Читать онлайн Подружка №44, автора - Барроклифф Марк, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Подружка №44 - Барроклифф Марк бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.43 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Подружка №44 - Барроклифф Марк - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Подружка №44 - Барроклифф Марк - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Барроклифф Марк

Подружка №44

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3
ПРИЛИЧНЫЙ СРОК ТРАУРА

Позвонить Джерарду я не мог, потому что он фельдшер на «Скорой помощи» – выбор необъяснимый для человека с университетским образованием, – и, пока он на работе, связаться с ним невозможно из-за его моральной и физической неприязни к мобильным телефонам. Джерард питает отвращение ко всему, что делает жизнь проще, от фенов (пустая трата электроэнергии) до автомобилей (вечно они не заводятся). Его отношение к мобильным телефонам меня поражает: он смотрит на них как на дорогие игрушки для пижонов. До него не доходит, как удобна возможность связаться с кем угодно в любой момент времени, а равно и то, что теперь мобильный телефон есть у каждого подростка. В представлении Джерарда такой телефон – дань моде, следовательно, не нужен. Вероятно, он обзаведется им, когда мобильная связь станет не менее привычной, чем почтовые марки. Хотя, если уж на то пошло, «слишком броских» почтовых марок он тоже не одобряет. Автоответчики, с помощью которых можно не снимать трубку, узнав, кто звонит, тоже приводят его в бешенство, вкупе с автомобильной сигнализацией, любыми известными торговыми марками, галстуками шире ботиночного шнурка и тысячей других вещей, но об этом как-нибудь потом.
Тем не менее на всякий случай я оставил ему сообщение с просьбой позвонить мне при первой возможности.
Единственное достоинство моей работы в том, что я ни перед кем не должен отчитываться, где нахожусь в данный момент. Стоит сказать, что я «иду разбираться с жалобщиками», и Адриан отпустит меня без лишних вопросов. Вот если бы я отпрашивался, потому что у меня умер друг, это было бы совсем другое дело. Во время личных неурядиц неудачники от телевидения особенно любят показывать, как преданы своему делу, так что Адриан непременно вынудил бы меня сидеть на работе, причем дольше, чем в обычные дни. Поэтому я пробормотал что-то насчет ковра, который «рассыпался в клочья через неделю после покупки», и спокойно отправился домой.
– Сделай их, тигр, – напутствовал меня Адриан.
Пока я бежал к эскалатору на станции метро «Ковент-Гарден», мне в голову, безусловно, приходила мысль: а зачем так спешить? Я ведь ничего сделать не могу.
Я тоже считаю метро отличным видом транспорта, непревзойденным в своей способности мгновенно переносить вас из конца в конец города – при условии, что вы не очень спешите. А если очень спешите, идите лучше пешком.
Большинство лондонцев к подземке привычны. Утрамбовываться в вагоны, как сельди в бочку, изматывать себе нервы тысячами минутных задержек для них составляет часть жизни. Кто действительно страдает, так это приезжие. Туристы истерически смеются над тем, как ужасно набиты вагоны, хотя еще день и до часа пик далеко. Не понимают они, что поезд метро не заполнен под завязку, если можно шевелить пальцами. Самое забавное, когда вдруг голос с американским акцентом начинает вопить: «Дальше нам не пройти», в то время как несколько тучных молодцов локтями пробивают себе дорогу в середину вагона. Такие у нас, окаянных, развлечения.
Итак, поскольку я никуда не спешил, до «Фулхэм-бродвей» метро домчало меня в мгновение ока, хотя в данном случае я предпочел бы, чтобы оно расстроило мои планы на вторую половину дня.
Когда я пришел домой, ключи в ярком пакете с рекламой проката парусных досок («Смешные цены, море удовольствия!») ждали меня у входа в общий коридор. Удивляться долго мне не пришлось: взяв пакет, я увидел на его обратной стороне только наш адрес, без марки. Рядом с ключами лежала записка на фирменном бланке Королевской почты: «Вас не было. Пожалуйста, оставьте здесь завтра 1 фунт 20 пенсов для почтальона Дэйва».
«Почтальон Дэйв, – подумал я. – Прямо как в деревне». Не могу сказать, что мне это понравилось.
Я машинально покормил собаку, как делаю всегда, когда возвращаюсь домой первым – сегодня на добрых четыре часа раньше обычного, так что пусть хоть собака порадуется, – и решил полчасика посмотреть телевизор, прежде чем приступать к мытью посуды. В шесть пришел Джерард и разбудил меня. Он, несмотря на свое хрупкое телосложение, единственный из моих знакомых хлопает дверью так, что она снова открывается от удара. К тому же он ворчал про «свинство и бардак».
Печально, но факт: я втайне злорадствовал, что он сетует на беспорядок в квартире, когда у меня для него такая убойная новость. Признаю, мысль нехорошая, но я все равно думал так.
Джерард вошел в гостиную и, не поздоровавшись, потребовал:
– Будь добр, вымой за собой кружки!
После ряда дискуссий мы договорились именно о такой форме выражения требований, потому что его любимое: «Ты вообще собираешься убирать за собой эту гнусную грязь в этом гребаном веке?» – меня уже достало.
Мне опять пришлось решать, как именно сообщить Джерарду печальную новость. Я еще размышлял над этим вопросом, когда вдруг услышал голос, отдаленно напоминавший мой:
– Мне сегодня Фарли звонил.
– Да? – отозвался Джерард. – И что сказал?
– Да так, – ответил голос, который действительно принадлежал мне.
– Ясно, – кивнул Джерард и пошел в кухню. В школе, когда мне случалось провиниться, со мной тоже такое бывало. Хотелось просто извиниться, но вместо того непонятно почему с языка срывалось что-нибудь умное. У моей няни на этот счет была особая фраза: прежде чем открыть рот, проверь, включены ли мозги, но ее совет я помнил далеко не всегда, и часто слова вылетали у меня изо рта безо всякой определенной цели.
Я прокрался на кухню вслед за Джерардом. Теперь я был во всеоружии. Джерард шинковал морковь. Что меня восхищает в Джерарде, так это его способность, придя с работы, сразу же включаться в хозяйственные дела. Мне, чтобы привести себя в чувство, требуется не менее двух часов пить чай перед телевизором.
– Джерард, – начал я, – мне надо с тобой поговорить.
Это значило, что разыгрывается версия «сядь, не то упадешь», но особого выбора у меня не было.
– Говори, – разрешил Джерард.
– Фарли умер, – брякнул я, переходя к стилю быка, атакующего ворота.
– И что с того? – хмыкнул Джерард.
– Нет, я серьезно. Он мертв. Покончил с собой.
– Я похож на дурака?
Наверное, по-настоящему его встревожило то, что я промолчал. Вопрос «Я похож на дурака?» близок к риторическому. В обычных обстоятельствах даже самый утонченно воспитанный человек не удержится от ответов: «да», «не напрашивайся» или просто пожмет плечами. Я же старался сохранять серьезность, хотя Джерард на самом деле выглядел очень глупо.
– Ты не шутишь?
– Нет.
Выражение лица у меня было невеселое, голос – подавленный. В конце концов, мне действительно было не до шуток.
– Боже, – сказал Джерард, – тогда понятно, почему он мне не позвонил!
– Это случилось только вчера, – заметил я.
– А-а, – с легким разочарованием протянул Джерард. – Но все равно, ему, должно быть, уже несколько недель было очень паршиво. О господи!
Он тяжко вздохнул, сел. Минуту-другую мы оба молчали. Я слышал, как за окном шумит дорога, как, грохоча, несутся неизвестно куда жестянки на колесах.
– Как он убил себя? Надеюсь, без особых выдумок? – с чисто медицинским интересом продолжал Джерард. Фельдшер всегда фельдшер. – Он сделал это намеренно?
Наверное, подчас люди интересуются подробностями особенно жутких самоубийств, чтобы оценить глубину чужого отчаяния. Передозировка наркотика? Вопль о помощи по неверному адресу. Бросок под поезд? Это ближе к настоящему самоубийству. Не могу сказать, что разделяю подобный образ мыслей. Если человек дошел до того, чтобы вопить о помощи, нетрудно предположить, что помощь действительно была ему нужна. Однако в защиту Джерарда замечу: на своей работе он повидал столько всего, что обычное «прощай, жестокий мир» его не очень впечатляет.
Я рассказал ему о телефонном звонке, полиции, Лидии и ключах.
Их я неосмотрительно оставил на кухонном столе. Джерард тут же схватил конверт и принялся вертеть так и эдак, будто археолог редкую и ценную находку.
Я показал ему записку почтальона. Он положил ключи обратно на стол, взял листок и чему-то гордо улыбнулся.
– Все-таки молодцы они там, на Королевской почте, – сказал он, читая. – Замечательно.
– Еще как замечательно, – сухо ответил я. – Намного замечательней, чем смерть нашего с тобой друга.
– Да, но доставить письмо без марки, с одним адресом… невероятно, правда?
Он шагнул к мусорной скульптуре в углу, отправил ее верхнюю часть в черный полиэтиленовый мешок. Аккуратно завязал тесемки, вышел из кухни в прихожую, открыл дверь, выставил мешок на улицу. Я видел, что он потрясен, иначе он ни под каким видом не стал бы выносить мусор, будучи уверен, что очередь моя.
Затем сел за стол.
– Так что же его подтолкнуло?
– Та девушка, наверное.
– Боже, – в который раз повторил Джерард, убежденный атеист, питающий, несмотря на свое условно еврейское воспитание, временное уважение к буддизму. – Просто не могу представить, чтобы Фарли из-за женщины наложил на себя руки. Он ведь всегда говорит – жизнь продолжается. Стал бы он об этом плакать! А ты веришь, что из-за такой малости он покончил с собой? Боже!
– Мы не знаем, умер ли он. Может, просто пьян был. А может, сам уже забыл напрочь и катается на серфе.
– Тогда зачем он послал тебе ключи? – возразил Джерард. – И еще ты сказал, полиция нашла какое-то тело.
На первый вопрос я отвечать не стал.
– Верно, но ведь полицейские именно этим и занимаются, так? Они всегда ищут трупы – работа у них такая.
Я знал, что рискую сильно. По совокупности фактов Фарли, скорее всего, был мертв.
– Наверное, рано еще сживаться с этим, – сказал Джерард, и я поморщился от неудачного слова, как от боли, – но я уже сжился. Я зверею. Я в бешенстве. Ведь я думал, что Фарли поможет мне выбраться. Ну, раскроет секрет волшебного круга. Если он себя порешил, что же нам-то остается?
Я должен был признать, что мысль хорошая, хоть и несколько эгоистичная.
– Как думаешь, что это за девушка?
Мысль, не дававшая покоя нам обоим.
– Должно быть, очень необычная. Понимаешь, к закоренелым романтикам Фарли отнести трудно. То есть, например, подвозить знакомых на мотоцикле он не стал бы.
Джерарда ужасно бесило мое обыкновение привозить Эмили на мотоцикле из ее дома в северном Лондоне за восемь миль к нам, в Фулхэм. Он не мог взять в толк, почему бы ей не приезжать ко мне на метро, и отношение свое обосновывал тем, что я трачу бензин только ради выпендрежа перед девушкой. Как всегда, от него ускользало самое главное: ездить на мотоцикле я люблю и делать приятное Эмили тоже. Метро она терпеть не могла, говорила, что оно ее угнетает. Джерард на нее обозлился, когда после его подкрепленных статистическими выкладками доказательств того, что пользоваться метро безопаснее, чем идти по улице пешком и тем более мчаться на мотоцикле, она ответила, что метро все равно ей не нравится. Он рассчитывал, что ее страхи исчезнут, не выдержав столкновения с цифрами. И потом, он не понимал: поведение мое не совсем цинично, и я не просто хочу, чтобы Эмили от меня зависела. Ну, конечно, легкий цинизм отрицать не буду. Во всем, что делает мужчина для нравящейся ему женщины, есть скрытый расчет – либо понравиться ей, либо полюбоваться собой. И вообще, любой хороший поступок в исполнении мужчины вряд ли свободен от стремления сделаться более сексуально привлекательным. Правда, иногда приятно просто быть хорошим. Честное слово.
– Он ведь не робот, наверное, ему тоже хотелось любви.
– Не сказал бы, – заметил Джерард. – Вспомни, как он себя вел.
– По поведению можно судить о чем угодно, кроме мыслей, – весьма довольный собой, изрек я.
– А это что значит? – насторожился Джерард. – Ничего, правильно?
– Не знаю.
Я попытался найти пример, показывающий, как верно отражает реальность мой афоризм, но ничего яркого в голову не приходило.
– По поступкам Фарли можно довольно точно угадать, что он думал. Много лет он не знал от баб ни одного отказа, потом встретил такую, которой оказался не нужен, его самолюбию был нанесен чудовищный удар – и вот пожалуйста. Суицид. – Джерард стукнул кулаком по столу, чуть не опрокинув вазу с цветами, срезанными Лидией в нашем саду. – Мне это представляется совершенно очевидным.
– Не думаю, что дело только в самолюбии. Он, должно быть, любил ее.
– Любил? Да Фарли вообще не знал, что это значит!
– А мы знаем? – возразил я, внутренне жалея, что задал вопрос, который торговцы автомобилями определили бы как «бывший в употреблении».
– Ты случайно не задумывался о карьере дерьмового сценариста? – спросил Джерард. С его стороны то была ненужная жестокость, ибо он знал, что я задумывался. Причем хотел бы писать не просто киносценарии, а всякую ерунду. Уж не знаю, почему мне приятно думать о себе в таком качестве, но факт остается фактом. Еще я в очередной раз восхитился, как непреодолимо в нас детство. Умер наш друг. Самое время поговорить о серьезных вещах, а мы лепечем какие-то затверженные фразы, пикируемся по мелочи, петушимся, как подростки. Я ощутил необходимость хотя бы попытаться вести себя прилично случаю и сказать что-нибудь возвышенное. Должны же мы из уважения поразмышлять о возникшей пустоте, о вечности, о бренности всего сущего, дабы душевно сблизиться и почтить память безвременно ушедшего.
– Поневоле задумаешься, верно? – начал я, понимая, сколь далеки избранные мною слова от великих философских открытий нашего века. Джерард посмотрел на меня с ужасом человека, обнаружившего, что его отпуск не совпадает со сроками купленной путевки.
– Задумаешься, – желчно ответил он, – из какого дерьма состоит жизнь. Задумаешься, что никому нельзя верить.
Реакцию Джерарда тоже вряд ли можно было поставить вровень с самыми проникновенными эпизодами скорби из мировой литературы и кинематографа, но двигался он в верном направлении. На сцену из душещипательного телесериала его слова тянули вполне.
– Что ты подразумеваешь под доверием?
– Все совсем не такие, какими кажутся. Никто не выставляет в окне то, что купил в магазине. Помнишь, позавчера к нам приходил газовщик; знаешь, что он мне сказал? Что подписал контракт и вот-вот станет поп-звездой! Так что даже газовщика у нас больше нет, зато есть еще один доморощенный певец. Все ложь, все обман, никто не верен себе.
– А ты? – спросил я. Вряд ли это лучше, чем «а мы знаем?», но что делать.
– Я стараюсь, – ответил Джерард, подразумевая «да, разумеется».
– А Фарли почему не был верен себе?
– Потому, что хвастался, какой он крутой, хотя на самом деле мучился и терзался не меньше нашего, хотя, может быть, и не совсем так, как мы. Притворщик он был.
Я не мог точно припомнить, когда Фарли хвастался; скорее, мне случалось хвастаться его похождениями, греясь в лучах чужой славы.
– Ты сказал, его подтолкнуло к самоубийству ущемленное самолюбие. Возможно, там было нечто большее – как будто человек, который всю жизнь плескался на мелководье, вдруг очутился в открытом море. Видимо, так у него получилось с этой девушкой.
М-да, со сравнениями у меня у самого клеилось плохо. Наверное, смерть близких пагубно влияет на умственные способности.
– Вот и я о том же: он был вовсе не таким взрослым и храбрым, как говорил. Притворщик, и все тут.
Я испугался, что Джерард вот-вот заплачет, и мне придется выйти из комнаты, но, к счастью для нас обоих, его глаза остались сухими.
Не могу поверить, чтобы Джерард настолько расстроился из-за того, как ошибся в Фарли. Совершенно очевидно, Фарли – человек очень сложный; его истовая приверженность пустым удовольствиям свидетельствовала о натуре выдающейся, хоть и не в лучшую сторону. Но вид у Джерарда был почти такой же подавленный, как после разрыва с Полой.
Это заставило меня задуматься: а что мы делаем, когда о ком-нибудь скорбим? Мы грустим о том, что никогда больше не увидим человека, что он никогда больше не будет радоваться жизни, но когда сильные ломаются, а яркие блекнут, мы грустим о чем-то еще: о гибели идеи, об исчезновении неповторимого образа жизни. Может, умерший даже не был нам симпатичен, но все равно грустно. Есть и другая причина.
– Боже, – сказал Джерард, – у меня умирает уже второй друг. С этого момента все ускоряется, правда? Люди падают и падают, как кегли, а потом – раз, и твоя очередь. Моя бабушка говорила, после двадцати одного года время начинает лететь. Боже… о боже, боже, боже, боже, боже.
Джерард наделен редкостным даром доводить и без того гнетущее настроение до полного и беспросветного отчаяния. Я открыл банку пива, спросив, не хочет ли он тоже. Он не ответил, молча добрел до холодильника и достал оттуда бутылку своего особенного чешского, ящик которого, тяжелый, как семейное проклятье, тащил на себе из самой Праги. Неудивительно, что он злился, когда я пил его. Причем бесил его не только самый факт питья, но и то, что я пил его драгоценное пиво теплым, поскольку доставал прямо из заначки в шкафу в спальне, когда приходил домой пьяный. Уж если я все равно краду чужое пиво, твердил он, то мог бы насладиться им как полагается, охладив до нужной температуры. Кто-нибудь другой пожелал бы мне подавиться этим пивом, но Джерард оставался перфекционистом, даже когда его грабили, и в воре тоже стремился воспитать стремление к совершенству.
Странно, что я обо всем об этом думал, но некому было научить меня, о чем надо думать в такие моменты. Переполняющая душу скорбь, уверенность в том, что солнце больше никогда не взойдет, – все-таки немного слишком. Не могу определить, как я себя ощущал. Разумеется, скорее несчастным, но рассмеяться мне ничего не стоило – не над смертью Фарли, естественно, просто мне вообще ничего не стоит рассмеяться когда угодно и где угодно.
Но вы меня все равно не судите строго. Мне в отличие от Джерарда до сих пор доводилось узнавать только о смерти старых людей, и, при всем моем к ним добром отношении, их смерть во мне никаких чувств не будила. Точнее, я чувствовал, что положено, но не настолько остро, чтобы забыть об остальных, обычных, повседневных чувствах. Я вспоминаю свою двоюродную бабушку Дейзи, очень близкого мне человека, которая имела несчастье умереть субботним вечером, когда мне было двадцать восемь. Она была замечательная женщина, боевая и энергичная, ростом чуть более полутора метров, и с соседями общалась исключительно в письменной форме, через адвоката. Однажды на нее подали в суд за то, что сломала ногу мормону, поставившему означенную конечность на ее порог. Выразив удивление, как дама ее комплекции могла захлопнуть дверь с такой силой, чтобы сломать кому-либо ногу, суд постановил: во-первых, нечего было двухметровому здоровяку ставить ноги на чужой порог. Также было отмечено, что сначала мормона внятно предупредили: «Уберите вашу грязную ножищу с моего чудесного порога». Тетушку признали невиновной и предостерегли от общения с мормонами по дороге домой из зала суда. Что до страха, она лучше умела нагонять его на других, чем дрожать от него. Во время войны, под бомбежками, она работала наравне с мужчинами. И не двухметровому богохульнику было ее пугать.
Бабушка Дейзи жила на холме в крохотном двухэтажном домике – две комнаты наверху, две внизу, – а копии планов своих владений держала в ящике комода. Как только она сочла меня достаточно взрослым для выпивки – лет в семь, кажется, – то стала щедро угощать добрым шотландским виски, причем наливала, как я скоро понял, всегда одинаково, независимо от того, предполагалось ли его разбавлять. Я пил неразбавленное. Затем она вынимала из ящика планы и демонстрировала мне свои владения, приговаривая: «Если эти паршивые соседи подпустят свою кошку хоть на шаг к моему милому домику, я их – раз!» С этими словами она с размаху грохала стаканом об стол и простирала руку над планами, как злой колдун в детском мультике, а я, даже в том возрасте и в той степени опьянения, молча недоумевал, как можно пустить или не пустить куда-либо кошку. Потом мы переходили в спальню и подглядывали в окно, что делают у себя во дворе соседи. Они разводили собак на продажу, и бабушка их не одобряла.
– Я слежу за тобой, милочка, – вопила она. – Гляди, Гарри, она купает этих псов в том же тазу, где шинкует капусту!
По ее наущению у соседей несколько раз побывал санитарный инспектор, который, к всеобщему изумлению, признал бабушкины жалобы на нарушение гигиенических норм вполне обоснованными. «Он сказал, что у них грязно – а он ведь черный!» – торжествующе заявила бабушка (ее мнение о чистоте выходцев из Индии было весьма невысоким). Теперь санитарный инспектор стал в ее глазах союзником – участь незавидная. К счастью для него, до ближайшей от дома телефонной будки надо было брести в гору километра два, и, поскольку здоровье бабушки пошатнулось и ходить пешком ей стало тяжко, она доползала до телефона только раз в две недели, правда, всегда с длинным списком жалоб, чтобы ненароком не забыть чего-нибудь.
Последний раз я видел ее в тот вечер, когда она умерла. Я зашел; она смотрела в открытое окно на яркие холодные звезды, и впервые за всю жизнь я заметил в ее блестящих птичьих глазках страх. От рака бабушка совсем истаяла. Она лежала на спине, протянув руки мне навстречу, похожая на маленькую испуганную обезьянку, которая тянется к маме. Я не стал дожидаться конца – не потому, что не мог вынести этого тягостного зрелища, просто в пабе меня ждали друзья, и с пятнадцати лет я всегда куда-нибудь хожу вечером в субботу. Кроме того, бабушка была не одна: при ней сидели мои няня и мама. Помню, по дороге я еще думал, что же должно случиться, чтобы в субботу вечером я остался дома, какого горя довольно, чтобы удержать меня от ставшей ритуалом выпивки и шуток. Возможно, тоска и боль приходят, но позже и очень ненадолго. Мне грустно и сейчас, но я знаю: к вечеру, когда собака уже выгуляна, друзья позвонили и я куда-то еду, эти чувства будут далеки от меня, как те звезды, глядя на которые испустила последний вздох моя двоюродная бабушка.
Если верить психиатрам, иногда горе выражается в других формах: в проблемах с кожей, например, или в выпадении волос. На это я со всей ответственностью заявляю: волос у меня столько же, сколько было в девять лет, и кожа чистая. Похоже, против этих чувств мой мозг выработал какие-то защитные приемы.
К тому же, по-моему, ситуации имеют разный вес. Есть друзья, с которыми вам интересно разговаривать; с другими вы общаетесь просто под настроение или потому, что давно знакомы. С первыми перебрасываетесь парой слов, болтаете о спорте или о чем-то еще и всегда легко находите тему для беседы. Мы с Джерардом, оказавшись вместе на кухне, поддеваем друг друга по пустякам, соревнуемся в остроумии – а может, просто спорим, кому мыть посуду. Это форма, внешняя сторона ситуации. Но стоит появиться новым эмоциям – горю, грусти, – как в целях самосохранения мы начнем трепаться с удвоенной силой. Не то чтобы мы не расстроились из-за Фарли, да и из-за себя самих тоже, мы ведь потеряли друга, но трудно помнить о горе постоянно. Мы как будто вернулись к тому, что знаем, закутались в собственное остроумие, как в одеяло, чтобы защитить себя от пронизывающего холода снаружи. Наверное, именно это делал Джерард, когда восхищался четкой работой Королевской почты: пытался пошутить. А может, Фарли был для нас только знаком, символом образа жизни, и мы лишь светились отраженным светом его обаяния. Может, всего и надо, что выйти из дому и найти себе другого Фарли, как покупаешь новый видеомагнитофон, когда ломается старый. Не потому ли мы не включали своего горя?
– Пошли напьемся? – предложил я.
– Конечно, – кивнул Джерард.
Если нехватка – двигатель прогресса, то пьянство – брат правонарушения. Уверен: стоит убрать пиво, и половина нелепых, вялых, выморочных попыток нарушить закон развеется, подобно туману. Знаю, это не откровение; я просто ищу оправданий нашему последующему поведению. Итак, тема вечера была следующей: «Что это за девушка, из-за которой Фарли покончил с собой?»
Сомневаться не приходится: наверняка очень красивая. На страхотку Фарли тратить время не стал бы. Также можно предположить определенный блеск – примерно как у кинозвезды. Фарли не нравились невзрачные и неяркие девушки. Он западал на запах роскоши, на «Шанель № 5», на женщин, от которых за сто шагов разило, как от парфюмерного прилавка. Умна она или нет, мы понятия не имели. Единственный раз, когда Фарли встречался с кем-то дольше трех дней, девушка была невеликого ума. Не знаю, может, ему нравилось чувствовать себя главным, но это вряд ли. Фарли достаточно умен, чтобы прочно стоять на своих двоих, и тупые девушки для повышения самооценки ему не нужны.
Командовать он не рвался, не заставлял других поступать так, как надо ему; просто делал что хотел и плевал на остальных. Девушки в него либо влюблялись, либо уходили сразу же.
Не то чтобы он совсем не проявлял к своим женщинам внимания, не задавал вопросов, не переживал. Фарли представлял собою любопытную смесь интереса к другим и полной погруженности в себя. Вероятно, информацию о людях он просто собирал, чтобы проще было жить самому. Может, это помогало ему чувствовать себя более человечным, внимательным, думающим о ближних, поскольку на деле ему человечности не хватало. Почему я любил его? Он был остроумен, а по мужским меркам это искупает очень серьезные грехи – вплоть до преступлений против человечества.
Так умна ли эта самая девушка? Джерард предположил, что нет, и я с ним почти согласился. Меня всегда восхищало умение Фарли общаться с недалекими девушками. Мне-то подавай умных или хотя бы смышленых. О чем говорить с тупыми, искренне не представляю. Это не снобизм; я был бы от души благодарен любому, кто меня вразумит. Чего им надо, этим девицам? Больше, меньше или совсем другого, чем умницам с университетским образованием? Быть может, общаться с ними вы не способны именно потому, что не готовы признать собственную тупость? Лично мне это трудно; я могу быть глупым, недалеким, даже безмозглым, но тупым – никогда! Одаренность со школьных лет была отличительной чертой моей натуры; поэтому, если, убалтывая девушку, я говорю, например, о мыльных операх, то не могу удержаться от какого-нибудь умного замечания, пусть напыщенного и всем очевидного. «Вы заметили, – глубокомысленно изрекаю я, – в новом сериале нет ни одного темнокожего?» И девушка смотрит на меня с таким ужасом, будто я предложил заняться сексом в извращенной форме прямо в танцевальном зале.
Фарли всегда советовал нам в разговорах с тупыми девицами в мельчайших подробностях обсуждать сюжетные линии мыльных опер. По его словам, мыльные оперы – тема беспроигрышная и надежная, но и тут надо иметь некоторый запас знаний. Проблемы возникают, когда вы забываете, что Дейдре, а не Кейт переспала с хозяином фабрики. Кейт в него влюбилась, но отвергла, когда он отказался помочь деньгами ее отцу. Полезно бывает порассуждать о моральном облике персонажей, например: «Он просто негодяй, настоящий мерзавец!» Я никогда не мог до конца поверить в эти приемы, но Фарли уверял, что они работают. Совсем по-другому надо действовать, когда вы обхаживаете девушку столь тупую, что она не в состоянии проследить за сюжетом сериала, но, увы, Фарли так и не научил меня как. Но чтобы Фарли покончил с собой, будучи не в силах всю жизнь обсуждать содержание «Домика в прерии»?
Должна быть и другая, более серьезная, причина.
Было уже девять часов. Я выпил шестую кружку пива, Джерард третью – наша обычная норма, – и тут почти одновременно нас посетила плохая мысль. Вывод, к которому мы пришли, был неизбежен, как математическое равенство. Поскольку Фарли регулярно знакомился с девушками не нашего социального круга, а эта даже по его меркам была какой-то особенной, видимо, она нечто из ряда вон выходящее. Ни у Джерарда, ни у меня при обычных обстоятельствах не хватило бы смелости подойти к подобной женщине, но сейчас нам представлялся великолепный случай познакомиться и утешить ее. Убитая горем девушка, плечо, на котором можно поплакать, повод для физического сближения… Мы с Джерардом выказали поразительное единство мыслей, причем гордился я ими не больше, чем мог им противиться. Если б вы задали мне вопрос, хочу ли я соблазнить подружку только что умершего Фарли, я бы точно сказал «нет», но после шести кружек пива… Знаю, я думал дурно, но… впрочем, ладно. Я даже не удосужился поделиться этими мыслями с Джерардом, ибо видел, что он думает о том же самом.
– Интересно, она знает, что он умер? – сказал Джерард.
– Если только он позвонил ей, как мне. Из полиции ей точно не сообщали.
– Наверное, и не станут, но она ведь должна знать.
– Определенно.
– Как нам ей сказать?
В этот момент в паб, гонимая праведным гневом, ворвалась Лидия. Я вспомнил, что она собиралась утешать меня, организовывать моральную поддержку, и, разумеется, отправилась прямиком ко мне домой. Убитый горем Чешир, плечо, на котором можно поплакать, повод для физического сближения… Не то чтобы я питал к Лидии особенное физическое неприятие, просто я питаю физическое неприятие к любой, кроме той, с кем в настоящее время встречаюсь. Дотрагиваться до себя я позволяю не всем подряд, а лишь своей нынешней подруге. Даже при встрече обмениваться рукопожатиями с мужчинами не очень люблю.
Я пробормотал что-то о том, как виноват, что в суматохе запамятовал. Мгновенно сменив гнев на милость, Лидия отправилась к стойке.
– Как, по-твоему, она не похудела? – спросил я Джерарда.
– Нет, но вообще-то я никогда на нее не смотрю.
– Что значит – никогда не смотришь?
– Тошнит меня от нее, потому и не смотрю.
– Она же тебе вроде нравилась?
– Нравилась, но ведь не смотреть же.
Я мог бы осудить Джерарда за его отвратительный мужской шовинизм, но потом понял: осуждать человека за то, как он чувствует, неправильно.
Лидия подсела к нам, и я отодвинулся – теоретически для того, чтобы ей было свободнее, а на самом деле – чтобы никто не подумал, будто между нами что-то есть. По-вашему, наверное, это странно, ведь когда-то я видел в ней возможную спутницу жизни, но я во всех вижу спутниц жизни – кроме Джерарда, естественно. Однажды я и от него избавлюсь.
– Какие новости? – спросила Лидия.
– Вроде никаких, хотя тело нашли. Или часть тела.
– Какую часть? – деловито спросил Джерард.
– Не пришло в голову спросить.
Вид у Лидии был слегка нездоровый.
– Он сказал, что сделал это из-за девушки?
– Очевидно.
– Той самой девушки, о которой упоминал, когда я в последний раз к вам заходила?
Лидия постучала по столу. «Интересно, – подумал я, – может ли кто-нибудь покончить с собой из-за Лидии? Ну, чтобы польстить ей».
– Если только с тех пор он не влюбился снова.
– И очень может быть, – вставил Джерард.
– Как думаешь, она знает, что случилось? – Лидия опять сделала озабоченное лицо, от которого мне становилось неловко, даже если было о чем заботиться.
– По-моему, нет, – сказал я.
– Кто-то должен ей сообщить.
– Не возражаю, – хором вызвались мы с Джерардом, по-мужски беря инициативу на себя.
Лидия посмотрела на нас взглядом учительницы, застукавшей своих учеников за писанием непечатных слов на доске.
– Вы ведь не собираетесь ее закадрить, а?
– Хоть посмотрю, что она такое, – буркнул Джерард. – Сейчас я свободен, и, по крайней мере, рядом не будет Гарри, чтобы все испортить.
Этот дух соперничества всегда становится между нами камнем преткновения. Когда мы идем куда-то вместе, проблема в том, что, по мнению Джерарда, я нарочно, из чистой вредности, пытаюсь помешать ему знакомиться с женщинами.
– Стоит мне на вечеринке заговорить с девушкой, как встреваешь ты и либо уводишь ее, либо все портишь своими слоновьими ухватками. Не можешь просто порадоваться за друга, если он кого-то нашел, – возмущался он.
По его утверждению, остальные друзья всегда помогают ему понравиться девушке, вступая в разговор и рассказывая ей, какой он душа-человек.
Ну, во-первых, никакой не душа-человек. Интересный, остроумный – да. Но неприятный. Будь он приятным, я бы к нему так хорошо не относился; самые большие неудобства я испытывал при общении с приятными людьми – не дай бог обидеть их неосторожным словом, слишком легко заговорить о серьезных вещах! Во-вторых, попытки Джерарда обаять нравящуюся ему женщину обычно столь робки, что невооруженным глазом незаметны.
Разумеется, Джерард возразил бы, что сам факт его разговора с девушкой уже много значит; на вечеринках холостые мужчины не беседуют подолгу с незамужними женщинами, если не испытывают к ним определенного интереса. Если б ему девушка не нравилась, он бы лучше еще с кем-нибудь поговорил. И вообще, завязывать новые знакомства подобным образом он не собирается; он уже это пробовал четырнадцать лет назад, на вечеринке для первокурсников, и больше не хочет. Здесь, пожалуй, он прав, но… впрочем, такие вещи каждый решает для себя сам.
Я нисколько не стремлюсь мешать Джерарду, просто наши методы, увы, неизбежно вступают в конфликт. Существует много стилей общения с женщинами; я предпочитаю самый простой – тактику спроса и предложения. Ее я перенял у работников торговли (в свободное время они тоже часто ею пользуются): показать товар, выслушать претензии клиента, преодолеть разногласия, совершить сделку. Таким образом, вас либо быстро принимают, либо быстро отвергают, и жизнь продолжается.
Безусловно, это не единственный подход к женщинам. Есть еще «ползучая оккупация» – ею в совершенстве владеют чувственные натуры с недостаточным знанием закона о сексуальных домогательствах: сначала они вкрадчиво кладут руку на спинку стула сидящей рядом дамы, затем рука невзначай обвивается вокруг талии, далее захват постепенно распространяется на всю сопредельную территорию, если не встречает решительного отпора. Подобная тактика типична для подростков, но, как ни странно, иногда дает неплохие результаты и в среднем возрасте.
Следующий метод – «блицкриг»: приглашение к сексу чуть ли не в первой фразе. Годится только для сногсшибательно красивых, знаменитых или умственно неполноценных.
Несмотря на то что было сказано ранее о моих неудачах в клубе «Томанго», «интересная бледность» тоже может иметь успех, но надо решить, чем именно вы будете интересны, и на вечеринках вместо танцев последовательно проводить свою рекламную кампанию среди девушек, имеющих намерение ходить по выставкам живописи и художественным галереям, когда выспятся после очередной дискотеки.
Несколько лет назад тактику «интересной бледности» взяли на вооружение политики. Сейчас, конечно, это уже пройденный этап. В сексуальном отношении это не более привлекательно, чем тракторы, поздние партсобрания в накуренных комнатах и потные бородатые мужчины с горящими революционным огнем глазами. Так проводят вечера серьезные люди, никогда не бывавшие в ночном клубе. Пока все мы беззастенчиво наслаждаемся жизнью, они говорят о нуждах «простых людей» – нуждах, совершенно неинтересных любой нормальной компании, поскольку зачастую речь идет об ассортименте встроенных кухонь и недостатке автостоянок в центре города. Кроме того, женщины политиками больше не увлекаются, ибо их слишком занимают собственные попытки изменить мир.
В качестве атрибута «интересной бледности» могут пригодиться стихи – хотя опять-таки обычно тоненький поэтический сборник мужчины прячут тщательнее, чем порнографический журнал, который не прячут вовсе.
Нет, в нашу эпоху поп-культуры, чтобы вас заметили, разумнее делать ставку на поп-музыку, футбол и телевидение. Также можно попробовать оперу, балет и классическую музыку, поскольку больше никто – во всяком случае, на тех вечеринках, где бываю я, – в этом ничего не смыслит. Однако многим девушкам приятно чувствовать себя знатоками в вопросах культуры, поэтому, если вы пророните пару слов о Марго Фонтейн
type="note" l:href="#n_3">[3]
или Анне Павловой, вам уступят из благодарности, что теперь им самим не придется слушать, как они поют. Поскольку юные леди искренне считают, что Фонтейн и Павлова – оперные певицы.
Кстати, об умении слушать: всегда выигрышна позиция «внимательного друга», стиль «расскажи мне о себе». Несмотря на крайнюю эффективность подобной методы, большинству моих знакомых, успешно воспользовавшихся ею, потом требовалось до сорока лет, чтобы завоевать право высказывать собственное мнение. Другой крупный недостаток состоит в том, что данный прием фигурирует почти в каждой статье на тему «Как понравиться девушке вашей мечты» и потому сразу будит в девушках подозрения. Кроме того, это вообще нелегко, ибо, выйдя из подросткового возраста, среднестатистический мужчина быстро забывает, как это делается, даже если умел. Моя бабушка Дейзи, бывало, сетовала, что у мужчин закладывает уши, как только они вырастают из коротких штанишек. На что мой дядя Джим всегда переспрашивал: «Ась?»
Следующий способ завоевать женское внимание – «рассмешить до упаду». Те, кто им пользуются, либо пробовали себя в амплуа артиста разговорного жанра и провалились, либо только собираются пойти в комики. Каждый из них хоть недолго играл в какой-нибудь группе. И все они проявляют недюжинную смелость в общении с девушками. Впрочем, наверно, даже в ответе: «Да как у тебя нахальства хватило» – тоже есть нечто обнадеживающее.
Завершает наш обзор решительное: «Скажи ей, сколько у тебя денег и какая машина», что с интеллектуалками моего круга почти обречено на провал. При желании козырять перед ними богатством это надо делать ненавязчиво, причем как именно, я посоветовать не могу, ибо небогат. Начните, например, коллекционировать произведения искусства, как поступают многие известные особи мужского пола. Польза будет двойная: во-первых, вы продемонстрируете уровень своего благосостояния, во-вторых – намекнете на наличие в вас душевной глубины, что, как уже было сказано выше, облагораживает и повышает ценность любого мужчины, даже если другими достоинствами он не наделен.
И, наконец, есть еще одна методика – «найти и разрушить». Ее приверженцы подходят по очереди ко всем дамам в комнате, пока не найдется сумасшедшая, согласная его воспринять, либо пока все не отшатнутся в ужасе одна за другой. Обычно используется вконец отчаявшимися субъектами, по каковой причине все мы время от времени к ней обращаемся, хоть и знаем, что заранее обречены на провал. В особо серьезных случаях парень с первых же секунд знакомства заговаривает с девушкой о том, какие имена хотел бы дать своим детям, но из соображений хорошего вкуса от дальнейших подробностей я предпочту воздержаться.
Разумеется, вышеперечисленные приемы действуют не на всех женщин и не дают стопроцентной гарантии успеха: девушке может оказаться чуждо ваше чувство юмора, или ей нечего будет рассказать о себе, или, в конце концов, вы ей глубоко неприятны.
Потому-то Джерард и не вступает ни в одно из этих течений. Риск неуспеха слишком велик. Его собственную тактику можно определить как «окольную». Прямо дать девушке понять, что она ему нравится, он считает невозможным; она сама должна прочесть это в его глазах, хотя, конечно, он тут же отвернется, если ей вздумается взглянуть на него в упор.
Еще при разговоре он еле заметно покачивается на пятках и подпрыгивает, не сходя с места. По-моему, это у него чисто нервное. Невозможно предположить, что он считает подобные телодвижения привлекательными. В его черно-белом миропонимании он либо нравится девушке, либо нет. Поэтому, если он удостаивает ее долгой беседой или просто долго стоит рядом, она должна дать его намерениям зеленый свет, причем не слабенький огонек вроде тех, что переливчато мигают на рождественской елке, отнюдь нет! Ему нужен мощный лазерный луч, ослепительным пучком света разрезающий ночное небо, нужна горящая изумрудным огнем надпись на облаке: «Джерард, приди и возьми меня». На меньшее он не согласен, и, если дама не обращает на него внимания, нет смысла позориться, обхаживая ее и тратя свое обаяние впустую. Такова его философия. Однажды он сказал: «Вряд ли она ко мне переменится, верно?» Я резонно заметил, что при таком подходе сразу теряют смысл сюжеты сотен голливудских фильмов. «Об этом я не подумал», – согласился он. Джерард питает искреннее уважение ко всему западному.
Так вот, я и говорю: не опередить Джерарда очень трудно. Я успеваю представиться, предпринять несколько неудачных попыток сострить и с позором ретироваться, пока он только собирается с силами. Разговор обычно начинается с жалоб Джерарда на бессонницу – тема, которую в течение первого часа беседы он способен развивать вполне успешно и не без юмора, покуда не подваливаю я. Я болтаюсь вокруг, ловя слова: «Чашка теплого молока с медом» или «Потом автомобильная сигнализация отключается». Иногда мне делается любопытно, почему бы ему не записать этот монолог на пленку и включать, когда не спится. На меня, например, действует безотказно. Итак, наконец наступает момент моего вступления в беседу.
Джерард говорит что-то вроде: «Боже мой, поверить не могу, значит, и вы знакомы с Эллен? Давно вы с ней виделись?» – слегка подпрыгивает и бросает на девушку взгляд более быстрый, чем смена кабинета министров в Италии.
Та отвечает: «Да, я видела ее на прошлой неделе». Джерард замечает меня на горизонте, мгновенно уходит в глухую оборону, то есть начинает качаться на пятках взад-вперед, подобно маятнику, все увеличивая амплитуду колебаний, как футбольный защитник перед мячом.
– Как (прыжок) у нее дела (взгляд)?
– Нормально, – говорит девушка.
Я встречаюсь с нею глазами, улыбаюсь и говорю через плечо Джерарда:
– Ты меня не представил.
– Нет (взгляд на девушку), не представил, – соглашается Джерард, тоже через плечо.
– Меня зовут Кейт, – вступает та и сама протягивает мне руку. В этот момент Джерард просто вынужден подвинуться, что он и делает с врожденным изяществом старого английского аристократа, продающего семейное достояние нефтяному магнату.
– Меня зовут Гарри, – продолжаю я, – очень рад с вами познакомиться. Кого вы тут знаете?
– Мы (прыг) как раз (прыг, прыг) говорили об (прыг, прыг, прыг) Эллен, – любезно оскалившись, сообщает Джерард.
– Когда-то мы с ней очень дружили, – радуюсь я. – Она все так же потрясающе одевается?
– Да, – оживляется девушка. – Когда я видела ее в последний раз, на ней было нечто невероятное от Версаче.
Далее следует подробное описание складок, вышивок, ткани и прочего. Я киваю, выражаю искренний интерес, говорю: «Вот здорово», «Мне это нравится», а Джерард тупо смотрит вдаль, поверх голов, как героиня военного фильма, получившая известие о том, что самолет ее мужа бесследно пропал.
Немного спустя, когда я успею упомянуть по меньшей мере двух своих бывших подруг, чтобы показать, что я парень не промах, и Лидию, дабы намекнуть на свою эмоциональную глубину, Джерард очнется от забытья и продолжит разговор, прерванный десять минут назад.
– Люблю (прыг) Версаче (взгляд), – скажет он, не будучи твердо уверен, кто такой Версаче – модельер или теннисист (при этом не будем забывать, что покупку любой модной вещи Джерард расценивает как пустую трату средств в угоду тем, кто замышляет Третью мировую войну).
– А я нет, – говорю я. – Того, кто придумывает такие платья, убить мало.
Тут Джерард начинает беспрерывно подпрыгивать и судорожно ворочать глазами, тем самым давая присутствующим понять, что он хоть и опоздал на вечеринку, но ирландские пляски знает и любит. Девушка, однако, читает в его телодвижениях следующее: «Хоть сначала я и произвел на тебя впечатление, вообще-то я опасный сумасшедший. Беги, пока не поздно». А если еще и мне повезет, девушка окажется внучатой племянницей Версаче, расплачется и убежит. Впрочем, это я размечтался: племянницу Версаче мне никогда не встретить, а вот девушку, пишущую по истории костюма послевоенного периода диссертацию или компьютерную программу, – запросто. И все равно она бы расстроилась.
– Если кто и должен сообщить бедняжке печальную новость, то я, – решительно заявила Лидия. – Ей вовсе не нужно, чтобы кто-нибудь из вас ее лапал. Ей и так придется несладко: ведь она почувствует себя виноватой, если из-за нее человек покончил с собой.
Не знаю, были ли у Лидии тайные мотивы искать встречи с девушкой Фарли, но проверить на всякий случай не мешало.
– Полагаю, уж тебе-то ничуть не любопытно, какая она из себя, верно?
– Поверить не могу, – вздохнула Лидия. – Фарли умер, а мы тут препираемся.
– Но на вопрос ты так и не ответила, – заметил Джерард.
– Просто хочу спасти ее от вас.
– Значит, ты можешь тешить свое любопытство, а мы – нет?
Где-то в первом приближении я понимал, что Джерард говорит разумные вещи. Однако мы не учитывали вопрос влечения. Можно ли испытывать влечение к той, кого ни разу не видел? Лучше не спрашивайте; думаю, мы с Джерардом испытывали влечение к самой мысли об этой девушке. Некоторые, оказавшись на необитаемом острове или застряв в горах, способны получать удовольствие от мыслей о сытном обеде или бутылке хорошего вина. Вот и мы с Джерардом, застряв в виртуальных горах, наслаждались мыслью о красивой девушке. Знаю, не вполне корректно сравнивать женщину с едой, но…
– Вы упускаете один важный практический момент, – сказала Лидия.
– Какой?
– Мы не знаем ни ее имени, ни ее адреса.
Это верно. Фарли не удосужился сообщить нам, как зовут его девушку. Видимо, отнеся ее к прошлому (или к несбыточному будущему, как называл неосуществимые мечты кто-то из хиппующих приятелей Джерарда), он просто стер из памяти все, что с ней связано. Правда, я никогда не подумал бы, что себя он тоже сотрет.
– У нас есть ключи от его квартиры, – сказал Джерард.
– В полиции мне велели держаться от ключей подальше и даже не прикасаться к ним, – напомнил я.
– Так где они? – осведомился Джерард тоном главаря банды, объясняющего нервному новичку, как здорово быть преступником. – Ты, конечно, можешь придуриваться, малыш Гарри, но можешь быть и вполне смышленым парнем. Что выберешь?
Разумеется, вслух он ничего такого не сказал.
– У меня в кармане.
– Просто заскочим к нему, найдем ее телефон в его записной книжке или где там еще и позвоним, – заявил настоящий Джерард.
– Дорогой мой, ты сколько выпил – три кружки, четыре? – всплеснула руками Лидия. – Как ты найдешь ее номер? Даже если записная книжка Фарли там, ты все равно не определишь, какой из нескольких тысяч телефонов его знакомых девушек тебе нужен. И потом, вряд ли полиции понравится, если вы сунетесь в квартиру к Фарли. Может, они сами захотят сначала ее осмотреть.
– Полиции не нравятся очень многие наши поступки, но мы ведь все равно их совершаем, – с ледяным спокойствием отозвался Джерард, – и, если придется, я все их перечислю вслух.
И опять я был вынужден отдать должное его дальновидности. Сам я так далеко не загадывал и думал только об одной девушке, между тем как Фарли располагал целым банком великолепных данных, и нам представлялась золотая возможность им воспользоваться.
– Наверняка вы не знаете даже, где он живет.
Лидия угадала. Мы ни разу не были у Фарли дома. Он и сам там почти не бывал, а нам зачем? Ни бара, ни женщин в его квартире не наблюдалось. Ну, во всяком случае, пока он их туда не приводил. Одного Лидия не учла: получив наследство, он послал мне открытку со своим новым адресом. С тех пор я ношу ее в кармане пальто вместе с пачкой счетов, пригоршней сохранившейся с двух последних отпусков иностранной мелочи и мотком бечевки. Я порылся и достал открытку.
– Боже, – ахнул Джерард, – неужели открытка с адресом?
– Не совсем то, чего ты ожидал, но, в общем, да.
На открытке почему-то был изображен Кот в сапогах, с узелком в горошину на длинной палке, бодро шагавший к замку на холме. От долгого лежания в кармане карточка слегка обтрепалась по краям.
– Почему он выбрал Кота в сапогах? Пошутить хотел? – спросила Лидия.
– Вроде того, – кивнул я, не сочтя нужным объяснять, что само по себе решение Фарли сообщить о перемене адреса достаточно диковинно. Даже просто зайти в магазин и купить первую открытку, которая попадется под руку, – и то чудо. Разумеется, так Фарли и сделал. За всю мою жизнь то была третья открытка от друга мужского пола (девушки не в счет). Одна, помню, пришла от моего приятеля Брендана – даже не открытка, а обертка от освежителя воздуха с надписью «С днем рождения, придурок». Исполнялся мне тогда, прошу заметить, двадцать один год. Получив открытку от Фарли, я переменил мнение о его характере. Как видно, купив свой первый дом, он был порядком взбудоражен, а мне до тех пор трудно было представить, чтобы что-то могло его взволновать по-настоящему.
– Лучше мне это взять, – выхватила у меня открытку Лидия.
– Поздно, – ухмыльнулся Джерард, – я запомнил адрес. 22а, Принс-Гарденз, Брикстон.
– Не надо вам туда, – буркнула Лидия, возвращая открытку на стол.
– На самом деле 26а, – уточнил я, перечитывая адрес.
– Да ладно, – отмахнулся Джерард. Раньше я пользовался словом «пофигист» только в отношении Фарли. Теперь пофигистом оказался Джерард. Это происходило с ним всегда после третьей кружки пива: он волшебным образом превращался в Джеймса Бонда.
– Брось, старик, один раз живем, – протянул он, слегка расслабив воротник и задрав подбородок.
– Ты вроде говорил, что не уверен? – вспомнил я наш разговор на кухне.
– Да, – согласился Джерард, – но так или иначе пробовать надо. Либо жизнь у тебя одна, и надо брать быка за рога, либо у тебя их несколько, и тогда можно наплевать, если профукаешь эту.
– То есть вопросы нравственного толка вас вообще не занимают, – подытожила Лидия. – Не прошло и недели, как умер Фарли, а у вас у обоих на уме одно: умыкнуть его девушку. Как мелко! Хуже того, просто омерзительно!
– Минуточку, – перебил я, стараясь говорить тоном «шутки в сторону», серьезно и внушительно. – Красть мы никого не собираемся. Хотим только связаться с нею и дать знать, что произошло. Скрывать не буду, мне любопытно, какая она, но не более того. Думаю, его памяти мы этим не оскорбим.
– Не оскорбим, – поддакнул Джерард.
– Да уж, – протянула Лидия, имея в виду «нет». – Все равно вы не должны ничего предпринимать, пока с вами не свяжутся из полиции. Это может вызвать подозрения.
– Хорошая мысль, – одобрил я, стремясь поскорее закончить разговор и перейти к действиям по плану.
– Почему это вызовет подозрения?
– Почему?! – переспросила Лидия. – Умирает твой друг, а ты начинаешь околачиваться у его дома. О чем это говорит?
– Ты права, – сказал я.
– Это говорит о том, что мы хотим связаться с его девушкой, а мы этого и хотим.
– На твоем месте, Джерард, я бы туда не совалась. Ты что, не можешь подождать несколько дней? Скорее всего, завтра вам уже позвонят из полиции.
– Значит, ты у нас знаток уголовного кодекса?
– Слушай, – вмешался я, – ключи у меня, и мы никуда не поедем, ясно?
– Рада слышать, – улыбнулась Лидия. – Чья очередь платить?
– Твоя, – хором ответили мы.
Она послушно выслушала, чего мы хотим, включая два пакета чипсов, и направилась к стойке.
– Как быстрее добраться отсюда до Брикстона? – спросил я у Джерарда.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Подружка №44 - Барроклифф Марк

Разделы:
Дорогая эмили!123456789101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Подружка №44 - Барроклифф Марк



Не читайте! Кто вообще поместил эту писанину на сайт. Это вообще не любовный роман. Это бредни написанные мужиком о мужиках, которые маются дурью по причине отсутствия подружек для постоянного секса на фоне раскиданных носков и немытой посуды.
Подружка №44 - Барроклифф Маркморин
25.06.2014, 14.03








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100