А вы уже ее слышали?
— Да. При ужасных обстоятельствах, когда брали Тюильри, но все же мелодия очень красивая. Садитесь, я подвезу вас до вашего министерства. И тоже представлюсь: меня зовут Лаура Адамс. Я американка из Бостона, а живу в доме № 40 по улице Монблан.
— Американка? Как это интересно! — воскликнул он, садясь в фиакр.
Они проболтали всю дорогу, как старые добрые друзья. Он рассказал ей о своем намерении уйти из армии: расправа над эмигрантами в Орэ произведя не него ужасное впечатление. По счастью, он был знаком с новым министром внутренних дел Бенезешем и рассчитывал на него, чтобы найти себе достойное занятие. Достоинств у де Лилля было множество: он был музыкально образован, слагал стихи, к тому же говорил на нескольких языках. Время в пути пролетело незаметно, и офицер с огромным сожалением сошел с фиакра перед зданием министерства:
— Собирался вам помочь, а получилось наоборот. Смею ли я надеяться на новую встречу с вами, мисс Адамс?
— Разве я не дала вам свой адрес? Я бы тоже с радостью встретилась с вами.
Он покраснел от удовольствия и обратился было к кучеру, чтобы направить его на улицу Монблан, но Лаура остановила его:
— Я сейчас не домой. Я поеду в… Тампль.
Улыбка сползла с лица офицера, он со значением и тревогой посмотрел на нее и вдруг неожиданно опять забрался в коляску.
— Вы интересуетесь королевской семьей… тем, что от нее осталось? — спросил он, понизив голос. — Я слышал, какой-то американке дали пропуск в Тампль… Не вам ли? — И, видя, что Лаура кивнула, добавил: — Теперь понимаю, зачем вы ходили к тюрьме. Вы, наверное, знакомы с бароном де Батцем?
— Это правда. Он мой… друг, — с трудом выговори
ла молодая женщина, и тотчас же офицер показался ей менее симпатичным и слишком любопытным.
Но Руже де Лиль взял ее руку и прикоснулся к ней губами:
— Знайте, что теперь в моем лице вы приобрели еще одного друга! И этот друг всегда будет готов вам служить! — с важностью сказал он. — Клянусь честью!
После чего он довольно быстро, насколько позволяла раненая нога, вылез из фиакра, махнул ей на прощание рукой и крикнул кучеру: «В Тампль!» А сам, пока не тронулся экипаж, учтиво стоял со шляпой в руке и лишь затем направился в министерство.
Оставшись одна, Лаура откинулась на пахнущие табаком подушки экипажа. Боль, утихшая было во время веселого путешествия, вновь возвращалась, жестоко терзая, отдаваясь в каждой клеточке души. А как мечтала она закончить этот день в объятиях Жана! Но теперь, должно быть, другая насладится любовью барона сполна. Она закрыла глаза, но не смогла забыть картину: девушка с лицом победительницы, вцепившаяся в руку любимого. И Жан тоже казался счастливым! Он улыбался ей! Он накрыл ее руку своей! И червь сомнения проникал все глубже в ее душу, принося горечь и отчаяние. Ведь Жан полюбил ее, Лауру, еще когда он был влюблен в Мари. Так почему бы не влюбиться ему теперь в Мишель, хоть он и клялся ей самой, что она — его самая большая любовь? Она вспоминала восхитительные дни и ночи, проведенные в отеле Бове, но кто мог поручиться, что подобное счастье не испытывала с Батцем и Мишель?
Лаура боролась с искушением поехать сейчас на улицу Старых Августинцев, но гордость не позволяла ей сделать этот шаг. Но где же жила эта девушка? Быть может, она вернулась в родительский дом на улице Бюффо? После ареста Мари Лаура зашла туда как раз в тот момент, когда секционеры забирали мать Мишель. Высунувшись, она приказала кучеру следовать на улицу Бюффо. В этот момент они пересекали Сену, и он не очень противился, сказал только, что если потом гражданке будет угодно опять ехать в Тампль, пусть она ищет другой экипаж, а его лошадь устала.
— Я на постое в Куртий, — пояснил он.
Но Лаура не ответила, вдруг заспешив и тут же испугавшись: кого же она там застанет? Номер дома она не помнила, но была уверена, что узнает его с первого взгляда. Доехали они, когда уже стемнело. Во всем Париже зажигались окна. Жилище Тилорье было освещено особенно ярко: на втором этаже свечи горели в нескольких комнатах, а снизу, из высоких окон гостиной, лился дивный золотистый свет.
— Подождите меня! — бросила она кучеру.
— Эх! Да что ж вы, не помните, что я сказал? В Тампль не поеду…
— А на улицу Монблан? Поедете?
— На Монблан — да. Подожду тогда.
Она спрыгнула на тротуар и пошла к этим окнам, которые притягивали ее, как магнит. Встав на цыпочки, заглянула в салон, он и вправду оказался желтым, освещенным высокими свечами в бронзовых канделябрах. Жан был там, он сидел в кресле у камина и читал письмо. У ног его устроилась Мишель Тилорье. Она заглядывала ему в глаза с таким обожанием, что Лауру передернуло. Она что-то сказала, но не было понятно, что именно, а потом обняла колени Жана и прижалась к ним щекой, словно застыв в экстазе.
Жан дочитал, сложил письмо и положил его во внутренний карман сюртука. Казалось, он о чем-то глубоко задумался, но рука его легла на головку девушки и ласково погладила ее золотистые волосы. В этот момент дверь отворилась и в комнату вошла служанка с подносом. Бутылка шампанского и два бокала, но ни тот, ни другая не двинулись с места, и служанка с широкой улыбкой сама подошла и поставила поднос на круглый столик рядом с парочкой.
Жан что-то произнес, и Мишель, подняв голову, оказалась на одном уровне с его лицом. Она дотронулась губами до его губ и грациозно стремительно встала. Прижав ко рту сжатый кулак, подавляя рыдания, Лаура бросилась к экипажу. Увиденное совершенно вышибло ее из колеи, слезы заливали ее лицо. Заметив, что Лаура бежит, кучер забеспокоился и слез с козел, чтобы поддержать молодую женщину. И вовремя: она как раз споткнулась о булыжник мостовой.
— Ох, вот какая незадача! — жалостливо пробормотал он, помогая ей влезть на подножку. — Надо бы вам домой, вот и отвезу. Какой дом-то на улице Монблан?
— Сороковой.
Слезы душили ее и на всем пути к дому, довольно коротком, она без конца, уже не сдерживаясь, рыдала. Мысли путались и никак не желали упорядочиваться. Но когда по зову кучера появился Жуан и открыл ей дверцу, она разом выпрямилась и промокнула лицо платком, который только что кусала изо всех сил: страдания ее были так велики, что впору закричать.
— Боже, да что с вами? — начал Жуан. — Да помогите ей сойти! — крикнул он кучеру.
Но она оттолкнула его, сошла, выпрямив спину страшным усилием воли, ни за что не желая принять помощь человека, который, как она знала, люто ненавидел Батца, и направилась в дом.
— Рассчитайтесь с кучером! — только и сказала она. А сама поднялась к себе и заперлась, не желая слушать мольбы Бины.
— Я хочу побыть одна! — крикнула она через дверь. — Не обращайте на меня внимания!
И бросилась на кровать. Слезы, бесконечные, горькие, выматывающие, вновь залили ее лицо. Неумолимая память вновь и вновь обрисовывала два образа, разбивших ее счастье. Но к полуночи силы оставили Лауру: выплакавшись и потеряв всякую надежду, она погрузилась в глубокий обволакивающий сон.
Она не знала, что Жуан, расспросив кучера о маршруте следования фиакра, отправил его восвояси. Потом он, вместе с Биной, пытался хоть как-то успокоить ее. Но, убедившись, что Лаура все равно не откроет и что лучше будет послушаться и оставить ее в покое, он дал Бине указания и зашел в свою комнату. Там он взял один из пистолетов, тщательно его проверил, зарядил и засунул оружие за пояс. Потом завернулся в плащ, нахлобучил на голову шляпу и вышел, сказав на прощание плачущей камеристке, что он ненадолго отлучится.
Через некоторое время жители домов на улице Бюффо были разбужены звоном разбитого стекла, выстрелом и женским криком…
На следующее утро Лаура открыла дверь, попросила воды, долго умывалась, потом позавтракала молоком и хлебом с медом и попросила Жуана найти ей экипаж.
— Я еду в Тампль, — сказала она. — Возможно, поживу в ротонде несколько дней, но если кто-то будет меня спрашивать, скажите, что не знаете, где я. Разве что Питу зайдет, если его выпустят…
— А если барон де Батц? — спросила Бина, сведущая в личных делах Лауры более, чем полагала ее хозяйка.
Лаура вздрогнула, но черты ее лица, покрасневшего от вчерашних слез и с кругами под глазами, словно окаменели:
— Если зайдет он, передайте, что я уехала в Сен-Мало! И, не сказав больше ни слова, вышла за дверь. Этой
ночью она решила окончательно, что отныне она потратит всю свою жизнь, все свои усилия на то, чтобы оберегать невинное дитя, девочку, которую она так полюбила. Уж эту-то любовь никто у нее не отнимет. Эта любовь так велика, что ее хватит до конца жизни. А если Марию-Терезию, как намечалось, выдадут Австрии, то Лаура последует за ней и в Вену. Да куда угодно! Не все ли равно теперь…


Обстановка в Тампле изменилась. Попытка переворота 13 вандемьера заставила крепко задуматься новую власть, и судьба королевской дочери теперь была вверена двум министрам: министру внутренних дел Бенезешу и министру внешних сношений, Шарлю Делакруа, крупному артезианскому буржуа, чиновнику высшего ранга. Оба они и вели переговоры с австрийской империей, обсуждая условия обмена юной принцессы на французов, находящихся у них в плену уже более двух лет.
И еще ввели новые правила: часть посещений отменили, а мадам де Турзель даже угодила на несколько дней в тюрьму. Ее обвиняли в том, что она была связной между своей бывшей воспитанницей и королем Людовиком XVIII. Что до мадам де Шантерен, ее, как и принцессу, сейчас держали взаперти, ей категорически запретили покидать башню. Она очень страдала из-за этого, как смогла убедиться Лаура, когда, обосновавшись у мадам Клери, побежала проситься в башню. На удивление, Лауру сразу же пропустили к юной мадам. В самом деле, не могло же им там наверху прийти в голову, что девушка из свободной Америки будет поддерживать отношения с эмигрантами вообще и с малым двором в Вероне в частности.
У мадам обстановка была уже не та. Сама она улыбалась все реже. И эта улыбка, когда и появлялась на милом лице, была наполнена меланхолией, которую раньше Лаура за ней не замечала. Порой даже казалось, что в чудных голубых глазах, еще влажных от ночных слез, стоял крик о помощи. Наблюдая за сумрачной физиономией мадам де Шантерен, Лаура подумала, что Мария-Терезия страдает от плохого настроения своей надсмотрщицы. А та и не скрывала, что не в духе.
— Я уже три письма написала министру Бенезешу, — поделилась она с Лаурой, — а он и не думает отвечать! Просто невероятно, что меня, такую аккуратную, так свято соблюдающую свои обязанности, так жестоко наказали!
— Ну, мне кажется, что заточение ваше временно. Пока не утихнут недавние страсти…
— Да услышит вас бог!
— Надеюсь, что услышит, но, прошу вас, не очень выставляйте напоказ свое горе перед нашей бедняжкой. Она действительно страдает, видя вас в таком состоянии.
Мадам де Шантерен как-то странно посмотрела на Лауру, как будто хотела что-то сказать, но не решалась. В конце концов она вздохнула:
— Уверяю вас, я нисколько не обременяю ее моими неприятностями! У бедняжки и своих хватает.
— Неприятностей? Неужели она до такой степени страшится выезда в Австрию?
— Наверное. Вот уже несколько дней она сама не своя. Я посоветовала ей, чтобы отвлечься, записать свои воспоминания, все, что она здесь пережила…
— И вам кажется, что это поможет ей отвлечься? — поразилась Лаура. — Ведь вспоминать о времени, проведенном в башне, очень неприятно!
— Она находит в этом, полагаю, некоторое удовлетворение. Я помогаю ей по мере сил уточнить то, что еще неясно, расплывчато… и потом, — добавила она, понизив голос, — эта работа нужна правительству.
Что тут добавишь? Тема была закрыта.


Как-то к вечеру, когда три женщины пили чай с бисквитом (отвратительная ноябрьская погода не позволяла выйти в сад), Гомен вошел доложить о прибытии «гражданина министра внутренних дел».
Лаура тут же собралась уходить, но принцесса задержала ее, тронув за рукав:
— У вас постоянный пропуск, а то, что мне скажут, наверняка не скреплено секретной печатью…

Вошедший поклонился с элегантностью и почтением, как пристало дворянину. Он был похож скорее на придворного, нежели на террориста. Красивый мужчина, несколько полноват, с очень темными волосами и кожей цвета слоновой кости, теплого оттенка Средиземноморья, Пьер Бенезеш, рожденный в Монпелье лет сорок тому назад, принадлежал к судейскому сословию, так тесно связанному с дворянством, что и повадки у них были те же. Ловкий воротила, удачливый в переговорах, он обладал живым тонким умом и быстро увлекался. До революции у него был в Версале собственный оружейный заводик и журнал, публикующий официальные акты. В душе пацифист и вовсе не убежденный республиканец, он пережил в самый день своего назначения министром донос, поступивший в Директорию, обвинявший его в роялистских настроениях, но у него хватило здравого смысла не обращать внимания на злобные наветы. Бенезеш даже более, чем его коллега из министерства внешних сношений, был подходящей фигурой для переговоров по такому деликатному предмету, как выезд Марии-Терезии из страны. Эта деятельность помогала ему отвлечь внимание властей от некоторых фактов его биографии: его брат и сын были эмигрантами, а жена в первом браке была замужем за маркизом де Буйе

l:href="#_edn68">[68]
.
Итак, войдя, он низко поклонился и извинился, что зашел к мадам без предупреждения. Бенезеш, казалось, не замечал сверлящего взгляда мадам де Шантерен, у которой на сердце камнем лежали три письма, оставленные без ответа. Министр выказал особое почтение Лауре, а затем перешел к небольшой речи, имеющей целью сообщить мадам официальную новость о ее скором освобождении с последующим отъездом в Вену.
Но Мария-Терезия сразу запротестовала:
— Я не хочу ехать в Австрию. Эти люди нас не любят. Император позволил убить мою матушку и свою родственницу, он ничего не сделал, чтобы избавить ее от мук, и в этих условиях мне будет просто стыдно стать эрцгерцогиней.
— Я понимаю вашу точку зрения, но выйдет ли Ваше Высочество замуж за эрцгерцога Карла или не выйдет, это республиканскую Директорию никак не касается. Уже в Вене мадам сама решит, дать согласие или же отказать. Она совершенно свободна в выборе и может распоряжаться собой по своему усмотрению. И если я позволил себе предстать сегодня перед нею, то только для того, чтобы служить. Поэтому покорнейше прошу сообщить мне, кто из дам и прислуги составит ее свиту.
Озабоченное лицо Марии-Терезии вмиг осветилось:
— Это правда? Я могу выбрать?
— Ну конечно. Само собой, в пределах благоразумия…
— В таком случае я прошу включить дам Мако и Турзель, из которых одна опекала меня в детстве, а вторая занималась моим воспитанием, а также мадам Серен, бывшую даму, которая отвечала за гардероб моей бедной тетушки Елизаветы…
— Насчет этой последней сначала требуется выяснить, где она находится. Что до мадам де Мако, то ее возраст не позволит ей совершить такое долгое путешествие. Кто еще?
Принцесса указала на обеих присутствующих рядом с ней дам:
— Эти дамы дороги мне… если они пожелают… И, наконец, мадам Варенн, бывшая камеристка матушки.
— А из мужчин?
— Гомен, он первый проявил ко мне сочувствие, а также Франсуа Ю, верный камер-лакей моего отца, его найдете вы на набережной Анжу… Менье — пусть служит поваром, еще ключник Барон, который будет моим камер-лакеем. И, наконец, моя собачка Коко, которую вы видите здесь… — она склонилась, чтобы погладить вздыбившуюся шерстку своей любимицы.
— Хорошо. Мы все сделаем, чтобы мадам была довольна, но нужно понимать, что все эти люди не смогут сопровождать вас до самой Вены. Там в дорогу уже собираются австрийские дамы, которые будут обслуживать мадам, и уже выехал принц Гаврский с большой свитой, он отвечает за вашу встречу в Австрии…
— Все уже так далеко зашло?
— К чему же медлить, если все согласны? Ах, чуть было не забыл! С завтрашнего дня гражданка Гарнье, портниха по платьям, и Клуэ, портниха по белью, а также гражданка, обязанная составить приданое мадам, явятся сюда. Не может быть и речи, чтобы мадам выехала из Франции без гардероба… Ваше Королевское Высочество! Мадам! Честь имею! — откланялся он наконец.
Когда он ушел, женщины долго обсуждали этот неожиданный визит, и Лаура растроганно благодарила принцессу за то, что та пожелала, чтобы она сопровождала ее в долгом путешествии. Это настолько отвечало ее сокровенному стремлению дарить заботу и привязанность этому запавшему ей в сердце юному существу, что даже ее собственная сердечная рана стала меньше болеть. Она уедет, что может быть лучше в настоящий момент для ее истерзанной души? Но, не зная даты отъезда, она подумала, что, возможно, у нее не будет достаточно времени для того, чтобы уладить свои личные дела, а посему, предупредив Луизу Клери о предстоящем путешествии, Лаура наняла экипаж и отправилась на улицу Монблан. Она заранее знала, что разговор с Жуаном будет нелегким, но отныне твердо решила, что не даст ему испортить себе радость.
Было поздно и совсем темно, когда она подъехала к дому. К своему удивлению, она увидела во дворе чужую черную карету. Но даже не успела озадачиться, как Жуан, выходя ей навстречу, обрадованно сказал:
— Как хорошо, что вы сегодня вернулись! Я даже собирался ехать в Тампль искать вас. Здесь некий Фавр, посланник министра внутренних дел.
— Господина Бенезеша? Но я только что виделась с ним в башне.
— Конечно, но сейчас он хочет поговорить с вами с глазу на глаз. Эта карета ждет вас.
Личный секретарь министра, представленный ей минуту спустя, подтвердил сказанное Жуаном. Она последовала за ним без лишних вопросов, села в карету, где рядом с нею уселся и Фавр, и только когда они отъехали на порядочное расстояние, спросила:
— Вы осведомлены о причине моего вызова к министру?
— Не имею никакого представления, гражданка. Однако, судя по всему, дело исключительной важности. Поэтому мы держим все в секрете и везем вас в особняк Бриен под покровом ночи…
— Как странно! Ведь я виделась… с гражданином Бенезешем только что, и он не обмолвился ни словом…
— Секреты, и еще раз секреты! Поэтому не стоит удивляться, что вас не поведут к министру обычным путем. Мы войдем в особую дверь…
— Это не имеет никакого значения. У меня нет предрассудков…
Это даже становилось забавным, и Лаура сгорала от любопытства. О чем таком хотел ей поведать этот любезный и обходительный человек, с которым она виделась еще сегодня днем?
Доехав до места, они действительно вошли в помещение через служебную дверь, потом поднялись по лестнице с железными перилами, ничего общего не имеющей с благородством салонных лестниц. Путь им освещал дрожащий огонек свечи, ее взял с сундука у входной двери секретарь. Но все дороги ведут в Рим, и Лаура, как в романах, пройдя через потайную дверь в книжных стеллажах, вдруг оказалась в кабинете министра, где сам он что-то писал за столом, однако, увидев ее, отбросил перо и живо поднялся ей навстречу с невероятной любезностью. Он принес свои извинения за беспокойство и спешку в столь поздний час, предложил кресло напротив своего стола и даже четверть стакана хереса, который она приняла, чтобы согреться: в карете министра было холодно и сыро. Сам Бенезеш тоже пригубил напиток, но, вместо того чтобы усесться за стол, вытянулся перед посетительницей, облокотившись рукой на замечательное бюро в стиле Людовика XV, и принялся внимательно разглядывать молодую женщину.
— Мадам, мне надо сообщить вам несколько важных вещей. Но настроим сначала наши скрипки, чтобы играть в унисон. Во-первых, зовут вас не Лаура Адамс и вы родились не в Америке. Спокойствие! — поспешил он добавить, видя, как она порывается встать. — Я не собираюсь здесь упрекать вас в обмане, напротив… Я хочу доверить вам важную миссию… Я бы даже сказал, чрезвычайно важную, потому что касается она государственной тайны. Поэтому необходимо было выяснить все подробности вашей биографии: на самом деле вы Анна-Лаура де Лодрен, а ранее — маркиза де Понталек, особа, преданная королевскому трону и наделенная недюжинной смелостью.
— Смею ли я спросить, откуда вам все это известно? — очень спокойно поинтересовалась Лаура.

— Конечно, я мог бы ответить вам, что министру внутренних дел надлежит быть осведомленным лучше, чем кому бы то ни было, но предпочту не скрывать от вас правду. Она состоит из трех частей. Первое. 29 прериаля я был на площади Низвергнутого Трона во время казни несчастных, одетых в красные рубища, и видел, как вы напали — и это не преувеличение — сначала на Луи Давида

l:href="#_edn69">[69]
, а потом (и ему особенно от вас досталось!) на Фукье-Тенвиля
l:href="#_edn70">[70]
, за что вас тут же и отправили в Консьержери. Вы, милая, не из тех, кто может остаться незамеченным. Такая красота в сочетании с удивительной храбростью вызывает всяческий интерес. Второе. Я кое с кем знаком в Бретани, где проживают несколько моих родственников. И, наконец, третье. Несколько дней назад вы повстречались с Руже де Лилем, и мы с ним долго о вас говорили. Этот человек знает цену людям, и, кстати, я назначаю его на место, не очень видное, зато значительное. Добавлю, что вы произвели на него сильное впечатление.
— Он милый человек, даже очень симпатичный…
— Он будет счастлив узнать ваше мнение. А теперь оставим прошлое и заглянем в будущее. До какой степени вы преданы Ее Высочеству?
— До такой, какую она сама определит. То, что она пожелала, чтобы я была рядом во время пути в Вену, бесконечно меня радует.
— Не думаю, что вы поедете в Вену.
— Как же так? — вскрикнула она в страшном разочаровании. — Но почему?
— Потому что вы будете сопровождать ее… в другое место.
— В другое?
Бенезеш внезапно наклонился к ней и впился в нее глазами:
— Готовы ли вы следовать за ней туда, куда ей надлежит ехать, и оставаться подле нее… если потребуется, даже несколько лет?
Лаура не смогла сдержать дрожи, так торжественно-серьезно было склонившееся к ней лицо.
— Я не понимаю… — начала она.
— Мне кажется, сейчас вы сразу все поймете: мадам беременна…
— Что?
Пораженная, Лаура так резко встала, что кресло, на котором она сидела, опрокинулось. Она и сама чуть было не упала, но Бенезеш поддержал ее твердой рукой. Он снова усадил гостью и налил ей в фужер андалузского вина.
— Я знаю, — сказал он отеческим тоном, — для вас это удар. Мадам де Шантерен заметила это по приметам, которые не могут обмануть женщину. Через каких-то семь месяцев принцесса произведет на свет ребенка…
— Но как такое возможно? — воскликнула Лаура. Она все еще не могла прийти в себя.
— Никто ничего не знает, и, возможно, бедняжка даже сама не понимает, что с ней произошло. Говорила ли вам мадам де Турзель о том, что в минуты сильного волнения Ее Высочество теряет сознание? Почти два месяца назад она узнала о страшной участи, постигшей ее родителей. Мадам де Шантерен в то время еще не была прикреплена к ней. По-видимому, кто-то воспользовался…
— Вы хотите сказать, что ею овладели силой?
— Почему бы и нет? Удивительно еще, что этого не случилось раньше, ведь ее охраняли такие мужланы. Не исключено также, что в момент ее сильных переживаний кто-то таким образом попытался утешить ее. Кто-то, кто молод, нежен, кто подставил плечо, на котором можно выплакаться. Например, этот Гомен, который относится к ней, как к идолу. Не зря она попросила, чтобы он сопровождал ее в Вену!
— Нет, не думаю. Зная ее, первое предположение кажется более правдоподобным. Несмотря на несчастья, в ней столько гордости! Это… это просто невероятно!
— Да, понимаю вас. Но, так или иначе, все это не умаляет того факта, что мы столкнулись с серьезной проблемой, и надо ее решать. Выход я могу найти только с вашей помощью.
— Да какой же выход, бог мой? Ведь теперь и речи быть не может о выдаче ее Австрии!
— Ну почему же, как раз может. Выдача состоится в конце года, на швейцарской границе, кажется, у Юненга…
— Но как же? Что скажет император, увидев, что его племянница в таком положении? Брак с эрцгерцогом отныне невозможен! Но это как раз принцессу не расстроит…
— И все-таки мы выдадим австриякам дочь Людовика XVI, девственную, как в день своего рождения!
— Только не говорите мне, что вы заставите ее перенести этот ужас! — в страхе вскричала Лаура. — Аборт?
— Я сказал, чистой, как при рождении.
— А вы случайно не сам господь бог? Лично я была бы только рада, однако мне почему-то дело представляется иначе.
— Вы ошибаетесь! Бог создал человека по своему подобию, — гордо заметил Бенезеш. — Согласен, в это порой трудно поверить. А теперь расскажу вам одну историю. Вам она покажется интересной.
Бенезеш сел наконец за свой стол, поставил на него локти и соединил кончики пальцев:
— Когда король Людовик XVI женился на Марии-Антуанетте, союз их в самом начале не был полноценным. Король не мог иметь детей из-за небольшого врожденного недостатка, и требовалась довольно болезненная хирургическая операция. Хотя он был человеком не робкого десятка, что и доказал на деле, но тут он никак не мог решиться на неприятное вмешательство. В момент бракосочетания и Людовик XVI, и Мария-Антуанетта были довольно молоды, и только по прошествии семи лет Его Величество решился на операцию. Наконец он избавился от недуга, но и речи не могло идти о том, чтобы он мог прикоснуться к королеве, не будучи до конца уверенным в успехе. Было принято решение, как говорится… запустить пробный шар. Для этой цели была выбрана молодая женщина, уже мать, чей муж был лакеем графа Прованского, а потом находился в услужении у мадам Елизаветы. И попытка удалась: малышка Мари-Филиппина Ламбрике появилась на свет на два месяца раньше Ее Высочества и, кстати, была на нее немного похожа. Воспитывали девочек вместе, а после смерти матери в 1788 году королева забрала малышку во дворец и обращалась с ней не хуже, чем со своей собственной дочерью. Изменилось только одно: поскольку ее звали так же, как мадам Елизавету, Мари-Филиппиной, королева переименовала ее в Эрнестину. И девочка, живя при дворе, сопровождала королевскую семью во всех поездках, кроме печального путешествия в Варенн. Накануне, 10 августа, она была еще в Тюильри и вдруг внезапно оттуда исчезла: ее увела мадам де Суси, дочь няни, мадам де Мако. Я знаю, где она сейчас. Добавлю, чтобы вы все поняли, что император Франц в своем официальном акте с требованием выдать Ее Высочество уточняет, что сопровождать ее должна мадемуазель Ламбрике.
— Чем же эта девушка заинтересовала императора?
— Тем, что ему небезызвестно, что она дочь Франции почти в такой же мере, как и его племянница, и что он не видит ничего предосудительного в том, что она займет подобающее ей место, даже наоборот. Конечно, за эрцгерцога она замуж не выйдет и будет жить в Вене почти в такой же изоляции, как Ее Высочество в Тампле. Но так будет лишь на первых порах. А потом посмотрим…
— Иначе говоря, императору известно о том, что произошло с Ее Высочеством? Так зачем он хочет, чтобы она приехала, зачем ломать дешевую комедию?
— Если вы не знаете, то хочу сообщить вам, что принцесса богата. До экспедиции в Варенн королева Мария-Антуанетта переправила в Брюссель крупную сумму денег и свои личные украшения, которые вывез в своем чемодане ее парикмахер Леонард. Это целое состояние, и Австрии хотелось бы наложить на них лапу.
— В таком случае почему бы не дать ей приехать, раз все равно она должна прятаться?
— Чтобы во что бы то ни стало опровергнуть слух о будущем материнстве, который уже докатился до Неаполя, где привел в негодование сестру Марии-Антуанетты Марию-Каролину. Даже живя в отдалении, ложная королевская дочь будет день за днем демонстрировать редким посетителям свою не увеличивающуюся в объеме талию.
— Как я понимаю, эта беременность становится секретом Полишинеля?
— Не будем преувеличивать! Я пока что говорил только о двух особах: императоре и королеве Неаполя. Надо добавить к этому списку принца Конде, раскинувшего в настоящее время шатер неподалеку от швейцарской границы. Он будет обеспечивать безопасность принцессы в деликатном деле обмена на французских военнопленных и при подмене на сводную сестру. А это дело, разумеется, еще более деликатное! Именно в этот момент на сцене должны появиться вы: когда кареты принца Гаврского, прибывшего за принцессой, направятся к австрийским границам. Вы уедете с ней в место, не скрою, приятное, но скрытое от посторонних глаз, где она проживет столько, сколько будет необходимо. Вы будете ее… придворной дамой, подругой, защитницей, наперсницей… на время, которое я сейчас не берусь определить. Подумайте и скажите мне о своем решении.
Подумать? Лауре это было ни к чему. Ей предоставляли счастливую возможность жить подле Марии-Терезии и ее будущего ребенка, скрыться от своих волнений и избежать фантастического притяжения, которому она не могла противиться, находясь поблизости от человека, который, как она теперь точно знала, предал ее и, наверное, предавал и раньше. Да и Мари, должно быть, он тоже предавал…
— Я согласна, — твердо сказала она. — И с радостью, о которой вы даже не подозреваете.
— Даже если вам придется посвятить ей большую часть своей жизни?
— Особенно поэтому.
Усталое лицо министра осветила улыбка.
— Хорошо. Искренне вам благодарен, мадам. Вам, должно быть, понятно, что данная миссия может таить опасности, неизбежные, когда дело касается государственной тайны или тайны частных лиц.
— Не сомневаюсь, но это меня не пугает. Однако должна вас спросить: как мне поступить с моими близкими? В Сен-Мало осталась подруга, которая дорога мне, как мать. Она трудится не покладая рук, чтобы возродить судоходную компанию моих предков.
Бенезеш заглянул в свой блокнот:
— Мадам де Сент-Альферин? Не может быть и речи о том, чтобы посвящать ее в нашу тайну. То же касается и других друзей. Речь идет о вашей жизни.
Тон его сделался суровым, но Лаура все-таки решила договорить до конца:
— Поскольку вы, как оказалось, полностью в курсе моих дел, вам должно быть известно, что у меня есть исключительно преданный служитель, и если я самым необъяснимым образом «исчезну», то он будет искать меня и, если надо, горы свернет, чтобы меня разыскать. Его зовут Жоэль Жуан. Он храбрец, прекрасный человек и чрезвычайно мне верен. Он скорее умрет в муках, чем предаст меня… Как мне с ним быть?
Бенезеш ответил не сразу. Снова вытащил из кармана блокнот и долго листал его:
— Человек с железным крюком… Самое лучшее, если он будет сопровождать вас, ведь вы и сами нуждаетесь в защите, а лучшего нам не отыскать. Я это устрою…
— И еще вопрос по поводу малышки Ламбрике. Если она поедет с мадам, как вы думаете произвести подмену?
— Очень просто. Эрнестина Ламбрике не поедет… а поедет мадам де Суси, которой будет поручено сопровождать принцессу до самой Вены. Ей будет позволено взять с собой сына и… горничную.
Это слово напомнило Лауре о Бине:
— У меня тоже есть горничная. Она до смерти влюблена в Жуана, и если я их разлучу, она способна пойти и утопиться в Сене.
— Ах так?
На этот раз министр раздумывал довольно долго, а потом спросил:
— Она тоже предана вам?
— Да, а особенно Жуану — готова дать руку на отсечение…
— Так пусть женится на ней, иначе не берите его… Лаура сочла, что ей ставят слишком много условий.
Разве она может заставить Жуана согласиться на такой шаг? Она уже предвидела бесконечные ссоры и споры, но на раздумья времени не оставалось.
.— Республиканский брак вполне подойдет, — подсластил он пилюлю, видя, как нахмурилась его гостья.
— Для бретонцев? Как-то не верится…
— Милочка, в Бретани живут не только добропорядочные христиане. Я встречал там женатых священников, да и еще кое-что похлеще. Что касается вас, то как только вы уладите эту мелкую домашнюю проблему, то исчезнете совсем…
— Я? Исчез…
— Я хотел сказать, исчезнет мисс Адамс. Она преспокойно вернется в свой Бостон.
— Но что же мне делать в Бостоне?

Министр посмотрел на нее с неподдельной грустью, а потом перевел взгляд на зеленый абажур своей лампы-бульотки

l:href="#_edn71">[71]
.
— Я надеялся, что такая женщина, как вы, поймет меня с полуслова. Мисс Адамс совершенно официально покинет Париж, продемонстрировав всем, что уезжает навсегда. Затем почтовая карета домчит ее со слугами до Гавра, где они сядут на пароход… следующий в Дьепп. Высадившись там, мадам де Лодрен со своими людьми найдет спрятанный в укромном месте экипаж. На козлах будет мой доверенный человек. Он передаст вам ваши паспорта и инструкции, а сам вернется в Париж, чтобы доложить мне, что все прошло благополучно. Само собой, ваш… Жуан займет его место на козлах, и, минуя столицу, вы покатите в Базель, где остановитесь в отеле «Соваж». Его хозяин, Мериан, — агент роялистов. Он пользуется неограниченным доверием принца Конде. Там вы дождетесь некоего Филиппа Шарра. Это бывший швейцарский гвардеец, избежавший смерти при расстрелах в Тюильри. Он скажет вам, что делать дальше. Вы выезжаете через три дня.
— Всего три дня! — воспротивилась Луиза. — Не слишком ли поспешный отъезд?
— Вовсе нет! Вы должны оказаться в Базеле к Рождеству. В Тампль вы больше не пойдете: мадам и вашим друзьям будет сообщено, что вас лишили пропуска за
роялистскую деятельность. Вас будут жалеть, благословлять… а мадам будет только рада встретиться с вами вновь.
— Где же я с ней встречусь?
— Шарр вам все расскажет. Разумеется, все расходы на это путешествие я возьму на себя. Лично на себя, — уточнил он, — а не на счет Республики. Экипаж, на который вы сядете в Дьеппе, запишут на ваше имя, и вы должны добраться до места без осложнений. Теперь, когда вы знаете, что вас ждет, по-прежнему ли вы согласны?
— Да. Я согласна. Так, значит, Лаура Адамс… исчезнет навсегда?
— Да, это будет необходимо сделать, как только станет известно о ее происках против Республики. А что, вы очень к ней привязаны?
— Да, пожалуй… — ответила Лаура, подумав. — Я обязана ей жизнью и большим счастьем. Боюсь, мне покажется, что я теряю старую подругу…
— Надеюсь, что с течением времени судьба подарит вам новое счастье, которое вознаградит вас за эти сожаления.
— Я абсолютно в это не верю, господин министр. Есть люди, которые не созданы для счастья, и, боюсь, я из их числа.
— И все же надо верить! Вы молоды… и очень хороши. Знайте, что я бесконечно благодарен вам за то, что вы согласились участвовать в этом рискованном деле.
Бенезеш проводил Лауру до передней, где ее ожидал Фавр, чтобы доставить молодую женщину домой. Министр, вместо обычного прощания, взял ее руку и поцеловал со всей утонченностью настоящего дворянина, добавив в этот поцелуй столько тепла, что было похоже, будто он предлагает ей дружбу.
— Еще раз благодарю! — произнес он.
Вернувшись на улицу Монблан, Лаура отослала Бину спать и заперлась с Жуаном в малом салоне. В нескольких словах она пересказала ему свою беседу с министром, стараясь сначала не упоминать о том, что ожидало его самого. Он внимательно выслушал ее с бесстрастным выражением на лице, довольствуясь лишь только замечанием:
— Ваша миссия не ограничена во времени… Возможно, придется провести за границей годы…
— Так и есть.
— И вы согласились?
— Немедленно, как только поняла, что я смогу заботиться о девушке, к которой бесконечно привязана. Я, разумеется, понимаю, что все это вам может оказаться не по нраву… Ваши убеждения…
— Забудьте о них! — с нажимом возразил он. — Я предан вам более, чем Республике!
Лаура подхватила мяч на лету:
— Но до какой степени? Вы же знаете… и министр тоже знает, что я не могу отправить Бину одну в Сен-Мало: она умрет от горя.
— А зачем ее отправлять?
— Потому что она сумасбродна и порой несдержанна на язык…
— Возможно. Однако она еще ни разу не проболталась о мальчике, которым занималась целый день как-то в январе, почти два года назад.
— Я знаю и, наверное, могу отвечать за нее, но господину Бенезешу этого недостаточно. Он не может позволить ей участвовать в секретном деле чрезвычайной государственной важности. Ни ей… ни вам, — с нажимом на это «вам» произнесла Лаура, — не будет позволено сопровождать меня, если вы не будете женаты.
К ее величайшему удивлению, Жуан не стал возражать. Только молния промелькнула в его серых глазах и внезапно побледнело лицо. Лаура продолжила:
— Республиканского брака было бы достаточно, но если вы, Жуан, не подчинитесь, придется нам расстаться. Вам не разрешат следовать за мной. Решайтесь, и поскорее! Мы выезжаем через три дня.
— Вы знаете, что для меня означает республиканский брак, и я не оскорблю Бину такой пародией…
— И все же эта пародия нередка в наши дни.
— Возможно, но если я женюсь на Бине, то только освятив союз узами церкви. Даже если потом никогда к ней не притронусь! Иначе она не сможет считать себя замужней женщиной. Но поскольку это непреложное условие, я женюсь на ней хоть завтра. Нельзя задерживать отъезд.
Приятно удивленная легкостью, с которой несговорчивый Жоэль Жуан поддался на ее уговоры, Лаура ни сном ни духом не ведала, насколько перспектива увезти ее на много лет из Франции облегчала дьявольские страдания, терзавшие его с того самого вечера, когда Батца выпустили из тюрьмы. Ему удалось все же узнать, что его выстрел из пистолета хоть и серьезно ранил, но не убил барона. Тот все еще обитал на улице Бюффо, где Мишель Тилорье ревниво его выхаживала, запретив кому-либо, кроме врача, приближаться к дому. Случай подарил ей мужчину, в которого она с детства была влюблена, и она вознамерилась сохранить его для себя. Если и удастся его спасти, то не для того, чтобы он достался другим. В особенности другой! И Жуан оказался перед дилеммой: допустить выздоровление барона, рискуя тем, что Лаура в конце концов узнает, что произошло, или же завершить свое дело, чтобы навечно избавить Лауру от этого человека.
Этот внезапный отъезд был спасительной соломинкой, и надо было хвататься за нее, чего бы это ни стоило!


На следующий день в мэрии новенького, с иголочки, 2-го округа, в присутствии свидетелей в лице Лепитра и Луизы Клери, плачущая от счастья Бина сочеталась браком с повелителем своих дум. Жюли Тальма, к которой Лаура зашла накануне вечером объявить об их «окончательном» отъезде, оказалась не в состоянии присутствовать на каком бы то ни было бракосочетании: она только что потеряла старшего сына и готовилась к разводу. Бедная женщина тонула в слезах. Не отходившая от нее старая подруга Луиза Фюзиль, у которой она собиралась пожить некоторое время (красивый дом на улице Шантерен был продан гражданке Богарне), окружила ее заботой и вниманием, ведь здоровье Жюли заметно пошатнулось. И Лаура с большей грустью, чем сама того ожидала, простилась с ней.
Утром первого декабря Лаура с тяжелым сердцем передала ключи посланнице Жюли и вместе с молодоженами села в почтовую карету, запряженную четверкой лошадей, с кучером и форейтором, которая должна была доставить их в Гавр. Хотя и ждало ее впереди увлекательное приключение, сердце ее разрывалось, ведь она оставляла здесь стольких любимых людей, не ведая, суждено ли будет им свидеться вновь. Анжа Питу так и не выпустили из тюрьмы, и ей не удалось повидать его, но она сумела передать ему записку о том, что Директория высылает ее в Америку. Лали и всем домашним в Сен-Мало пришлось сообщить, что она отправляется в «долгое путешествие». Но оставался тот, чье имя она боялась произносить даже мысленно, такую боль оно вызывало. С тех пор как она увидела его в доме «невесты», Батц, казалось, начисто забыл об их короткой любви. Он не только не пришел на улицу Монблан, но даже и не подумал послать коротенькую записку! Без сомнения, она уже была вычеркнута из его памяти, как в свое время была вычеркнута Мари. Лауре показалась, что она переживает такое же отчаяние, которое испытывала молодая актриса на эшафоте. Конечно, ее собственная судьба была не такой ужасной, но, покидая Париж без надежды на возвращение, Лаура едва не сожалела о том, что 9 термидора спасло ей жизнь.
Карета катила по Елисейским полям. Накрапывал небольшой дождь, и Лаура, обратив лицо к окну, не понимала, небесные ли это потоки или ее собственные слезы застилали знакомый пейзаж. Жуан, сидящий напротив, молча вложил ей в пальцы платок.


18 декабря в одиннадцать часов вечера Бенезеш вышел из своего министерства, сел в экипаж и велел ехать на улицу Месле, что возле Тампля. Там он сошел и поднялся в башню, где, готовая к отъезду, ожидала Ее Высочество в компании с Гоменом и мадам де Шантерен. Передав охраннику Лану приказ об освобождении принцессы из-под стражи, министр подошел к ним, поздоровался и предложил мадам руку, чтобы вывести ее из Тампля. Низенькая дверь отворилась, но отнюдь не для прогулки в саду: сегодня она выводила принцессу во внешний мир.
Последняя оставшаяся в живых из семьи, обезглавленной палачами, Мария-Терезия, прежде чем выйти за эти стены, обернулась и посмотрела на огромный донжон, который наконец покидала. Теперь он был почти пуст. Его единственным узником оставался Тизон, зловредный служитель-шпион Людовика XVI и ее близких. Его, полубезумного, содержали в башенке на том же этаже, где размещалась мадам. Глаза ее наполнились слезами. Потом она посмотрела на мадам де Шантерен, которая тоже плакала, и бросилась в ее объятия, тайком передавая исписанные листки, которые, как оказалось, держала в руке. Долго стояли они, обнявшись, затем, зарыдав, Мария-Терезия вырвалась из любящих рук и перешла в руки Бенезеша, чтобы преодолеть последний барьер. Мадам де Шантерен в одиночестве взошла по гулким ступеням в пустую комнату.
Улицы были темны и безлюдны, когда, выйдя из больших ворот, принцесса направилась к карете министра. Возле нее семенила собачка Коко, которую все-таки разрешили взять с собой. За нею шагали Фавр и Гомен с легким багажом. На улице Месле Ее Высочество поднялась в карету, за ней последовал Бенезеш. По дороге он даст ей указания, как сохранять инкогнито. Они выехали на бульвары.
Напротив Оперы под голыми деревьями стояла с зажженными фонарями берлина — большая дорожная карета. В ней уже находилась мадам де Суси — единственная, кому было дано разрешение сопровождать принцессу до Вены. Рядом с ней расположился капитан жандармерии Мешен. Оба они будут играть роль супружеской пары, уезжающей из Парижа с дочерью по имени София. Как и во время рокового путешествия в Варенн, решено было использовать ложные имена. Карету сопровождал форейтор, в чьи обязанности входило определять места для ночлега и смены лошадей, ведь предполагалось, что останавливаться будут редко, по возможности избегая больших городов.
Мария-Терезия оставалась спокойной. Бенезеш сопроводил ее до кареты и передал с рук на руки мадам де Суси. А сам снял шляпу и попрощался.
— Прощайте, месье! — проговорила девушка.
— Прощайте, мадам, — с внезапным волнением ответил он. — Хоть бы скорее вернули вас родине, вас и всех тех, кто сможет составить счастье и честь нации…
Дверца берлины закрылась. Карета тронулась с места и удалилась по бульвару в сторону Бастилии. Бенезеш достал из кармана часы: ровно полночь. День 18 декабря закончился и стал важной датой: сегодня Ее Высочеству исполнилось семнадцать лет…
На следующий день, в восемь часов вечера еще одна карета покинула Париж В ней были те, кого пожелала видеть рядом с собой принцесса: Ю, Гомен, Менье, Барон, камеристка и сын мадам де Суси, хорошенький, похожий на девочку мальчик шестнадцати лет. А карета принцессы была уже далеко от столицы.
В час ночи, выехав из города через заставу Рейи, карета с Ее Высочеством достигла Шарантона, где сменили лошадей. Затем умеренным галопом она пересекла Буасси Сен-Леже, и на постоялом дворе Гробуа у замка, принадлежащего графу Прованскому, снова поменяли лошадей. Затем путешественники проследовали Бри-Конт-Робер и Гинь, где в девять часов сделали остановку на ужин, но на ночь не остались. Отдых планировался на более позднее время. Через Морман и Нанжи карета доехала до почты в городе Провен, но, когда она снова тронулась в путь, Мешен, со всей серьезностью отнесшийся к своей роли отца и называвший мадам на «ты» и «София», заметил, что за каретой следует какой-то драгунский офицер. Он их обогнал, и, когда они появились в Ножан на Сене, все население города уже было осведомлено, что едет Ее Высочество. Мария-Терезия вышла из кареты, чтобы освежиться, и увидела огромную толпу народа, которая приветствовала ее. А драгунский офицер больше не показывался. Зато наметились неприятности из-за посла тосканского двора графа Карлетти, абсолютно несносного типа. Под предлогом того, что он — единственный посланник Европы в Республике и его обожали парижские салоны, он возомнил, что именно ему надлежит в первую голову печься о судьбе принцессы, и так всем надоел, что разъяренной Директории пришлось просить его, не откладывая, вернуться к себе на родину.

Карлетти пришлось отправиться восвояси. Его карета была буквально забита багажом и тюками с одеждой, и Мешен даже окрестил его «торговцем полотном». Но как же этот «торговец» всем досаждал! Когда прибыли в Труа, где должны были только лишь сменить лошадей, поскольку на ночлег останавливались в Греце, оказалось, что лошадей-то как раз и нет: проезжавший Карлетти их забрал! То же самое повторилось и в Монтьераме. Шазо, форейтор, уж и не знал, какому богу молиться. Так что в Вандевре он отправился прямиком в муниципалитет и показал там свой правительственный паспорт, обеспечивавший ему приоритет по сравнению с обычными путешественниками. Карлетти призвали к порядку, он начал было протестовать, однако нужные выводы все-таки сделал. Впрочем, в это время инкогнито принцессы уже было раскрыто. Кто-то все время опережал карету и оповещал население о ее прибытии. Не тот ли это был драгунский офицер? Когда 21 декабря в девять утра они прибыли в Шомон, мадам Ройер, хозяйка «Цветка лилии»

l:href="#_edn72">[72]
, уже ожидала принцессу. Она прислуживала ей лично, и после отъезда кареты, под выкрики толпы, отложила в сторонку чашку, тарелку и приборы, которыми пользовалась принцесса, чтобы сохранить их как реликвии.

Вечером того же дня путешественники заночевали в Файл-Бийо, откуда предполагали наутро в шесть утра тронуться в сторону Везула, где просто сменили бы лошадей. Остановка на отдых и ночлег ожидалась в Бельфоре. И тут солнечная теплая погода испортилась. Как только выехали с «королевской брусчатки», разбитые, намокшие дороги, превратившиеся в самые настоящие непролазные болота, только усугубляли трудности пути. И лишь к вечеру 24 декабря, проехав Альткирш, карета въехала под величественные своды крепости Юненг и покатила по мощеной дороге. Ворота, пропустив карету, тут же закрылись, мосты были подняты — ведь Юненг был поистине неприступен: с бастионами, куртинами

l:href="#_edn73">[73]
и глубокими рвами. Городок, скрывающийся внутри, был прекрасно защищен.
Уже стемнело, когда карета остановилась перед гостиницей «Ворона», но здесь гостей уже не встречала возбужденная толпа. Вокруг были одни солдаты да пара-тройка любопытных. Прибытие второй кареты ожидалось на следующий день.
Гостиница оказалась довольно удобной: это был прекрасно сохранившийся, чудесный, старинный, хорошо отапливаемый дом. Ее владельцами были некто Шульцы: молодые, любезные и гостеприимные, счастливые родители двоих детей и как раз ожидавшие третьего. Мадам разместили на втором этаже в комнате номер 10. Это было просторное помещение с двумя окнами и сообщалось с другим, поменьше. Получалась как будто бы квартира. Принцесса должна была пробыть здесь до послезавтрашнего дня, а потом отправиться в Базель, где ее передадут с рук на руки принцу Гаврскому.
Эту ночь накануне Рождества Мария-Терезия провела в одиночестве. Она предпочла пораньше отправиться в постель, что позволило ей избежать общества мадам де Суси, которую она недолюбливала, считая интриганкой. Эта женщина любила делать много шума из ничего! В довершение всего принцессе было совершенно непонятно, почему этой даме разрешили взять с собой сына и горничную, в то время как рядом с ней не было никакой прислуги! Но в этом путешествии и так было много чего странного! Однако долго она об этом не размышляла, а предпочла заснуть, поскольку уже в который раз опять не получится пойти к полуночной рождественской службе, а ведь некогда она была такой красивой!
А вот Лауре довелось побыть на службе в Базельском соборе неподалеку от гостиницы «Соваж», где она встречалась с Филиппом Шарром. Швейцарец понравился ей с первой же минуты: блондин лет тридцати, крепкого телосложения, с открытым лицом и прямым, вызывающим доверие взглядом голубых глаз. Он успокоил ее: все должно получиться наилучшим образом! Но Лаура все же долго молилась под старыми сводами собора под звуки органа и изысканное пение церковного хора, прося господа помочь ей в ее начинаниях…
Наутро детишки хозяев гостиницы принесли цветы красивой принцессе, о чьем отъезде все уже так сожалели. Они спели для нее рождественскую песенку по-французски, и Мария-Терезия прослезилась, потому что младший мальчик слегка напоминал дофина.
Затем она приняла первого секретаря французского консульства в Базеле господина де Баше, который заверил, что все подготовлено как следует, и предложил свои услуги. Однако, когда Мария-Терезия захотела выйти на улицу, ей ответили, что это невозможно. Она не должна покидать отель до часа, на который назначена ее выдача австриякам.

После полудня произошло новое событие: прибыла вторая карета. В ней находились огромные баулы с приданым, заказанным Директорией, чтобы принцесса не ударила в грязь лицом перед австрийским двором. И Директория не поскупилась: на целых девять миллионов нашили платьев из расшитого золотом органди

l:href="#_edn74">[74]
, из белого сатина, розового бархата, из вышитого льна, шелкового муара; все это дополняли многочисленные кружева, меха, белье, ленты, перчатки и масса прочих пустяков, необходимых утонченной даме.
Но когда суетившийся Баше приказал показать приданое принцессе, она передала через мадам де Суси, что она в нем не нуждается. Мадам была благодарна правительству Республики, но от приданого отказывалась. Тем не менее поскольку она испытывала недостаток во многих вещах, то просила прислать к ней модистку. И к ней из Базеля, уведомленная Баше, срочно направилась некая мадам Серини с огромным количеством коробок и узлов. Мария-Терезия отобрала совсем немного: большую накидку, теплое платье, шляпу и несколько чепцов, которые предполагала раздать до приезда в Австрию дамам из ее свиты. Однако ей нечем было платить, и она не скрывала этого. Пришлось заплатить несколько удивленному месье Баше. Он это сделал не дрогнув, поскольку в голове у него было полно других забот: например, как помешать Ее Высочеству встретиться с депутатами, на которых ее предполагали обменять. Они ожидали этой процедуры в Базеле, в отеле «Три короля». Дело в том, что среди них был бывший почтмейстер Друэ, преследовавший королевское семейство и остановивший его в Варенне. Эту ужасную встречу нельзя было допустить ни в коем случае! И еще: принц Гаврский должен был принять принцессу в частном доме, принадлежащем Реберу, в ста шагах от заставы Базеля на дороге, ведущей туда из Юненга. Но ведь он находился на швейцарской территории, совсем рядом с границей!
Постояльцы провели в «Вороне» еще одну ночь. После ужина служанка с кувшином горячей воды поднялась в комнату мадам. Когда она вошла, принцесса чуть было не вскрикнула от удивления, но вовремя сдержалась, увидев, как служанка быстро приложила палец к губам. Дверь затворилась. Никто не должен заметить, как она будет выходить…
Последний день Мария-Терезия провела за написанием писем. В одном из них, к мадам де Шантерен, она описала это долгое путешествие и попросила в конце: «Молитесь за меня! Я нахожусь в весьма затруднительном и неблагоприятном положении!»
В шесть часов вечера было уже совсем темно. Обе кареты из гостиничного каретного сарая подкатили к дверям. Отряд драгунов был наготове: он должен сопровождать их до границы. Вдобавок ко всему начался дождь. Обстановка была печальной…
Мадам Шульц в слезах вышла проститься с постоялицей, которую не забудет никогда. Принцесса, приложив платочек к глазам, тоже утирала слезы. Платочек, кстати, она потом подарила мальчику, который прислуживал ей, сказав, что больше, к сожалению, ей нечем поблагодарить его за труды. Мадам де Суси уже устроилась в карете, а Мешен, которому уже не нужно было играть роль отца (с ней, впрочем, он справился из рук вон плохо), уселся рядом с кучером на козлах.
Меньше чем за десять минут они достигли пограничного столба. Драгуны здесь остановились и отдали честь путешественникам. Дальше им следовать нельзя: кареты поедут по территории Швейцарии. В этот момент на подножку экипажа вскочил офицер: это был адъютант принца Конде. Он о чем-то поговорил с принцессой, затем спрыгнул на землю и направился к своей лошади. Наверное, он передавал привет от принца юной кузине, из-за которой тот так переживал… или заглядывал внутрь, чтобы убедиться, кто именно сидит в карете с полузадернутыми шторками. Впрочем, по приказу принца он следовал за каретой от самого Парижа, дабы успеть составить свое мнение о мадам.

И вот, наконец, дом Ребера: красивое двухэтажное здание с двумя крыльями, расположенное в конце аллеи за живописной чугунной оградой. За домом к Рейну спускался обширный сад, а само здание находилось на отшибе. Когда кареты остановились, все еще шел дождь, а дорога совершенно раскисла от грязи. Баше приказал сходить за портшезом

l:href="#_edn75">[75]
, чтобы перенести принцессу в дом, но она ответила отказом. Тогда к ней подошел «парикмахер» по имени Филипп Шарр. Взяв мадам на руки, он опустил ее у крыльца, и она, под руку с Баше, вошла в дом. Там ее уже ожидали принц Гаврский, отныне ее дворецкий, но на самом деле — тюремщик, и посол Австрии барон Дегельман.
Все остальные, разумеется, уже сошли с карет и направились к саду. Ворота Базеля наглухо заперли, и любопытных оказалось совсем не много, к тому же всеобщее внимание было приковано к исторической встрече. В это время Филипп Шарр вернулся к карете и приоткрыл ее левую дверцу.
— Идемте, мадам! — прошептал он, протягивая руку.
Из темной глубины кареты отделилась тень, закутанная в черное с головы до ног. Шарр взял ее на руки, перенес на гравий и быстро прикрыл дверцу кареты. Затем, взяв «тень» за руку, он совершенно бесшумно (ну какой же шум может произвести тень?) направился к неказистому домику, расположенному неподалеку. Они будут ждать там около часа…
Тем временем в доме Ребера одно происшествие чуть было не испортило все дело. Следом за хозяйкой в малую полутемную гостиную принесли ее собачку Коко. Принцессе предложили перекусить, но она, плача, решительно отказалась. Принц Гаврский, увидя собаку, заметил, что она уродлива.
— Я знаю, — прошептала мадам, — но это собака брата, и я ее люблю.
Она наклонилась, чтобы взять ее на руки, но Коко начал безудержно лаять и с визгом вылетел из комнаты. Оказавшись на улице, песик бросился к карете, обнюхал ее, а потом исчез в сумерках. Никто не отправился на его поиски. А собака тем временем подбежала к неказистому домику и, скуля, заскреблась в его дверь. Дверь отворилась, и Коко встретили ласковые руки.

Через некоторое время подъехала карета, предназначенная принцем Гаврским для принцессы. Она села в нее вместе с мадам де Суси, распрощавшись, рыдая, с теми, кто вынужден был остаться. Принц Гаврский составил им компанию, и тяжелый экипаж пустился в путь, сопровождаемый шестью повозками свиты. Ворота Базеля открылись, чтобы мадам смогла по мосту пересечь Рейн и выехать на дорогу к Рейнфельдену… и к Вене, где вскоре ее буквально запрут в Хофбурге

l:href="#_edn76">[76]
и будут содержать в тайне.
К дому Ребера направились две фигуры: одна из них та самая «тень», а вторая — мужчина с собачкой на руках. Отворив ворота, они подошли к зданию и поднялись по ступеням лестницы, не встретив на своем пути ни одной живой души.
Дом был абсолютно пуст, в нем нет никого, кроме… Лауры, которая при виде «тени» присела в глубоком реверансе:
— Я здесь, мадам! Вся к услугам Вашего Королевского Высочества и навсегда, если мадам того пожелает…
Отбросив мокрую отяжелевшую накидку, Мария-Терезия бросилась в ее объятия. Она не произнесла ни звука, но из горла ее вырвался вздох облегчения, похожий на всхлип. На часах было десять вечера.
Прошел еще час, и новая карета, выведенная Жуаном из загона, в свой черед покатилась по мосту через Рейн, но, вместо того чтобы повернуть на Рейнфельден и Констанц, проследовала южнее, на Ольтен…




Часть III
Замок в Швейцарии. 1799 год



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5

Часть II

Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10

Часть III

Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Эпилог. 1822 год

Ваши комментарии
к роману Графиня тьмы - Бенцони Жюльетта



как все печально!я так надеялась что жан и лаура вместе останутся!!!!прекрасный роман
Графиня тьмы - Бенцони Жюльеттанаталья
27.12.2011, 12.15





только дочитала, под очень сильным впечатлением... Надеялась очень что они будут вместе.. Концовка обескуражила, как такой деятельный человек как барон ничего не попытался сделать.. не мне судить автора, но книга прекрасная, одна из лучших мною прочитаных полуисторических книг за последние 10 лет, не считая трех мушкетеров))))
Графиня тьмы - Бенцони ЖюльеттаТатьяна
29.07.2013, 18.41





Фу, меня очень разочаровал конец, все бы хорошо, но почему автор не соединил Жана и Лауру.. как я уже говорила,это больше исторический роман чем любовный, а в правдивость этой истории я не верю.. из истории Франции известно и по моему доказано, что юный король Людовик7 погиб в Тампле..
Графиня тьмы - Бенцони ЖюльеттаМилена
15.05.2014, 14.55








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100