Читать онлайн Подружка №44, автора - Барроклифф Марк, Раздел - 7 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Подружка №44 - Барроклифф Марк бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.43 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Подружка №44 - Барроклифф Марк - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Подружка №44 - Барроклифф Марк - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Барроклифф Марк

Подружка №44

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

7
ИНЫЕ МИРЫ

День похорон Фарли для нас с Джерардом начался с ожидания Лидии у пиццерии в полусотне метров от выхода со станции метро «Брикстон».
Ни один человек в здравом уме и твердой памяти не назначит встречу прямо у выхода из подземки. Ну, во всяком случае, назначив однажды, больше не станет. Несмотря на сказанное мною выше про удивительное единение культур и растущий уровень благосостояния Брикстона, вход на станцию метро выглядит как грозное предупреждение властям: район станет похож на мрачные джунгли Бронкса, если хоть чуть-чуть отпустить вожжи. На станцию «Брикстон» спускаются те, кого выгнали из дому, и те, у кого и дома-то отродясь не бывало; ожидать там встречи – все равно что стоять у дверей палаты психиатрической больницы с усиленной охраной, только без охраны. Когда вам так плохо, что дальше некуда, когда вы подобны агнцу с безнадежно застрявшими в кустарнике рогами, когда чувствуете, что больше не можете, спросите себя: «Я что, живу на станции метро «Брикстон»?» При отрицательном ответе у вас есть некоторые шансы на выход из тупика.
Не то чтобы обитатели станции подземки были совсем безнадежны, о нет! У них нет слезливого, пришибленного, умоляющего, отчаянного вида, столь характерного для большинства обездоленных. Брикстонский нищий не сидит, повесив голову, с табличкой: «Очень хочу есть, идти некуда, помогите, кто сколько может». Его стиль попрошайничества на языке деловых людей можно определить как «атакующий», нежно любимый парнями с черными повязками на одном глазу, несколько веков назад наводивших ужас на путников на больших дорогах.
Брикстонский нищий требует денег с изяществом призрака Черной Бороды, в полночный час вытрясающего дублоны из карманов бледного, как смерть, купца. Часто в крови, с дыханием, как свист клинка, запаршивевший, с какой-то отравой в пакете – пивом или клеем, кто знает? – и воплем «Деньги!», этот нищий обладает уникальным умением одновременно обшарить ваши карманы и стошнить прямо на вас.
Но не надо думать, что он одинок, этот тип. Нет и еще раз нет. Если б Майкл Джексон задумал крупно сэкономить на массовке клипа «Триллер», на станции «Брикстон» он нашел бы тьму весьма убедительных персонажей, готовых эффектно корчиться на заднем плане всего-то за банку пива «Кестрел». Более того, если б во время танца у Джексона из кармана торчал уголок пятифунтовой купюры, думаю, он сэкономил бы и на хореографе, ибо новоявленные зомби при каждом па провожали бы глазами его карман с абсолютно точной, профессиональной пластикой восставших мертвецов.
В отсутствие короля поп-музыки завсегдатаи «Брикстона» в количестве пяти-шести человек имеют обыкновение плавно, как золотые рыбки, перемещаться по перрону и по многу раз задавать одни и те же вопросы одним и тем же людям. Если вам придется ждать долго, нет ничего необычного в том, чтобы подвергнуться трем-четырем нападениям со стороны одного и того же человека.
Главное правило для тех, кто здесь оказывается, – не курить. Во-первых, это запрещено правилами пользования подземкой, но, что намного важнее, нищих это влечет, как капитанов Киддов к подбитому галеону. Только покажите им карман, где держите курево, – и карману конец. Его не просто опустошат, а вырвут с мясом.
Фарли, бывало, зло шутил над этими несчастными. Спрашивал, что чумазый проситель хочет больше – фунтовую бумажку или сигарету. Когда, после нескольких попыток получить и то и другое они принимали решение, Фарли торжествующе поворачивался ко всем присутствующим на станции и кричал: «Вот видите, и нищие могут быть разборчивы!» Я думал, не включить ли это в свою речь на похоронах, но решил воздержаться.
К стае подземных оборотней примыкают человек двадцать отребья разрядом помельче, прихвостней пиратских главарей, еще не окончательно спустившихся вниз, но быстро катящихся в ряды постоянных обитателей станции на парах клея, дешевой «дури» и алкоголя. Они не страшные, но могут вызывать некоторое беспокойство и раздражение, в частности, те, кто для привлечения вашего внимания пользуется приемами типа: «Не одолжите мне четыре миллиона фунтов? Нет? Ну, тогда хоть один», или просто стоит рядом, время от времени трогая за плечо со словом «сынок», независимо от вашего пола.
Особенно удручает то, что подобные приемы очень напоминают мужскую тактику заговаривания зубов девушкам. Может, именно этим я сам не раз занимался в клубах и на вечеринках – попрошайничеством. Только просил не денег, а любви и дружеского участия. Будь я бродягой, мой стиль добывания денег был бы примерно таким: «Привет, меня зовут Гарри, я бродяга, пошли в мою картонную коробку пить кофе!» В общем, вяло и разорительно для себя самого. Не нищенство, а сплошной убыток.
На ступеньках у самого выхода на улицу кучкуются религиозные и политические фанатики. В любой день вы можете встретить здесь смешанную компанию из ленивых студентов, продающих газеты в защиту рабочего класса, проповедников с остекленелым взором, предлагающих вам помощь в поиске пути к себе, пахнущих старыми тряпками старух, которые взывают к вашей человечности и славят господа – или наоборот, – всевозможных бесноватых, пытающихся докричаться через грохот транспорта до равнодушных лиц, двумя потоками плывущих к поездам и обратно, наверх. Лично я счел наименее надоедливыми из всех двух громил при галстуках из «Нации ислама», которые по очереди изрекали: «Белый человек вытравил в себе сострадание, как пятна отбеливателем» и «совершенно необходимо». Вероятно, они воспользовались бы случаем поквитаться с угнетателями, присоединившись, если бы меня начали грабить, но, по крайней мере, от них ничем не пахло, и они не рвались обращать меня в свою веру.
Итак, как я уже сказал, мы ждали Лидию у пиццерии – я, Джерард и наш пес в черном шарфике, закрепленном на шее черной же бумажной гвоздикой, изделием Лидии. Я почти не разговаривал, поскольку готовился к встрече с Элис, которой Лидия после нашей с Джерардом очередной перебранки позвонила сама. Элис послала ей электронной почтой список друзей Фарли, и мы немного развлеклись, отделяя настоящих друзей и подруг от случайных партнерш на одну ночь. Отмечали только тех, о ком хоть раз слышали от него самого, и таких набралось человек десять.
Я курил, прислонясь к витрине пиццерии, а Джерарда увлек за собой некий покинувший силовое поле станции метро субъект с плакатом, срочно имевший сказать что-то о правах животных. «Жаль, нет Элис», – подумал я. Можно было бы блеснуть фразой типа: «О правах животных мы слышали предостаточно, а вот об их обязанностях – ни слова», казавшейся мне верхом остроумия. Я спросил у пса, что конкретно он сделал для меня сегодня, но ответа не получил.
Затем я взглянул на Джерарда. По тому, как он был одет, его тоже можно было причислить к свихнувшимся на политике или религии чудакам. Однако, чтобы понять его чувство стиля, сначала нужно разобраться с его философской платформой.
Начинает он обычно с утверждения, что вообще думать об одежде, пытаться произвести какое-либо впечатление в корне ошибочно, неискренне, а потому неприемлемо. Покупать следует лишь те вещи, которые вам нравятся, даже если при появлении в них на улице вас облаивают собаки, а маленькие дети швыряются камнями.
Что до костюмов, Джерард до сих пор не может преодолеть убеждение, что их положено покупать навырост. Принимая во внимание тот факт, что выглядеть нормально одетым он в принципе не привык – в его понимании хороший костюм ассоциируется с чрезвычайными обстоятельствами, как-то: собеседование при устройстве на работу или поход в поликлинику, – в результате он прочно усвоил себе манеру носить костюм, как тринадцатилетний мальчик во время обряда бар мицва. Он никогда не покупает костюмов по доброй воле, но согласен, что в некоторых случаях без них не обойтись. Короче, выглядит он так, будто одевался под страхом расстрела, и потому все время почесывается, жмется, то снимает, то надевает пиджак, ослабляет и затягивает галстук, дабы все отдавали себе отчет в важности происходящего.
В заключение замечу: костюм на Джерарде был тот самый, в котором он десять лет назад заканчивал университет, то есть самый дешевый, какой он мог себе позволить на родительские деньги (а сэкономленный остаток употребить на поездку по Европе). Теперь вы понимаете, почему я ощущал значительное превосходство.
В сумме одежда и манера держаться делали Джерарда похожим на великовозрастного школьника у табачного киоска, пристающего к взрослым с просьбой купить ему десяток сигарет. Только Джерард в школе никогда не курил: ему не позволял дух противоречия.
Ознакомившись с описанием нашего с Джерардом внешнего вида, вы могли подумать, что он меньше, чем я, стремился произвести впечатление на Элис. Уверяю вас, это безмерно далеко от истины. Произвести впечатление на Элис Джерард стремился отчаянно, причем настолько, что не решился ни на йоту отступить от своего обычного стиля. По его мнению, любое поползновение одеться модно было бы за километр определено девушкой его мечты как проявление фальши (смертный, непростительный грех). Он и так уже переступил все возможные запреты, облачившись в костюм; потратить деньги на новый было выше его понимания.
В довершение всего, природная нелюбовь Джерарда к переменам абсолютно исключала появление у него новых вещей. Он уже нашел то, что хотел, так зачем ему другое, пока старое не выносится до полного неприличия – что, по меркам Джерарда, произойдет еще очень и очень не скоро? Иногда мне казалось, что он был бы счастливее, будь у него шерсть, как у зверей: всегда одинаковая, растет сама и является его неотъемлемой частью. В шерсти нет ничего фальшивого, во всяком случае, в собственной.
В то утро, путаясь в слишком просторном пиджаке, буквально погруженный в фасон середины восьмидесятых, он вышел из дому со слегка испуганным видом, как будто мама на прощанье потрепала его за ушко и велела не трусить. В руке, как всегда, он нес свой любимый аксессуар – потрепанный пластиковый мешок из супермаркета.
– Что там? – спросил я, наперед зная, что ответ будет самый неожиданный.
– Плащи, – ответил он, почесав нос, как рыбак, нехотя выдающий рецепт своей фирменной приманки. Я заметил ему, что утро чудесное, в меру жаркое, на небе ни облачка, на дворе месяц май, но Джерард неразборчиво пробурчал что-то о необходимости быть готовыми к перемене погоды и кинулся обратно в дом за яблоком на случай, если вдруг проголодается.
Я задумался, что бы такого сказать Элис. Странно, я даже не помнил как следует ее лица и не был уверен, узнаю ли при встрече. Впрочем, я и хорошо знакомых людей часто помню весьма смутно; на лица у меня память неважная.
Я прислонился спиной к прохладному стеклу. Пыльный ветер дул мне в грудь, рубашка прилипла к коже, но пока еще я выглядел ничего себе. Что говорил Джерард, я не слышал из-за шума машин, но позже выяснилось, что парень с плакатом обвинил его в экстремизме.
Я все проигрывал в голове предстоящую встречу, хоть и знал: самое верное – не репетировать диалоги, а расслабиться. Тогда я велел себе расслабиться, что почти так же полезно, как спрашивать того, кто что-нибудь потерял, где он видел это в последний раз. Совет расслабиться сам по себе вызывает стресс. Помню, как папа, уча маму водить машину, с набухшими от напряжения венами на висках орал ей в самое ухо: «Расслабься, расслабься, пока ты всех нас не угробила!» – между тем как мы не успели еще выехать со стоянки. Задним числом замечу: вряд ли учебному процессу способствовало присутствие в автомобиле семьи, которая вопила на разные голоса при каждом резком повороте, но, разумеется, я не специалист.
– Привет, как дела?
– Нормально, а у тебя?
Вот так и надо начать – легко и спокойно. Главное, не умничать с первой же фразы. Позволить ей самой задать разговору тон. Я даже стал напевать про себя нечто в духе Киплинга:
Пусть разговор направляет сама, пусть говорит обо всем,А ты не трещи, как набитый дурак, тем паче – с набитым ртом.Ни помыслом, ни поступком воздух не отравляй,Будь сдержан, умен и изыскан, тра-ля-ля-ля-ля…
Это меня несколько отвлекло. Я сочинил еще строф девять-десять – в том числе о необходимости не напиваться до бесчувствия и быть добрым к Джерарду хотя бы внешне, поскольку совершенно очевидно, что любые мои придирки, любое продолжение игры в семейную ссору могут сыграть с нами обоими дурную шутку. Хотя мы сами редко можем удержаться от этого, окружающие находят подобные выяснения отношений весьма скучными; Лидия, например, после поездки в Корнуолл поклялась больше никогда не проводить столько времени в нашем обществе. Поодиночке она согласна выносить нас, но вместе – спасибо, хватит.
Я закончил следующую строфу о проявлении доброты к животным и нагнулся погладить Рекса со словами:
– Мальчик мой, я взял тебя из собачьего приюта и запросто могу сдать обратно. А теперь за работу, и живо.
В ответ пес нежно потерся о мой рукав.
– Вид у вас вполне счастливый, – сказал женский голос у меня над ухом. – Ух ты, какая чудная псина. Доброе утро, рада видеть вас.
То была Элис. Похоже, она обладала даром появляться неожиданно: что в квартире Фарли, что сейчас – посреди улицы. Я не подумал, что по пути на кладбище ей надо будет пройти мимо станции метро, иначе смотрел бы в оба. Выглядела она шикарно: в черном бархатном платье, похожая на Фенеллу Филдинг из сериала «Продолжайте визжать», предмет моих первых эротических грез. Она нагнулась погладить собаку, и, к моему замешательству, в вырез платья мне было видно абсолютно все, хотя, дабы не свести меня с ума окончательно, лифчик она все-таки надела. В руке Элис держала внушительный букет гладиолусов, и я тут же вспомнил, что сам не купил цветы. Знаю, на похороны принято посылать цветы заранее, но знакомые Фарли вряд ли дисциплинированны настолько, чтобы этим озаботиться, поэтому я попросил Элис сказать всем, чтобы приносили цветы с собой. Она спросила, не предпочел бы Фарли венкам пожертвования на благотворительность. Я не удержался и рассмеялся.
Любая другая в таком платье была бы похожа на чокнутую хиппи, но Элис сияла, как невеста Дракулы в ожидании графа в исполнении Кристофера Ли. Цвет лица у нее был потрясающий – легкий золотистый загар, который в сочетании с платьем почему-то делал ее чуть бледнее и воздушнее. Ее изящество, ее хрупкость заставили меня чувствовать себя неотесанным мужланом; я боялся сломать ее, если по ошибке сделаю неловкое движение. На левой щеке у нее была маленькая родинка, которую я в первый раз не заметил. Я встал, а она все еще сидела на корточках и гладила собаку.
– Я пел гимн, – сказал я, выставляя одну ногу вперед, как бегун на длинные дистанции перед стартом, дабы спрятать то, что в женском романе назвали бы «доказательством моей страсти». – Тренируюсь понемногу.
– А что, и гимны будут? – спросила она (причем голова ее, как на грех, приходилась мне как раз чуть ниже пояса).
– Не знаю. Мы заказывали стандартный набор.
– Кажется, особенным благочестием он не отличался.
Элис встала, оправила платье. Глаза ее были почти неподвижны, но, как хорошая театральная актриса, она изобразила сильное беспокойство еле заметной гримаской, чуть прикусив зубами кончик языка.
– Ну, теперь, когда он умер, это вряд ли важно, так?
Уголки ее рта опустились вниз.
– Если это вообще важно, значит, важно и теперь, когда он умер.
Рот у нее был невероятно выразительный, и я едва удержался, чтобы не сказать ей об этом.
Говорить о таких вещах невозможно без почерпнутых из фильмов, спектаклей или книг романтических штампов, и при одной мысли об этом у меня по коже прошел мороз. Может, потом, когда мы поженимся, в каком-нибудь обыденном разговоре, пусть даже во время ссоры, я и пророню: «Если ты хотела, чтобы я купил еще спагетти, почему не написала в общий список? Чего в списке нет, того я не покупаю, это неоспоримый факт – как, например, то, что у тебя очень выразительный рот». Вот так еще можно.
– Да, пожалуй, – произнес я вслух, раздумывая, не рвануть ли нам на кладбище вдвоем, оставив Джерарда дожидаться Лидию, но в конце концов решил, что лучше не надо.
– Кого вы еще ждете? – спросил выразительный яркий рот.
Я обнаружил, что с Элис у меня та же беда, что и с другими красивыми женщинами. Смотреть на нее было нельзя, не смотреть – тоже. Хотелось спокойно взглянуть ей в глаза, как нормальный мужчина нормальной женщине, но я был настолько раздавлен, потрясен, сокрушен ее красотой, что не помнил даже, как это делается.
Я встречался с ней взглядом, понимал, что беззастенчиво пялюсь, резко обрывал себя и переводил взор на дорогу. Затем до меня доходило, что нельзя столько времени глазеть на машины, не то ей покажется, что мыслями я неизвестно где, как молодой карьерист на вечеринке, весьма полезной для дальнейшего продвижения по службе. Далее я напоминал себе: чтобы произвести впечатление нормального человека, надо смотреть на девушку как следует, поэтому снова ловил ее взгляд и быстренько отводил глаза. К несчастью, лучший способ зарекомендовать себя психопатом – стараться выглядеть нормальным человеком. В результате вид у меня был, как у типа, взявшего с газетного прилавка полистать автомобильный журнал, но постоянно косящегося на «Плейбой», или как у собаки, знающей, что смотреть на лежащий на столе кусок пирога не положено.
– Лидию и Джерарда, – ответил я. – Вот дождемся, и можно всем вместе пройтись пешком.
– Конечно, – протянула Элис, будто смакуя леденец. – Очень хочу познакомиться с Лидией. А будет кто-нибудь говорить речь на похоронах?
– Я набросал несколько слов. Точнее, подыскал цитату из Уайльда.
На самом деле я просто нашел статью Уайльда на смерть художника Обри Бердслея и приспособил ее для Фарли. Это давало мне шанс намекнуть на свое глубокое знание Уайльда перед Элис и приятелями Фарли, но, по правде, цитату я прочел в какой-то из газет, что мы держали в туалете. Да, искушение выдать чужие слова за собственные тоже посетило меня, но банду завсегдатаев модных клубов, с которыми водил знакомство Фарли, больше впечатлило бы имя Уайльд, нежели сами слова, если только они вообще считали литературу чем-то заслуживающим внимания.
Элис еле слышно ахнула от удивления и восторга, как, наверное, ахала во время своей первой близости с мужчиной:
– Цитату? Какую же?
Я достал из внутреннего кармана пиджака листок бумаги и прочел:
– «Каким бы невероятно ранним ни был расцвет его гения, он продолжал бурно развиваться и далеко еще не дошел до предела. В таинственном гроте его души скрывались великие силы, и есть нечто зловещее и трагическое в том, что человеку, привнесшему в жизнь новые оттенки ужаса, было суждено умереть в возрасте цветка».
– Чудесно, – улыбнулась Элис, и я сразу же представил себе, как она говорит это после того. – Просто замечательно. Но только как быть с «привнесшим в жизнь новые оттенки ужаса»?
– По контексту сойдет, – успокоил я.
– Приве-е-ет, – подпрыгнув на месте и зыркнув на меня, протянул Джерард, – как дела?
Защитник прав животных уже ушел, забыв свой плакат.
– Хорошо, – ответила Элис. Вот и мне бы так начать разговор, а не ломаться, как клоуну, беспокоясь о том, что от страсти на мне плохо сидят брюки.
– Классно выглядишь, – заметил Джерард, растопырив руки, будто нес перед собой картину, и я знал, что он не лукавит, ибо Джерард никогда не говорит девушкам таких вещей из простой вежливости. Нельзя же говорить о том, чего не чувствуешь.
– Спасибо, – сказала Элис, – ты тоже ничего себе. Все еще хочешь со мной спать?
Брюки вдруг стали мне совершенно свободны. Идти больше ничто не мешало.
– У нас есть десять минут до встречи с Лидией, – радостно заржал Джерард, мысленно потирая руки. Я заставил себя подхихикнуть. Он по-прежнему подпрыгивал, но, на мой взгляд, не очень высоко, то есть был относительно спокоен.
– А может, лучше со мной? – проронил я.
– Ага. С вами обоими, если обещаете управиться за десять минут.
Элис улыбнулась одними глазами. Глаза у нее были невероятно добрые и умные. Джерард подпрыгнул еще раз, и мы оба истерически расхохотались, хотя, думаю, ничего веселого в ее предложении не находили.
– Рада видеть вас всех в глубокой скорби, – заметила только что прибывшая Лидия. Она тоже привела себя в порядок соответственно случаю, надела что-то черное и держала в руке букет белых роз.
– Черт, – воскликнул Джерард, – а про цветы-то я и не подумал!
Лидия смерила Элис взглядом – по-моему, более пристальным, чем допускают правила хорошего тона.
– Цветы наверняка будут продавать у кладбища, – сказала Элис. – Я Элис, а вы, должно быть, Лидия?
Она протянула Лидии руку, позой снова напомнив мне египетскую принцессу – только волосы у Элис были красивее. Лидия крепко сжала ее ладонь, сказав, что слышала об Элис очень много. «Надеюсь, ничего плохого», – заметила Элис. «О, что вы, напротив», – возразила Лидия. Мы с Джерардом хором извинились, что не представили дам друг другу.
Лидия с каким-то странным ожесточением теребила Элис за рукав.
– Чудный материал, – изрекла она тоном цыганки, сулящей благоденствие и процветание за грош медью. Джерард протянул лапу, тщательно пощупал тот же рукав и заключил:
– Да, правда здорово.
Не желая оставаться в стороне, я уцепился за второй рукав, пробормотав:
– Фантастика.
И тут же вспомнил какую-то старинную картину, на которой Пресвятая Дева беседует с убогими или королева наложением рук исцеляет увечных. Случайному прохожему, однако, могло показаться, что мы пытаемся разорвать девушку пополам или стащить с нее платье – сцена для южного Лондона не самая типичная.
– Мамино старое, – пояснила Элис.
Ух ты, подумал я, она еще и комплименты принимать умеет.
– Хм-м, – сказала Лидия, явно подразумевая: «Да уж, конечно! Просто купить в магазине платье, заплатив за него кучу денег, как обычная смертная, ты не могла. Оно должно было достаться тебе бесплатно, верно ведь, ты, стерва везучая».
– Напялила, что было, – продолжала Элис, ослепительная в черном бархате, как бриллиант в короне.
– Хм-мм, – повторила Лидия, что значило: «Умри, дрянь самодовольная».
– Если приглядеться, оно совсем вытертое.
– Хм-мм, – промычала Лидия, сжимая свободную руку в кулак, будто опасалась вцепиться Элис в горло.
– Ну, пошли? – спросил Джерард, который, как и я, видимо, боялся, что еще одно «Хм-мм» – и Элис окажется под колесами машин.
– Хм-мм, – сказала Лидия.
– Может, вы отпустите мои рукава? – попросила Элис.
– Извини, – сказали хором все мы.
И пошли по Эффра-роуд к кладбищу. Говоря о нашем решении похоронить Фарли в Брикстоне, я не учел одного: кладбища как такового в Брикстоне нет, то есть предавать нашего друга земле пришлось в ближайшем к Брикстону месте – западном Норвуде. Для тех, кто не живет в Лондоне, объясню: Норвуд не отличается особым шиком, но что поделаешь, надо же Фарли упокоиться где-нибудь.
Идти от станции метро до кладбища довольно долго, но, поскольку в здешних автобусах мы разбирались не очень, то решили не связываться с городским транспортом. Элис шагала впереди – «шагала» здесь ключевое понятие, ибо, как выразился бы спортивный комментатор, девушка взяла хороший темп прямо со старта. Причем настолько хороший, что всем нам стоило большого труда не отставать от нее.
Это усугубило и без того непростую ситуацию. Каждый из нас желал, чтобы внимание Элис по пути было обращено исключительно на него одного, но оказаться рядом с нею надлежало совершенно случайно. Отпихивать противника локтями или тянуть его за рубашку было неспортивно; подобные приемы только выявили бы склочника, который отчаянно хочет занять не предназначенное ему место. Как я уже отмечал, недопустимо демонстрировать желанной женщине свое желание; никто не желает иметь дело с тем, кто желает слишком многого. К несчастью, нам обоим – Джерарду и мне – приходилось чуть ли не бежать, чтобы держаться с нею вровень, взывая к ее вниманию на полном скаку, как газетчики с не склонным к интервью политическим деятелем. Лидия, которой не позволял угнаться за всеми нами малый рост, пыхтела далеко позади, как оруженосец трех мушкетеров.
Когда мы промчались мимо кинотеатра «Ритци», стало совершенно очевидно, что Лидия отстала безнадежно, а желтую майку лидера, безусловно, получила Элис.
– Так тебе звонили из полиции? – обливаясь потом, спросил я, пробегая мимо той большой церкви, где теперь открыли бар.
– Да, – ответила Элис. – Странные они какие-то.
– Да уж, – выдохнул Джерард.
– Приглашали меня на «Звездный экспресс», – продолжала Элис, без малейшей заминки, без взгляда по сторонам переходя дорогу.
– И ты пошла? – на секунду вырвавшись вперед, полюбопытствовал Джерард. Мы с Рексом притормозили, чтобы не врезаться в почтовый ящик.
– Эй, вы там, помедленнее можно? – послышался издалека голос Лидии, но тут же потонул в дорожном шуме.
– Да ну, – хмыкнула Элис, легко вырываясь вперед.
Я отчаянно рванул наперехват и поинтересовался:
– А про нас спрашивали?
– Нет, – ответила Элис, не сбавляя темпа, и я испугался, не перейдет ли она сейчас на следующую скорость, – зато задали кучу вопросов о моей личной жизни.
– Могу себе представить, – заплетающимся то ли от страсти, то ли от изнеможения языком произнес Джерард.
– И о «Звездном экспрессе», – договорила Элис, без усилий разогнавшись до скорости звука.
– Ты случайно не на роликовых коньках? – пробормотал я, насколько возможно бормотать, находясь за пределом своих двигательных возможностей.
– Я всегда хожу быстро, – отреагировала Элис, продолжая набирать ход.
Джерард топотал рядом с ней. Пакет с плащами вертелся в его руке, как пропеллер, будто подгоняя вперед; слишком просторный костюм болтался на тощем торсе, а на лице застыло самозабвение ребенка, выигрывающего соревнование по бегу в мешке.
– Люблю этот район, – пропыхтел он, пытаясь занять даму беседой при пульсе 180 ударов в минуту.
– Да, здесь мило, – согласилась Элис, на бегу разглядывая свои ногти.
Я заметил, что у меня развязался шнурок, но это не могло меня остановить. В войну парни вдвое младше меня дотягивали до родного аэродрома на одном крыле… Представил себе, как мы с Элис гуляем по бульвару: я держу ее за руку и мчусь за нею следом, как заарканивший мустанга ковбой. Затем оглянулся назад и не увидел Лидии.
– Погоди минутку, Лидию потеряли! – взмолился я.
Элис остановилась, развернувшись с точностью, сделавшей бы честь Диего Марадоне, и наконец дала нам с Джерардом возможность перевести дыхание.
– Почему ты так быстро ходишь? – спросил я.
– Привычка. Если идти медленно, мужики думают, что я с ними со всеми хочу переспать.
– Что-что?
– Тогда у них есть время подойти и заговорить. А если идти с такой скоростью, как сейчас, разве что какой-нибудь придурок вслед загудит.
Слово «придурок» она произнесла так сочно, что у меня опять заныло внизу живота.
– Гадость какая, – возмутился Джерард. Он плохо понимал тех, кто способен выразить всю полноту своих желаний посредством автомобильного звукового сигнала. Один гудок – «Ух ты!», два – «Ну и ну!», три – «Сравню ль тебя с погожим летним днем? Нет, давай раздевайся».
В поле видимости появилась Лидия.
– Чтоб вас всех! – задыхаясь, прохрипела она. – Будьте так любезны, помедленнее, не то вам придется хоронить еще и меня.
– Простите, – сказала Элис, – это я виновата.
– Хм-мм, – изрекла Лидия, попыталась улыбнуться, от чего помрачнела еще больше. Положение мое было ужасно: мне приходилось производить впечатление на Элис под бдительным оком бывшей подруги. Мы с Джерардом дружно уставились на собственные ботинки. Лидия, разумеется, предполагала, что я сравниваю ее с Элис и сравнение по всем статьям выходит не в ее пользу. Что хуже всего – она была совершенно права. На тот момент Лидии уже стукнуло сорок – лет на десять больше, чем хотелось бы ей самой, и минимум на пятнадцать – чем вообще приемлемо для женщины. Элис же было около двадцати пяти – с точки зрения мужчины моих лет, просто идеально, – хотя выглядела она моложе, что тоже идеально. Ее красота была легка и безыскусна, тогда как Лидия, подобно художнику, щедро кладущему на палитру мазок за мазком, не трудясь как следует смешивать краски, каждые десять минут поправляла макияж перед карманным зеркальцем. Знаю, это звучит некрасиво, но что прикажете сказать? Что я этого не подумал? Боюсь, все-таки подумал и думал каждый раз, каждую секунду, все время, пока с нею встречался. К несчастью, моя низкая самооценка и ее скромные запросы (вкупе с неотразимым обаянием) общими усилиями продержали нас вместе довольно долго. Тогда я думал, дружба важнее физического влечения. Да, да, знаю, был не прав, теперь сам вижу, но в то время это казалось мне верным. Кстати, и на том спасибо: некоторые вот так мучаются друг с дружкой лет по сорок.
Лидия – чудесная, умная женщина, а Элис я даже не знаю как следует. Может, она окажется безмозглой идиоткой, взбалмошной стервой, но я решил рискнуть. Причем легко и охотно.
При этом у меня появилась новая проблема: поговорить с Лидией, из дружбы и элементарного человеческого уважения к ее чувствам. Увиваться за Элис весь день нехорошо. Если я не поговорю с Лидией, она сама увидит, куда я смотрю, причем возразить не сможет, поскольку помолвлена. Да она и так уже видела, что я делаю, и все мы понимали: хотя теоретически я могу ухаживать за кем хочу, практически никто мне такого права не давал, и от бывшей подруги я не получил абсолютной свободы, а лишь временное разрешение встречаться с другими девушками, пока ее нет рядом. Одно дело – рассказать ей об Элис, и совсем другое – колоть глаза жестокой правдой, ибо в присутствии Элис за пять секунд я проявил больше энтузиазма, чем за полных два года общения с нею самой. Также я понимал: время, потраченное мною на объяснения с Лидией, Джерард использует против меня. В общем, вы понимаете, что я в результате решил.
– Сюда, – сказала Элис, беря Лидию под руку.
– Извини, Лидия, – сказал я, пристраиваясь к Элис с другой стороны.
– Хм-мм, – произнесла Лидия. Этих «хм-мм» за сегодняшнее утро накопилось, пожалуй, слишком много.
Джерард, разумеется, в нашу цепочку не поместился. Он попрыгал еще немного позади, пометался туда-сюда, как человек, пытающийся перейти дорогу, по которой сплошным потоком мчатся машины. Вклиниться между нами ему, конечно, не удалось, так что он вынужден был идти, наступая нам на пятки и надоедливо (по-моему) жужжа что-то Элис в самое ухо. Так мы подвигались вперед уже вполне похоронным шагом. Элис и Лидия беседовали об Эрике, кажется, дизайнере по профессии, причем теперь Лидия хмыкала несколько реже. Я изо всех сил старался показать, как хорошо умею слушать других, а Джерард подскакивал и метался позади, время от времени встревая с замечательно неуместными замечаниями типа: «Дизайн? О, я люблю дизайн».
Наконец мы дошли до кладбища и остановились у большой часовни – массивного сооружения из металла и бетона, внушительного, но довольно заурядного вида. Она напомнила мне мою старую школу и фабричный квартал, рядом с которым я жил в детстве.
У ворот я приобрел дорогой венок, а Джерард – какие-то большие оранжевые цветы, посетовав, что в продаже нет нарциссов. Я усомнился, не слишком ли скромны нарциссы для похорон, но он ответил, что они ему нравятся. Джерард – человек непритязательных вкусов. Я говорю это с полным правом, хотя сам подал идею отказаться от автокатафалка, чтобы уменьшить расходы. Фарли возражать не станет, принимая во внимание, что он мертв.
Остальные друзья Фарли еще не приехали, и мы остались одни ждать выноса тела. Мы с Джерардом вызвались помочь нести гроб вместе с могильщиками.
Какой-то тип из похоронного бюро, в форменном комбинезоне, велел водителю цветочного фургона отвезти букеты к мемориальной стене за часовней. Мы спросили его, куда положить цветы Джерарда, и он направил нас к седьмому участку. По хрустящей гравием дорожке мы добрели до стены, нашли указанное место. Там уже стояли два венка для Фарли, причем один только что сгрузили с фургона. На ленте первого было написано: «Фарли, старик, прости, быть не могу. Очень много дел на работе. До скорого. Джулз», а на другом, от некоего Тони, уместилось целое стихотворение о падающих листьях и роняющем слезы небе, столь омерзительное, что я даже не дочитал его до конца. Несмотря на свой лирический настрой, Тони тоже не нашел времени появиться лично. Тогда я решил прочесть, что написала на своем венке Лидия.
Я начал с ее цветов, хоть и сгорал от любопытства взглянуть, что там у Элис, потому что изо всех сил старался проявлять сдержанность. Надпись на ленте гласила: «Фарли, придурок несчастный, нам будет тебя не хватать». Такого я мог бы ожидать от полковника войск специального назначения, но никак не от журналистки. На букете Элис я прочел: «Когда боги хотят наказать нас, то внимают нашим молитвам. Прости, что я вняла твоим». Текст показался мне несколько извращенным и очень эгоистичным, но цитату я узнал.
– Уайльд, да? – сказал я. – Как и у меня.
– Да, – ответила Элис. – Надеюсь, не я подтолкнула его к этому, но на всякий случай решила попросить прощения.
– Любишь Уайльда? – поинтересовался я, лихорадочно вспоминая, что еще я писал о нем в своей дипломной работе.
– Как можно его не любить?
– О да, – изрек я так, как мог бы сказать сам старина Оскар.
– Уайльд мне нравится, – вступил Джерард. – По-моему, он очень занятный. Да, очень.
«Любопытно, – подумал я, – а удастся ли ему повернуться внутри костюма кругом, чтобы сам костюм остался на месте?»
– А что тебе у него больше всего нравится? – спросил я.
Джерард слегка напрягся. В колледже он специализировался на психологии, а следовательно, с историей культуры был не в ладах.
– Да как тут выбрать? – выкрутился он. – У него все такое сложное, многоплановое…
– Как это верно, – согласилась Элис.
Я уже собирался попросить Джерарда назвать какое-нибудь любое произведение Уайльда, но вспомнил, что обещал себе не выпендриваться перед Элис, и потому лишь процедил сквозь зубы:
– Прекрасный ответ, Джерард.
После чего мы двинулись ко входу в часовню.
Джерард бросил прощальный взгляд на цветы.
– И всего-то удовольствия на целую десятку, – сказал он. – Неужели они ни для чего больше не пригодятся?
– Чем короче и дороже удовольствие, тем оно восхитительнее, – заметил я, стараясь изъясняться в духе Уайльда, впрочем, без особого успеха.
– Хм-м, – промычал Джерард, более склонный к удовольствиям продолжительным и дешевым.
– Хм-м, – вторила Лидия, полностью разделявшая его взгляды.
Похороны были назначены на одиннадцать, ждать оставалось еще двадцать минут, и я попытался привести себя в соответствующее случаю грустное настроение, подумать о чем-нибудь пронзительном и мистическом, например, об одиноком вороне, летящем над покрытой снегом пустошью. Но стоял теплый, светлый майский день, на кладбище пахло свежескошенной травой, Элис выглядела чудесно, и, как ни кинь, я держался с нею молодцом. В дополнение к этому, с Лидией и Джерардом тоже все наладилось. Жизнь была хороша. Из часовни вышла очередная толпа скорбящих, правда, с таким видом, будто они вот-вот рассмеются. Через плечо Элис я заметил среди них вполне симпатичную девушку.
Последним в дверях показался Энди, приятель Фарли, в защитных штанах и майке, в темных очках и с плейером на шее. Он кивал головой в такт чему-то типа «Спид гараж» или другой супермодной группе и отщелкивал ритм пальцами.
– Гарри, – поприветствовал он меня, не снимая наушников.
– Энди, тебя тут трудно заметить, – ответил я, сам не понимая, что пошутил насчет его камуфляжного прикида.
– Вот забрел на последнюю службу. Старый греховодник. Умер в больнице.
Он обвел взглядом Джерарда, Лидию, Элис, затем снова посмотрел на меня. Для того чтобы заговорить с ними, не будучи представленным, он был слишком крут; для того чтобы общаться после представления, возможно, тоже. Рисковать и знакомить его с Элис мне не хотелось, поэтому я только кивнул – надеюсь, с нужным выражением.
Не все приняли смерть ближнего столь легко. Я слышал рыдающий голос какой-то старой женщины: «Ох, Джим, Джим!»
Подняв голову, я увидел, как женщину ведут к ждущему поодаль автомобилю. От горя ее не держали ноги. Я задумался о себе самом. Узнаю ли я когда-нибудь, что такое быть всеми любимым, посвятить себя какому-то важному делу – и вдруг все потерять в теплый день раннего лета? Полезная мысль, надо будет потом поделиться ею с Элис, только убрать акцент с себя, а то она примет меня за эгоцентрика.
– Это хуже всего, – сказала Элис, наблюдавшая за происходящим рядом со мной и, видимо, угадавшая, о чем я думал. – Представь, каково потерять человека, совершенно тебе безразличного в течение последних сорока лет, хоть и близкого. Был и нет. И ты чувствуешь, что своей смертью он освободил тебя, и гадаешь, почему не освободилась уже много лет назад. А на похоронах просто играешь нужную роль, потому что только этого от себя и ждешь.
– На похоронах, где поймешь, что потеряла себя? – спросил я.
Элис кивнула и крепче сжала губы.
– Должно быть, в таких случаях помогает вера, – продолжала она. – Ну, если веришь в святость брачных уз или в семейный очаг и думаешь, что детям необходима твоя поддержка, тогда легче.
– Искренняя вера утратила свое обаяние, никого она больше не прельщает, – сказал я. Эту фразу я говорил всего третий раз в жизни, но мне было приятно, что сумел ввернуть ее настолько к месту в самом начале знакомства с Элис. Теперь только бы не забыться и не сказать снова… К счастью, Элис рассмеялась и ответила:
– Особенно Салмана Рушди.
type="note" l:href="#n_4">[4]
Как я обрадовался, что она сразу поняла меня! Ничего нет хуже, чем блеснуть перед девушкой остроумием и быть неверно понятым. Тогда не знаешь, то ли повторить, то ли не повторять… Боже, какая морока.
Заметьте, я знал, что повторю это: я повторяю все свои удачные остроты. Чем дольше я смотрел на Элис, тем больше она напоминала мне героиню старого фильма в исполнении Кэтрин или Одри Хёпберн (никогда не могу запомнить, какая между ними разница), только красота Элис чувственнее и грудь у нее больше.
Как-то раз я испытал горе – не более заметное невооруженным глазом, чем полураспад атома, – когда умерла моя бывшая подружка, несколько лет спустя после того, как мы перестали встречаться. Джерард встретил кого-то из ее знакомых, и тот сказал, что она умерла. Как именно это случилось, Джерард его не спросил, а жаль, мне бы хотелось знать. Мы были не особенно близки, но все равно, я бы хоть открытку с соболезнованиями послал. А если я доживу до ста лет, неужели придется сорок три раза выслушивать, что те, с кем я встречался, умерли? Или сорок четыре, хотя с Элис я еще не встречаюсь и не хочу, чтобы она умирала. Если у меня было сорок три подружки и, скажем, к трем или четырем из них я питал серьезные чувства, значит ли это, что на четырех похоронах я буду в таком же состоянии, как эта обезумевшая от горя женщина? Ну, и до чего я так дойду?
«Оригинальная у Элис позиция», – подумал я. До партнерства Фарли отношений с женщинами никогда не доводил, ограничиваясь краткими встречами. Ну, может, влюбленностями, но мимолетными, а скорее – просто увлечениями. Все-таки как мило с ее стороны прийти сюда, пусть даже это она подтолкнула его к пропасти, на краю которой он стоял.
– По-моему, горе не обязано быть абсолютно чистым, – заговорила Элис. – Даже плохие отношения зачем-то нужны. Они упорядочивают жизнь. А смерть вдруг все это отнимает, и ты не знаешь, куда теперь идти. Приходится как-то считаться с тем, что теперь не надо готовить обед или гладить рубашки человеку, которого ненавидела.
– Но ты-то рубашек не гладишь? – спросил помятый Джерард с некоторым испугом, но не без любопытства. Я и не заметил, что он подслушивает.
– Только свои собственные, – печально улыбнулась Элис автомобилю, увозящему плачущую женщину и еще нескольких человек.
– Эй, – завопил краснорожий здоровяк, – кто в паб?
Ему ответил разноголосый хор: «Идем, идем», и остатки процессии двинулись к своим машинам.
Надо было продолжить серьезный разговор с Элис в надежде на новые объединяющие нас грустные воспоминания.
– Мой прежний сосед… – завел я, собираясь на примере из жизни развить мысль о неверном выборе и тех, кто умирает молодыми.
– Это что за цыпочка? – спросил Джерарда Энди, и, клянусь, я услышал, как тот ответил: «Да так, трансвестит». На Энди, похоже, это произвело некоторое впечатление.
– Вот и катафалк, – сказала Лидия.
Катафалк, который я определил как наш, прошуршал по гравию и остановился перед нами. Я достал визитную карточку «Ко-оп» и поднял ее над головой. Первая погребальная контора, куда мы обратились, столь пылко расхваливала преимущества своего семейного предприятия, что я тут же выяснил, насколько они дороже остальных. Оказалось, почти в два раза по сравнению с «Ко-оп», которой, помимо погребальных контор, принадлежала еще сеть супермаркетов. У «Ко-оп» оказалось еще одно преимущество – отделения в Корнуолле и Лондоне, так что нам не пришлось платить за ночной прогон катафалка из самого Пензанса.
Рабочий увидел, как я размахиваю визиткой, и подошел.
– Мистер Чешир? – спросил он так негромко и сдержанно, что я задался вопросом: не дешевле ли нам стал бы гробовщик, который громко портит воздух и грубо шутит? Трудно, наверное, весь день профессионально соответствовать. Даже в машине на обратном пути не рассмеяться, хотя они, наверное, все-таки смеются.
В тот же миг я увидел, как из часовни выходит викарий. Он заранее попросил меня набросать несколько слов о Фарли, и я отпечатал их, сидя на работе. Элис болтала с Джерардом, что меня совсем не устраивало. Понравившаяся мне девушка проехала мимо нас в мини-фургоне с длинным патлатым парнем за рулем. Я переговорил с гробовщиком, отдал текст о Фарли викарию, и он попросил нас обождать минутку у входа, прежде чем вносить гроб. Элис старалась не рассмеяться над тем, что сказал ей Джерард, и все остальные тоже. Даже я чуть не прыснул, хотя глаза мои почему-то налились слезами.
Через пару минут викарий появился в дверях и пригласил нас внутрь. Мы с Джерардом вместе с могильщиками подставили плечи под гроб, Лидия взяла Рекса, и мы вошли. Я поразился, как легко нести Фарли, будто после смерти он стал бесплотным, но Джерард объяснил, что это из-за перераспределения веса.
– Снаряжен, обряжен и готов к похоронным процедурам, – сострил Энди.
Мы поставили гроб на ленту конвейера, уходящую в печь, и сели. Элис, увы, сразу оказалась между Энди и Лидией, поэтому торопиться занимать место было бессмысленно.
В зале не было никого, кроме меня, Джерарда, Лидии, Элис и Энди, и, полагаю, никто из нас не жаждал выслушивать всю службу целиком, но из уважения к викарию, к Фарли или к себе самим все остались. Подобными событиями принято заканчивать главу, они служат как бы виньеткой, рамкой, но мы не привыкли к завершенности, к важным датам и не любим их. Даже свадьбы, при всем изобилии на них взволнованных и доступных женщин, слегка угнетают меня своей торжественностью. В любом крупном событии присутствуют отголоски других, столь же крупных: первый день в колледже, последний день в колледже, двадцать первый день рождения, день первого разрыва с другом или подругой. Оглядываешься и удивляешься: «Неужели это было так давно? Неужели мне уже столько лет?» А похороны Фарли были в чем-то даже значительнее всего этого, и я, как ни стыдно признаваться, не хотел бы, каждый май вспоминая их, чувствовать, что старею. Дело, конечно, не только в этом, мне было искренне жаль Фарли, но разделенные с кем-либо переживания почему-то приводят меня в ужас. Страшно оглянуться назад и подумать: «Что нас до сих пор связывает – наши чувства или мы сами? Неужели мы так изменились?»
Викарий заставил нас пропеть гимн, что Энди исполнил очень неплохо, не снимая наушников. Мне вдруг захотелось, чтобы он оказался подальше в прошлом, где за подобное поведение сжигали на костре или хотя бы строго предупреждали. Джерард, убежденный атеист, разумеется, не пел. Лидия толкала его в бок, вращая глазами в сторону викария, но он так и не внял. Я его не виню. Чтобы подпевать нам, ему следовало сначала уверовать, а потом обратиться из иудаизма в христианство, что уже довольно много для одного теплого вечера. Не то чтобы все мы были набожнее Джерарда, просто для нас вера сводилась к правилам хорошего тона.
Викарий прочел что-то про Фарли по моему листку, причем прозвучало это вполне убедительно для того, кто его не знал при жизни. Натуры более чувствительные, чем мы, ужаснулись бы лицемерию, с которым неверующего Фарли предают земле по христианскому погребальному обряду, хотя лично я думаю, ему было бы все равно. Викарий запнулся на словах: «Он переспал со столькими женщинами, что по сравнению с ним Эррол Флинн – просто Франциск Ассизский», но это я написал специально для Элис, чтобы и думать забыла о Фарли. Естественно, лучше услышать такое от служителя церкви, чем от меня: его нельзя будет упрекнуть в пристрастности.
Викарий справился молодцом, ввернул даже пару слов о возможности прощения для каждого, о неизреченной милости божией, о том, что при жизни можно вообще не утруждать себя примерным поведением, если я правильно его понял. Подозреваю, правда, что, упирая на «таинственные» глубины божьей любви, любви, которая «выражается в понимании», и «совершенно неожиданные» (уверен, так он и сказал) решения, принимаемые в последний день, он кинул камешек в огород Фарли, ну да ладно.
Затем пришел мой черед говорить. Я поднялся с места, минут пять порассуждал на тему, каким интереснейшим человеком был Фарли (правда), как он был невероятно благороден (вранье; сам не знаю, почему такое сказал, должно быть, проникся духом события или просто хотел сделать приятное викарию); как мы все его любили (правдоподобно). Потом зачитал цитату из Уайльда, отметив, что Элис прослезилась. Это, как сказал бы викарий, порадовало мой взор.
Я сел, а викарий вернулся на кафедру. Однако Джерард, давно проявлявший признаки неудовольствия, с искаженным лицом человека, которому под вставную челюсть попал осколок рыбьей кости, как выяснилось, уже наслушался и насмотрелся досыта. Не успел викарий занять свое место, он одним прыжком преградил ему путь и завладел кафедрой с легкостью влезшего без очереди к стойке бара, жестом остановил опешившего служителя культа, повернулся к аудитории и вцепился в конторку обеими руками.
– Слушайте, – заявил он таким тоном, что я заволновался, не услышим ли мы слишком разговорных выражений, – насколько я понимаю, – извините, святой отец, – это все чушь собачья. Фарли был самовлюбленным типом, занятным лишь в малых дозах, и моральным уродом. Никакого прощения ему не светит, во-первых, потому, что он его не заслужил, и, во-вторых, что намного важнее…
Он подался вперед, перегнувшись через кафедру, и четко, раздельно произнес:
– Потому, что бога нет.
Викарий пожал плечами и развел ручками с видом: «Может, нет, а может, и есть».
– Лучшее, на что мы можем надеяться, и это неоспоримый научный факт, – гремел Джерард, и с каждым его словом у меня все больше холодела спина, – реинкарнация.
Аудитория слушала Джерарда с вежливым, хоть и несколько напряженным вниманием.
– Задумайтесь: во времени, которое, как все мы понимаем, не имеет границ, конца и начала, через миллиарды и миллиарды лет любая комбинация атомов может случайно повториться. Следовательно, комбинация атомов по имени Фарли возникнет опять. Он снова будет жить. Те атомы тоже через необозримый промежуток времени видоизменятся в какую-нибудь мышь с ухом на спине, трансгенных фруктовых мушек и другие адские мутации, возможно, замечательные, но не мне и не сейчас об этом говорить. Поэтому подведу итог: мы живем в аморальной, безбожной вселенной, приспособленной для всевозможных уродств и мучений гораздо больше, чем для счастья и красоты. Пусть Фарли пребывает в покое настолько, насколько позволит ему эта вселенная. При жизни покоя ему выпало не много. Спасибо.
И Джерард решительным шагом вернулся на место.
Я взглянул на оцепеневшую от ужаса Элис. Лидия изумленно качала головой. Энди невозмутимо менял кассету в плейере.
Похоже, выступление впечатлило одного викария.
– Благодарю вас за вашу искреннюю речь, – промолвил он. – Как необычно и, осмелюсь сказать, приятно слышать молодого человека, столь глубоко вникающего в вопросы теологии, даже если я сам не могу вполне разделить его мнение.
Надо же, поразился я, как далеко ушла церковь от жесткой непримиримости к еретикам, столь характерной для первых тысячи семисот лет своей истории.
Все мы, кроме Джерарда, преклонили колени для молитвы, затем викарий затянул последний гимн. Гроб Фарли скрылся за занавесом крематория. По-моему, невозможно, видя, как закрывается за гробом этот занавес, не подумать о выходе на бис, и странно, кому пришло в голову оснастить место скорби столь комической деталью. Но, как бы ни было, таков был конец Фарли.
На прощанье викарий пожал руку каждому из нас, как команде противника после особенно жесткого футбольного матча, и сунул Джерарду какую-то брошюрку о подготовке к конфирмации.
Мы вышли из полумрака часовни к солнцу и цветам. Наше место уже готовилась занять следующая скорбная группа. Эти, одетые как типичные жалобщики из нашей телепередачи, горевали куда сильнее, чем их предшественники. Молодая, болезненно толстая женщина в трикотажных рейтузах бурно рыдала. Ее утешал некто с каменным лицом, в очень дешевом костюме. За ними, окруженный толпой угрюмых подростков в спортивной одежде, ехал катафалк с маленьким белым детским гробиком. На боковой стенке белыми цветами было выложено «Пэрис» – видимо, так звали ребенка. Я закурил сигарету, первую после многочасовой, как мне показалось, церемонии.
– Есть иные миры, – ни к кому не обращаясь, промолвила Элис.
– Ну что, пошли отсюда? – решительно предложила Лидия.
– Да, довольно с нас горя, Эд, – сказал я.
– Боже, – глядя на плачущих родственников, пробормотал Джерард, – для полноты впечатления не хватает только маленького калеки с аккордеоном.
Когда мы выходили с кладбища, викарий пытался вмешаться в разразившуюся между скорбящими перебранку. Кто-то орал, что некоторые пришли просто себя показать. Мне трудно было вообразить, что бы это значило, но, как сказала Элис, есть иные миры.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Подружка №44 - Барроклифф Марк

Разделы:
Дорогая эмили!123456789101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Подружка №44 - Барроклифф Марк



Не читайте! Кто вообще поместил эту писанину на сайт. Это вообще не любовный роман. Это бредни написанные мужиком о мужиках, которые маются дурью по причине отсутствия подружек для постоянного секса на фоне раскиданных носков и немытой посуды.
Подружка №44 - Барроклифф Маркморин
25.06.2014, 14.03








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100