Читать онлайн Подружка №44, автора - Барроклифф Марк, Раздел - 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Подружка №44 - Барроклифф Марк бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.43 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Подружка №44 - Барроклифф Марк - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Подружка №44 - Барроклифф Марк - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Барроклифф Марк

Подружка №44

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

1
НЕИСПРАВИМЫЕ ХОЛОСТЯКИ

В одиннадцать утра по субботам моя жена обычно еще нежилась в постели, но эмоциональная буря той субботы выгнала его из-под одеяла задолго до привычного часа. В десять он уже сидел за письменным столом и поверял свою желчь бумажному листу.
Прошел год с того дня, когда последняя подружка Джерарда оставила его наедине с его злобой, и обжигающая ярость первых месяцев теперь остыла до той температуры, когда он наконец мог написать пару строчек, не порвав при этом бумаги и не испортив стола.
Столь долгое ожидание, перед тем как поделиться с нею (бумагой) своими мыслями по поводу разрыва, Джерард объяснял так: месть – блюдо, которое лучше подавать холодным. Правда, судя по тому, с каким глухим рычанием он корпел над письмом, этим утром он, вероятно, по рассеянности подогрел вышеупомянутое блюдо в микроволновке.
Я называю Джерарда своей женой, потому что называть его по-другому было бы неверно. У нас общее жилье, мы вместе покупали мебель, вместе платим по счетам. Когда-то мы были близкими друзьями, но теперь научились сосуществовать мирно, не ломая бытовую технику, столы и табуретки, если дело доходит до выяснения отношений.
Естественно, мы не спим вместе – мы ведь не гомосексуалисты, – хотя, бывает, при необходимости притворяемся «голубыми». Например, когда брали собаку из приюта для брошенных животных, пришлось ответить на массу вопросов личного свойства, прежде чем нам доверят живое существо. Как любовники мы представляли собой нечто стабильное, похожее на семью, и, таким образом, наш дом лучше подходил для бывшего беспризорного существа, нуждающегося в ласке и заботе.
Некоторые не могут поверить, что мы с Джерардом так долго прожили вместе – в общей сложности десять лет на разных квартирах, – так и не почувствовав никакого влечения друг к другу. Поэтому позвольте мне наконец, хоть и по прошествии значительного срока, раз и навсегда прояснить это. По-моему, ревнителям христианской морали пора перестать пугать детей коварными гомосексуалистами, которые подло совращают невинных мальчиков и ввергают их в темную пучину порока. Вместо этого достаточно большого плаката с унылой физиономией Джерарда и подписью: «Мужчины! Хотите вы по утрам просыпаться рядом с ним?» Трудно представить лучший довод в пользу разнополой семьи.
Должен сказать откровенно, что мужчин я понимаю лучше, чем женщин, но дальше этого я идти не готов.
Джерарду до гомосексуалиста недостижимо далеко: его половую ориентацию можно определить как слабовыраженную, поскольку за последние десять лет у него было не более трех женщин. Мне он твердит, что, по определению Всемирной организации здравоохранения, я веду беспорядочную половую жизнь, на что я отвечаю, что он, по определению той же самой организации, – типичный неудачник.
На самом деле ничего беспорядочного в своем поведении я не вижу, хотя, по мнению ВОЗ, все, кто имеет более двух партнеров в год, считаются таковыми. Как я частенько говорю Джерарду, грешат не действием, а помышлением.
Если я скажу вам, что за всю свою жизнь переспал более чем с сорока женщинами, ваша реакция может быть неоднозначной. Кто-то из мужчин подумает: «Ах ты, котяра мартовский! Молодец, так держать!», кто-то хмыкнет: «Что так скромно?», а те, кому не удалось превысить среднестатистическую норму в одиннадцать партнеров, тихо позавидуют.
Если же вы женщина, то можете счесть меня эмоциональным банкротом с моральными принципами министра без портфеля. Правда, на это мне есть что возразить.
При том, что я примерно вчетверо превышаю национальную норму по половым сношениям, по странной иронии судьбы, с тех самых пор, как в шестнадцать лет я начал встречаться с первой из своих девушек (я был юношей позднего развития), моей единственной целью было найти свою половину, вступить в серьезные отношения – то есть жениться. Самому смешно.
Не подумайте, я не так уж разборчив – довольно, чтобы девушка моей мечты без карнавальной маски выглядела несколько лучше, чем в ней, и не требовала бы слишком многого от меня – при том, что сам я не урод. Вплоть до той субботы, о которой я начал рассказывать, сорок три женщины испытывали ко мне достаточное влечение, чтобы позволять трогать себя за грудь, заниматься со мной оральным сексом, надевать одежду, от описания которой я воздержусь из соображения приличий, самозабвенно отдаваться мне, не всегда вспоминая о противозачаточных средствах (в ванной, саду, общественных туалетах, вагоне метро и других малопригодных для этого местах, слишком невероятных, чтобы все упомнить). По меньшей мере три дамы принудили меня, вопреки моим строгим принципам, к анальному сексу – причем одна в постели своего друга. Что до бережного и постепенного сближения длиною в жизнь, до проникновения во внутренний мир друг друга, до трогательной дружбы и взаимного уважения, которыми будут вознаграждены наши преклонные годы, то увы! Этого им не нужно, во всяком случае, от меня, а я ведь только этого всегда от них и ждал. Сколько у меня было женщин? Явно больше, чем хотелось мне самому.
Так я размышлял, сидя за завтраком, а напротив, царапая ручкой бумагу, с каменным от ярости лицом, мотая головой, как боксер перед нокаутом, сопел над письмом Джерард. Незримое присутствие женщины сопровождает меня повсюду. Чтобы написать письмо, Джерард позаимствовал ручку, подаренную мне одной моей бывшей подругой; ту рубашку, что на мне, купила другая моя бывшая подруга, а сидели мы в квартире, которую последняя из моих бывших девушек считала богемной, а нынешняя терпеть не может. Даже район, где находится квартира, – Фулхэм с его жемчужными ожерельями и собачьим дерьмом на тротуарах, – выбран не случайно, а под влиянием моей предыдущей девушки, которая влюбилась в него вкупе со мною и Джерардом, а потом у нее поменялась система ценностей, и она переехала в Хокстон, где восторженно соседствует с художниками-инсталляторами.
На столе передо мною маячили портреты лучше всего запомнившихся мне подружек, некогда потенциальных миссис Чешир. Коробка с летними фотографиями за последние десять лет, где они хранились, тихо вздрагивала вместе со столом в такт мощным ударам по бумаге шариковой ручки Джерарда.
Коробку я поставил на видное место отнюдь не случайно. Я ждал в гости Лидию, моего единственного настоящего друга женского пола, и пытался придать себе расстроенный вид, поскольку Эмили, моя девушка, в то самое утро отбыла на зимовку в Антарктиду, где ей предстояло жить на полярной станции с пятьюдесятью шестью бородатыми коллегами. Уехала она на год, и, хоть мне и было грустно, я не мог отделаться от ощущения, что с моих плеч сняли тяжкий груз. Лидии это видеть было вовсе необязательно. С женщинами надо играть по правилам: выглядеть печальным, когда следует печалиться, радоваться успехам друзей, помнить о днях рождений, знаменательных датах и прочих важных вещах. Мужчинам такое дается нелегко; по-моему, было бы лучше, если б в отрочестве каждый из нас получал книжку «Как быть человеком», чтобы записывать в ней эти даты.
Итак, как было уже сказано, я достал коробку с фотографиями, чтобы привести себя в ностальгическое настроение. Общение с Лидией я очень ценю, а она ожидала застать меня подавленным и несчастным. Поддерживать дружбу с женщинами крайне важно: для самоуважения они просто необходимы. Если у вас есть друзья-женщины, значит, в вашей жизни присутствует нечто большее, чем футбол, пиво и анекдоты о гомиках. Общение с женщинами предполагает в вас некую эмоциональную глубину, а женщин моего круга это безумно возбуждает. Стоит проронить в разговоре с ними: «Вот и я говорю моей подруге Лидии» или: «Любопытно. Лидия, мой близкий друг, думает точно так же», и они ваши.
Можно также невзначай упомянуть, что Лидии сорок лет, чтобы казаться еще утонченней: те, кто дружит с дамами старше себя, невероятно глубокие натуры, следовательно, успех у женщин им обеспечен.
Если это наводит вас на мысль о моей расчетливости, позвольте уверить вас, что я был искренне опечален отъездом Эмили на Южный полюс, но печалила меня скорее общая форма (любовники расстаются на год), чем конкретное содержание (Эмили и Гарри расстаются на год). Мне было грустно, как бывает грустно, когда смотришь фильм. Я тут же вспомнил, как наблюдал совокупление павианов в Лондонском зоопарке, и у меня случилась эрекция. Значило ли это, что меня возбуждают павианы, или в такое настроение меня привела сама идея секса? Грустил ли я оттого, что Эмили уехала, или сам факт отъезда навел меня на мысли о грусти? Был ли я расстроен? Не больше, чем возбужден картиной павианьей любви.
Нет, я отнюдь не умаляю достоинств, или, точнее, удобств внешней, формальной стороны этих отношений. Очень хорошо иметь подружку и вести себя с нею как положено, но в один прекрасный день мне захотелось чего-то большего. А именно любви.
Не могу сказать, что мы, то есть я и мои женщины, не старались; напротив, прилагали максимум усилий для успеха наших совместных занятий. Задумывалось все просто великолепно, вот только на практике выходило не очень. Судите сами: мне пришлось объясняться с тремя парами родителей, четырьмя братьями, вступать в интимную связь с сестрой одной из своих возлюбленных, терпеть побои от дяди другой. По-моему, дальше уже некуда.
Мы делали все, что полагается делать влюбленным. Взять, например, мою коробку с фотографиями. Вот Кейт с напряженным лицом около Лувра, вот она же, опять с напряженным лицом, у галереи со старинными водостоками. В другой пачке – Софи на Пляс-де-ля-Конкорд в Париже, с женственной улыбкой, хотя в тот день она со мной не разговаривала. Идем дальше; вот Табита с устремленным в никуда взглядом на крыше Эмпайр-стейт-билдинг. А на самом дне коробки, глядите-ка, любопытный снимок: шарманщик с обезьянкой на плече пытается развеселить Карен после того, как я сообщил ей, что больше ее не люблю. За свои услуги он содрал с нее пятнадцать фунтов.
Вот под руку попалась фотография Венди, счастливой и улыбающейся, на площади Святого Марка в Венеции. Потом в гондоле ее начало тошнить, а я не проявил должного сочувствия. Сколько воспоминаний будят эти фотографии, а еще можно показывать их друзьям и пояснять: «Смотри, здесь мы душим друг друга. Фон великолепный, правда?»
Если честно, я всего раз в жизни получил удовольствие от отпуска, когда поехал в Корнуолл с этой ненормальной, Линдой. Мы замечательно жили в палатке, пока она не сбежала от меня с одним длинноволосым малым, нашим инструктором по серфингу. По крайней мере на снимке они выглядят счастливыми.
Почему же все мои романы так бесславно обрывались, при том сколько усилий я прикладывал? Примерно об этом и спросила меня мама, когда я расстался с Венди.
– А с этой что не так?
– Даже не знаю, мамочка, – ответил я, – мы просто не подходим друг другу.
Мама ненадолго задумалась.
– Мы с твоим отцом тоже друг другу не подходим, но живем вместе уже тридцать пять лет! – с нескрываемой гордостью заявила она.
Мог ли я объяснить, что в ее время такая несовместимость просто не принималась в расчет, зато теперь…
Джерард на несовместимости несколько сдвинут. Чью бы карточку из своей коробки я ему ни показал, он обязательно находит что-нибудь, обычно физический недостаток, но иногда и неприятную черту характера, которые его отвращают.
– Что в ней плохого? – спрашивал я, показывая ему фотографию Кэролайн, прелестной во всех отношениях девушки с изумительной точеной фигуркой.
– Груди не той формы, – отвечал он мрачно.
– Груди как груди, какими им еще быть?
– Тупые они какие-то, – фыркал он, всем своим видом показывая: «Впрочем, не мне судить».
Тогда я поинтересовался, откуда он это знает, если ни разу не поднимал на нее глаз.
– Знаю, и все, – буркнул Джерард.
К девушкам Джерард имеет претензии по великому множеству поводов: ношение модной одежды, излишняя смелость в американском смысле слова, слишком густая растительность на лобке, пушок над верхней губой, избыточный вес, чрезмерная худоба, недоброе лицо (я бы сказал, унылое), вздорность, пристрастие к духам «Пуазон» (тут он прав), хождение в спортзал, неряшливый вид, отсутствие инициативы в сексе, чрезмерная активность в постели, разговорчивость, неумение связать двух слов. Худший грех в его представлении – возраст, а точнее – недостаток свежести. Женщин своего возраста, то есть тридцатидвухлетних, он просто не воспринимает. Да и вообще не считает достойным внимания тело девушки старше двадцати пяти. «Есть, – утверждает он, – существенная разница между телом двадцатидвухлетней и двадцатисемилетней». От этих размышлений он впадает в уныние, ибо при таком подходе, даже если ему было суждено встретить девушку своей мечты, со временем она неминуемо утратила бы для него всю привлекательность. Больше всего он боится подойти к сорокалетнему рубежу рука об руку с обрюзгшей, немолодой женой, хотя, по-моему, это значит, что он плохо знает себя. Прожив с женщиной года два, Джерард, пожалуй, сообщил бы ей, что она стареет и дурнеет, и спросил, что она намерена предпринять. Сам он ни на какие уступки не пойдет, а о пластической хирургии я от него доброго слова не слышал.
Да, Джерард панически боится постареть. Вероятно, потому ни с одной из своих подруг он не встречался более трех раз. Когда притуплялось чувство новизны, он замечал, что нос у девушки какой-то странный, или она полновата, или у нее не очень хорошая кожа, или что-нибудь еще. Сам я научился благополучно преодолевать критическую отметку третьего свидания, призывая на помощь всю свою фантазию, но, как правило, через полгода начинаю рассуждать точно так же, как Джерард. И дело не в том, что я вдруг замечаю дефекты кожи, просто мне приедается делать одно и то же день за днем. Любопытно, а у женщин как? Надо будет спросить. Моя неудовлетворенность, пожалуй, объясняется скукой, а вот у Джерарда – не знаю. Он способен тосковать о том, что еще не произошло. Первый поцелуй для него – худший, ибо его свежесть и совершенство обесценивают все последующие.
Помню, как-то он мне сказал:
– Вот, например, ты первый раз снимаешь с нее лифчик. Всегда ведь стремишься повторить этот первый раз, верно? Но уже ничего не вернешь, не вернешь волнения при виде чудесных, упругих грудок – при условии, разумеется, что грудь действительно красивая.
Я тут же вспомнил о скупом, дрожащем над грудой сокровищ, или о наркомане, рассказывающем, как первый раз укололся, и мне почему-то неудержимо захотелось вымыться. Хотя, наверное, у меня, как и у Джерарда, есть свои заскоки, ибо я ни разу не влюблялся без памяти. Вероятно, поэтому до сих пор и не женат.
Мама регулярно нападает на меня за преступное небрежение к браку; отец высказался только раз. «В мое время ты уже был бы женат», – буркнул он. Далее подразумевалось: «Или так и жил бы девственником». Папа совершенно не завистлив, но я на всякий случай счел за благо признаться ему, сколько у меня было женщин, добавив десяток для красного словца. Он обиженно засопел и уткнулся в газету.
Разумеется, для меня, как и для большинства парней, растущих в полной семье, отец всегда был примером. Однако он научил меня не только тому, как надо себя вести, но и как не надо ни в коем случае. Да, он учил меня быть добрым, убирать за собой мусор и чему-то еще, но есть много такого, что мои друзья совершенно естественно переняли от своих отцов, а я не хочу. Например, обычная черта мужского характера – проявлять инициативу. Теперь я никогда этого не делаю. Вы не услышите от меня ни предложений починить что-нибудь, ни советов тому, кто находится за рулем. Видимо, причина кроется в воспоминаниях моего раннего детства.
Мы ехали в отпуск на машине. Нашего пса, громадного метиса датского дога с боксером, в пути всегда укачивало и обильно рвало. К счастью, минут за пятнадцать до первого приступа тошноты он обычно начинал скулить, давая нам возможность вовремя скормить ему нужную таблетку. При первых признаках собачьего беспокойства папа притормозил у обочины. Пес, пошатываясь, вылез из машины и благополучно изверг содержимое желудка в придорожную канаву. Выждав с минуту, чтобы животное оправилось от стресса, мама попыталась дать ему таблетку. Это было непросто. В какие бы соблазнительные лакомства мы ни прятали лекарство, пес безошибочно проглатывал только их, а потом, приподняв губу, лихо сплевывал таблетку, как ковбой табачную жвачку.
После шести или семи попыток отец потерял терпение. «Дай-ка я сам», – сказал он; от этих слов у меня и посейчас кровь стынет в жилах. Он залез в багажник, открыл ящик с инструментами и достал прозрачную пластмассовую трубку длиной сантиметров тридцать, обычно используемую в каких-то темных механических целях. Мама раскрыла псу пасть, а отец с видом курортного фокусника засунул трубку ему в горло, положил в нее таблетку и сильно дунул, чтобы у животного не осталось иного выбора, как проглотить то, что попало в глотку. К несчастью, то ли от папиного дыхания, то ли от трубки, то ли от таблетки пес закашлялся. Понятия не имею, насколько мощный выдох был у нашего пса, но, видимо, значительно сильнее, чем у отца. Так вот, на волне собачьего дыхания таблетка просвистела по трубке в обратном направлении, не задержавшись, скользнула по папиному языку в горло, и отец, как и было задумано (правда, не для него), инстинктивно сглотнул. Собаку пришлось пристраивать в гостиницу для домашних животных, в двух милях от места происшествия, на что ушла порядочная сумма из отложенных на отпуск денег. Вот почему от меня вы никогда не услышите: «Давай-ка я» или «Сейчас разберемся». Сами кушайте.
Вспоминая об этом, я всякий раз радуюсь, что свободен от отцовских обязанностей, а на данный момент и от обязанностей близкого друга. Просматривая фотографии, я с еще большим облегчением осознал: целый год, пока Эмили в Антарктиде, мне не придется утруждать себя новыми знакомствами. Все преимущества близких отношений остаются при мне: я могу говорить об Эмили на вечеринках, держать ее фотографию на своем столе на работе, но, к моему великому удовольствию, не должен предпринимать никаких реальных усилий, разве что изредка писать письма – очень изредка, учитывая, что большую часть зимовки все контакты с Большой землей отрезаны. Я же отнюдь не буду ограничен в общении, и никто не помешает мне смотреть по сторонам и находить тех, с кем мне действительно интересно. Правда, с сексом будет трудновато, но, с другой стороны, когда с этим легко? Надо же иногда и отдыхать.
– Ну, что скажешь?
Джерард – до сих пор не могу понять, почему мы называем его именно Джерард, а не Джерри или Джер, – тем временем уже доцарапал злополучное письмо и оторвал тяжелый взгляд от истерзанного листка бумаги. Он сидел напротив меня с каменным лицом, играя желваками под туго натянутой кожей и скрежеща зубами.
От необходимости выражать свое мнение по поводу письма меня избавил вошедший в кухню Фарли. Хоть я и знал, что он дома, его появление меня потрясло: по субботам, да еще с утра, он обычно так рано не показывался. Если я блудлив по необходимости, как археолог, который в поисках древнеримских монет роется в грязи, то у Фарли это основа бытия. Он вечно в поиске и в охоте. Вообще-то называть его развратником неверно: он просто сексуально непоследователен. Его интимная жизнь беспорядочна, бурна и бесцельна, как у мартовского кота. Да, он переспал с несколькими очень красивыми женщинами, но совершенно неразборчив. Если к концу вечеринки ему не удается подцепить симпатичную девушку, то он кидается на первую попавшуюся дурнушку, которая будет благодарна за проявленное внимание, а следовательно, сговорчива. Фарли высок, хорош собой, у него прекрасно подвешен язык, на работе он не горит, и служебное время у него строго дозировано. «GQ»
type="note" l:href="#n_1">[1]
он читает так же увлеченно, как рыбак – «Новости рыболовства», и не боится куда-нибудь не успеть. Он может себе это позволить. Когда отец Фарли, букмекер, умер, то оставил сыну достаточно денег, чтобы ему до конца жизни не пришлось беспокоиться о хлебе насущном, если только он согласен жить сравнительно скромно. Поскольку до того Фарли получал жалкие гроши как репортер захудалого торгового обозрения, возможность жить сравнительно скромно, но безбедно его несказанно обрадовала, и последние два года он провел в полном безделье, чему я могу только позавидовать.
Тут я должен сообщить вам, что у Фарли есть имя. Зовут его Майк, но у меня, например, слишком много знакомых по имени Майк, поэтому мы называем его Фарли, чтобы сразу было понятно, о ком идет речь. Подобное уточнение кажется мне важным, поскольку, если мы называем Джерарда Джерардом, а у Фарли фамилия звучит как имя, читатель может счесть нас кучкой жалких снобов. Чтобы развеять эти подозрения, скажу: мы учились не в самом престижном университете, работаем в средствах массовой информации, что кажется нашим наивным родителям блестящей карьерой, а на самом деле невероятно скучно; и в доказательство своего пролетарского происхождения любим футбол и отрицаем равенство полов.
– Доброе утро, – сказал Фарли.
При виде его сигареты Джерард с отвращением поморщился. Курение было нашей главной причиной для споров. Джерарду было мало, чтобы я просто бросил курить; бросив, я должен был официально заявить, что курение – удел кретинов, трагическая ошибка и страшная глупость. При этом еще неплохо было бы письменно подтвердить, что курил я только из желания казаться умнее, и честно признать, что я вообще плохой, а он вообще хороший. При мысли об этом я приободрился.
– Ты случайно не трахался на нашем диване? – спросил Джерард, яростно упирая на слово «трахался».
Фарли подошел к раковине, чтобы налить воды в чайник, внимательно проследил, как красный шарик на шкале уровня поднялся до отметки «1 чашка», и закрыл кран.
Я молча ломал голову, что заставило Фарли остаться дома. Джерард был удивлен не меньше. Джерарду, который был противником любых перемен, пришлось мириться с самым сильным потрясением основ миропорядка с тех пор, как Пола, мишень его эпистолярных выпадов, сменила цвет губной помады. Тогда он, по меткому выражению моей мамы, «играл лицом», а проще говоря, ныл, пока она не вернулась к прежнему цвету. Но все нытье в мире не поправило бы сейчас того, что Фарли дома – и один.
– Ты что, вчера вечером никого не закадрил? – шевельнув бровями, недоверчиво спросил он.
– Нет, – ответил Фарли. – Где у нас чайные пакетики?
– В шкафу.
Фарли достал коробку с чаем, взял оттуда пакетик, поискал на сушилке чистую кружку и, не найдя, пошел мыть.
– Не повезло, – со скрытой издевкой буркнул Джерард.
– Ну и что, – возразил Фарли. – Я выхожу из дома не только на охоту. Иногда можно и отдохнуть ночку.
– Когда это? – фыркнул Джерард, как сеттер, почуявший дичь. – Смертельная болезнь, любимая в коме, похороны родной матери?
– Чаще, чем ты думаешь, – парировал Фарли, лениво заглядывая в лежащее на столе письмо. – Да не хватайся ты за него так, я ведь не отнимаю. Кому это?
– Бывшей подруге.
– Я и не знал, что у тебя есть девушка. Думал, после Полы еще никого не было, – не без удивления заметил Фарли.
– Ты прав, – рассмеялся Джерард. – Боюсь, до тебя с твоей прытью мне все-таки далеко.
– Ну-ка, ну-ка…
– Я хотел сначала показать Гарри, но ты, пожалуй, в женщинах разбираешься лучше. Хочешь, сам прочту вслух?
– Валяй, – разрешил Фарли. Говорил он, как всегда, немного в нос.
Джерард начал читать. Сначала он следил за голосом, как нервный полисмен, оглашающий список обвинений на процессе века, но по мере перечисления размеров морального ущерба – четырнадцать мятых рукописных страниц – я стал опасаться, как бы он в пылу обличения не разнес нам в щепки всю кухню.
Дважды он стукнул кулаком по столу, и даже Фарли, который, я уверен, не мигнул бы, если б у него на глазах убивали всю его семью (будь у него семья), содрогнулся. Один раз пнул стену, отчего со стены посыпалась штукатурка. Он пыхтел и задыхался, завывал и скрежетал зубами. Голос его становился все суше от затаенной обиды, речь сделалась бессвязной и отрывистой, хотя время от времени до меня доносилось: «неверная», «подлая тварь», «авантюристка, которой ни до чего нет дела».
Гроза миновала, письмо закончилось, Джерард осел на стул, шипя, как проколотая шина.
– Ну, – прохрипел он, – что скажете? Наверное, слишком сильно?
– Даже не знаю, – протянул Фарли. – Может, добавить пару слов о международном терроризме? Уверен, там без нее не обошлось.
– Хватит хохмить, – надулся Джерард. – Меня интересует ваше мнение.
Фарли глотнул чаю.
– А тебе обязательно называть ее воровкой и шлюхой? – мягко поинтересовался он.
– Она и есть воровка и шлюха, это мой основной аргумент против нее, главная мысль письма, – ответил Джерард, старательно размешивая остывший чай. – Она забрала наш книжный шкаф – а я имею право на половину этого шкафа. Следовательно, она воровка. И она спала в нашей кровати с этим волосатым хиппи. Следовательно, она шлюха. Я ее не оскорбляю, только констатирую факт. И потом, я ведь не называю ее ни шлюхой, ни воровкой, а только высказываю подозрение, что она шлюха и воровка. По-моему, разница есть. Это трудно не заметить.
– Уверен, она ее почувствует, – кивнул Фарли, машинально разворачивая газету. То была рекламная страница, самая его любимая, хотя на моей памяти он ни разу не ходил в кино и даже не прочел ни одной книги. В Фарли меня всегда удивляла и несколько тревожила его неспособность заниматься каким-то одним делом. Он вечно отвлекался еще на что-нибудь: смотря фильм по видео – болтал по телефону, во время разговора читал газету, при беседе смотрел вокруг, а не на вас. При этом он почти все успевал, но непонятно было, вполне ли он понимает, что происходит вокруг. Видимо, обзор жизни интересовал его больше, чем сама жизнь.
Уже давно я заметил, что его привлекали неуравновешенные натуры; одним из его излюбленных определений для симпатичных ему людей было «сумасшедший». Вероятно, здесь и крылась причина: он предпочитал тех, у кого хватало вежливости представить в ярких цветах особенности своего характера, дурно воспитанным глубоким многозначительным типам, к которым приходится долго приглядываться, прежде чем поймешь, что они собой представляют. Иногда я не понимал, за что он любит меня; с одной стороны, я не отношу себя к унылым занудам, с другой – несколько встревожился, узнав, что за глаза Фарли обычно называет меня «сумасшедшим Гарри». Хотя, пожалуй, все лучше, чем «Толстый» (так окрестил меня Джерард).
Джерард зовет меня толстым, несмотря на то – а точнее, именно потому,– что я болезненно отношусь к своему весу. Нет, на самом деле я совсем не толстый: при росте метр восемьдесят три вешу всего девяносто шесть килограммов, но, чтобы соответствовать своему внутреннему образу, мне нужно выглядеть, как тот русский чемпион мира по спортивной гимнастике. Поэтому вообще-то я признаю, что полноват, если вы следите за ходом моей мысли.
Имея такие недостижимые идеалы, человек послабее уже давно пал бы духом, но я принимаю меры, чтобы всегда выглядеть хорошо. Я научился вставать в очень выигрышную позу перед зеркалом, скрестив руки на груди, дабы подчеркнуть натренированные бицепсы. А если при этом еще втянуть живот, то вид получается просто атлетический. К сожалению, так я выгляжу только под одним углом зрения из бесконечного множества возможных, но зато находить его умею безошибочно. Как опытному гончару без раздумий понятно, где нажать пальцами на ком глины, чтобы вылепить прекрасную вазу, так и мне было бы трудно не найти нужную точку; я сам бы удивился. Вот я и стою перед зеркалом, на потеху своим многочисленным девушкам и маме, которая однажды застукала меня за этим занятием.
Но пелена иллюзий упала с моих глаз лишь недавно, после покупки фотоаппарата с задержкой экспозиции, чтобы фотографировать себя без посторонней помощи. Я решил сделать «шуточный» автопортрет, раздевшись до пояса, чтобы в старости вспоминать, каков был в расцвете сил. Получив фотографии, я долго не мог решить: то ли мне по ошибке напечатали первую половину пленки, где я снимал, как Эмили купала собаку, то ли в пачку случайно попали чужие снимки, то ли я в самом деле чудовищно растолстел. Так или иначе, теперь я купил чудо-комплекс для сжигания жира с витамином В, что вкупе с ежедневным выгуливанием собаки через неделю сделает меня стройным, как йог. К тому же я бесповоротно решил начать ходить в тренажерный зал; точно так же твердо я намерен выучить испанский, разобраться со своей пенсионной карточкой, бросить курить и выяснить, чего я действительно хочу от жизни.
– Ну ладно, а ты как сказал бы? – спросил Джерард. – Есть политически корректный синоним для слова «шлюха»?
– Ночная бабочка? – предположил я. На столе лежал толковый словарь, открытый Джерардом на слове «проститутка».
– Смотря зачем тебе это надо, – игнорируя меня, ответил Фарли. – Я бы сказал, что это уже древняя история. Поезд ушел. Я бы о ней забыл. Следующая – пожалуйста. А если ты хочешь ее вернуть, придется попотеть. Даже не знаю, может, наплести ей что-нибудь типа того, как ты признаешь свою вину в том, что выгнал ее, и попросить о встрече, чтобы извиниться?
– Забыть я не в состоянии, – покачал головой Джерард. – Наверное, не надо бы вам об этом знать, но я все-таки скажу. Она наговорила мне таких мерзостей, о которых я даже в письме не мог упомянуть.
Меня всегда удивляют те, кто копит обиды. Как это им удается все упомнить? Судя по тому, как странно и нелогично вели себя со мной в какие-то моменты некоторые мои друзья, меня, видимо, тоже часто обижали, но кто именно и когда, я так и не запомнил. Как-то я получил от одной моей девушки букетик цветов. К цветам прилагалась открытка с одним словом «прости» и плачущим плюшевым мишкой. Не знаю, за что там было извиняться, кроме бездарной картинки. Наверное, и я лелеял бы обиды, вынашивал планы мести, злился и все такое, если б только вовремя замечал или вспоминал, что меня оскорбили. «Не прощаю, но забываю быстро» – вот, пожалуй, мой девиз. Наверное, мне давно следовало бы прийти в ярость по поводу огромного количества книг и кассет, которые, будучи даны кому-то на время, сгинули навсегда, но я не знаю, кто их у меня брал.
Однако Джерард меня заинтриговал, ибо я даже представить себе не могу, что могла сказать ему Пола хуже, чем говорила при расставании. Помнится, тогда она назвала его авторитарным, упертым, тупым фашистом, чья вера в безупречное прошлое заставляет его презирать всякого, кто радуется настоящему или надеется на будущее. А потом еще подумала и добавила, что духовное богатство у него, как у соковыжималки, и что от удаления грыжи она и то получила больше удовольствия, чем от интимной близости с ним. Удивили меня отнюдь не ее слова – сам я, пожалуй, еще и не то сказал бы, – но страсть, с которой она говорила. Вообще-то Пола настолько вежлива и деликатна, что вряд ли попросит вас подвинуться, если вы стоите у нее на ноге. Фарли тоже оживился.
– Продолжай, – сказал он, отложив газету и разглядывая фотографию, где мы с Венди торчали из гондолы, как две ноги из одного башмака.
– Она говорила, что любит меня, – сказал Джерард.
– И что же? – промычал Фарли, зачем-то перевернув фотографию вниз головами.
– Как это что? Говорила, что любит, а потом бросила.
– Ну, может, сначала любила, а потом разлюбила, – резонно заметил Фарли, убрав нашу с Венди фотографию обратно в коробку, и демонстративно содрогнулся. Венди он не любил, но, если уж на то пошло, ему не нравилась ни одна из моих девушек. Их он расценивал как мое малодушное бегство от серьезной общественной жизни.
Как-то я спросил Фарли, почему у него все девушки на одну ночь, но он возмущенно возразил, что никаких девушек на одну ночь себе не позволяет, ибо нельзя брать на себя такую ответственность. Хоть это и была шутка, я знаю, что ему случалось уходить домой с девушкой в час ночи, а к четырем утра уже возвращаться в клуб. Вероятно, где-нибудь на Средиземном море во время отпуска это в порядке вещей, но я как-то не видел, чтобы подобное случалось ночью во вторник в центре Лондона.
Джерард уже приближался к опасной грани, отделяющей разумную настойчивость от занудства.
– Либо она меня любит, либо нет. Разлюбить человека невозможно – раз смогла разлюбить, значит, просто никогда не любила. Поэтому либо ты лжешь себе, либо своему партнеру. В любом случае это ложь.
– Радость моя, не терзай себя, – посоветовал Фарли. – По-моему, разлюбить очень даже возможно. Может, переменилась она, а может, ты сам.
Джерард замолчал, погрузившись в глубокую скорбь то ли о себе, то ли о мире.
– Я не меняюсь, – мрачно возразил он. – Никогда.
– А может, стоило бы, – проронил Фарли. – Разве ты безупречен?
Этот вопрос мне ужасно понравился, потому что ответить на него почти невозможно. Разумеется, всем нам хочется сказать да, но мы так безупречны, что мешает скромность. Даже наши недостатки свидетельствуют о нашем совершенстве. Я в депрессии? Значит, я тонко чувствую. Я несдержан? Нет, просто раскован и артистичен. Я не дурак выпить? Ну, я ведь жизнелюб, эпикуреец! У Джерарда, однако, вопрос особых затруднений не вызвал.
– Нет, я не безупречен, но я – это я. Я постоянен, и потому я лучше большинства.
Этого я не мог так оставить.
– Отсюда, пожалуйста, поподробнее. В чем именно ты не безупречен? Составь список.
Джерард снисходительно усмехнулся:
– Ну, как-то раз я был не прав.
– Это когда? – спросил я. Ответ был мне хорошо известен, но хотелось, чтобы Фарли услышал его из первых рук.
– В 1992 году. Я думал, что не прав, но вообще-то был прав.
– Такими вещами не шутят, – сказал Фарли.
– Еще как шутят, – возразил Джерард. – Я на протяжении долгих лет сохраняю юношескую ясность ума и искрометный юмор, так что же, по-твоему, я зря стараюсь?
– Ну ладно, а в чем еще ты несовершенен?
Фарли проявлял несвойственную ему серьезность.
– Ерунда какая, откуда же мне знать? Что ты хочешь от меня услышать? Что я хотел бы быть добрее, приятнее в общении, обаятельнее или чтобы у меня член был побольше?
– Странно, что в списке нет этого пункта, – заметил я. – Пола все жаловалась, что он у тебя мал. – Я мило улыбнулся.
Я сказал это вовсе не из жестокости. Вопреки распространенному мнению, не думаю, чтобы мужчин, за очень малым исключением, сильно заботил размер собственного члена, если только он достаточно велик. Разумеется, никого не устроит гороховый стручок, но мало кто предпочтет рекордных габаритов тепличный огурец обычному, с грядки. Я же съязвил потому, что реагировать на подобные заявления надо именно так. Это искупительная жертва божеству беседы; принеся ее, можно с улыбкой перейти к следующему вопросу. Можно, если имеешь дело не с Джерардом.
– Она не говорила, что он мал, – раздельно и с чувством возразил он. – Не мал, а ма-ло-ват. Чувствуешь разницу?
– Да, верно, – подтвердил я, в основном для Фарли: вдруг бы он счел слова Джерарда шуткой. В ту минуту я понял, что из трясины серьезного разговора мы сделали шаг на более твердую почву перебранки.
Фарли с комическим ужасом отпрянул.
– Маловат и мал – одно и то же. Даже великоват – то же самое, что мал. При желании можно доказать, что и большой значит маленький. «Огромный» – единственное слово, означающее «большой», когда речь идет о детородных органах. Все остальные значат «маленький».
– Да какая разница? – спросил я. – Разве тебе когда-нибудь жаловались на размер твоего члена?
– Нет, зато жаловались на размер твоего, – ответил Фарли.
Еще одна жертва беседе, но с неприятным душком истины. За двадцать лет близкого знакомства у нас с Фарли, разумеется, было несколько общих подружек, хоть, в интересах хорошего вкуса, и не одновременно.
– Так о чем мы? – поспешил сменить тему Фарли.
– О том, что Пола мне лгала, – с охотой подсказал Джерард. – Говорила, что любит, а сама не любила.
– По-моему, мы не об этом говорили, – возразил я.
– А сам ты хоть раз сказал ей, что любишь? – спросил Фарли.
– Да, как только понял, что люблю.
– Это когда?
– Стыдно признаться, но я понял, что люблю ее, когда она меня бросила. В тот миг, когда она сказала, что уходит, я осознал: она создана для меня.
– То есть единственное, чем она могла вызвать твою любовь, это бросить тебя, – констатировал Фарли бесстрастным тоном прокурора.
– Нет, я уверен, я уже начинал любить ее, когда она уходила. Она наверняка это заметила.
Хлопнула входная дверь, залаяла собака. Вошла Лидия, которая, как это ни странно, проезжала мимо нашего дома на велосипеде. Я сказал «как ни странно», потому что обычно в свободное время она курит или сворачивает себе папироски. Когда-то Лидия была красива – этакая загадочно-бледная, сильно накрашенная роковая женщина со жгучими черными глазами, – но, расставшись со своим последним приятелем, Кевином, пристрастилась к наркотикам и мучному. Кстати, странно, зачем ей это понадобилось: ведь с ним она рассталась. Джерард как-то брякнул, что жизнь ее изрядно побила, и вид у нее такой, будто внутри лопнул воздушный мешок, что, по-моему, с его стороны несправедливо. Правда, он просто хотел пошутить, а это, как мы знаем, извиняет любые ляпы.
Лидия симпатичная, что в моих устах значит: хорошо выглядит, но не в моем вкусе. Тут я вынужден согласиться с Джерардом. Она явно пополнела, чего, к моему легкому разочарованию, безуспешно пыталась добиться, когда мы с ней разбежались. Вообще-то Лидия всегда была худощава, но теперь в объявлении о знакомстве о ней написали бы «пышная», а злые языки сказали бы «толстуха». Так что велосипед, по-моему, очень удачная мысль. Терпеть не могу видеть, как друзья распускаются, даже если сам за собой не слежу. Лидия признавала, что весит на два фунта больше, чем положено; значит, по ее собственным словам, она чудовищно расплылась.
К Кевину она, очевидно, испытывала больше чувств, чем ко мне. Не знаю, почему это меня так задевает, ибо, хоть я и любил Лидию, мне всегда хотелось найти себе девушку покрасивее – что, по-моему, ей совершенно ясно. Думать так мне было неприятно, но я все равно думал. Признаю, виноват.
– Входи, – пригласил я, срочно приняв безутешный вид.
– Как дела? Она уехала без проблем?
Лидия перетащила через порог громоздкий велосипед, ловко зажав голову нашего пса между стеной и передним колесом, дабы остановить его самоубийственный рывок на улицу, под колеса машин, и отдала мне ветхий портфель, который неизвестно почему несла в руке, вместо того чтобы пристегнуть ремнем к раме велосипеда.
– Да, спасибо, все отлично. Она улетела без приключений.
– И рейс не задержали?
– Вроде бы нет. – Одной рукой я закрыл дверь, другой поймал пса за ошейник. – Пошли, Рекс!
– Ты ее не проводил?
Лидия почесывала Рекса за ушком. Я не сразу понял, что она обращается ко мне.
– Нет, за ней заехали на такси, а обратно мне пришлось бы трястись в метро. И потом, эти проводы – такая трата времени, верно?
– Нет, если любишь, – сказала псу Лидия.
– Любить – одно, а встать в пять утра – совсем другое. Пойдем в кухню, там Фарли.
Лидия вошла, поздоровалась. Джерард кротко кивнул. Лидия бесила его своим умом и северным выговором. Его раздражало даже не то, что она женщина и при этом умна; хуже другое – при своем уме Лидия шотландка. В аккуратной картотеке его мозга уроженец Шотландии четко ассоциировался с тупостью, что основывалось на старой поговорке: «У шотландцев вместо мозгов мякина». Лидия, однако, абсолютно не вписывалась в это утверждение, поскольку, будучи шотландкой, отличалась поразительно острым и живым умом. Кто угодно другой стыдливо признал бы, что заблуждался насчет скудоумия жителей северо-запада страны, но переубедить Джерарда не так просто. Он сделал другой вывод: никакая Лидия не шотландка, а говорит с акцентом нарочно, из пижонства.
У него был и еще один повод для претензий: безобразная, по его мнению, привычка Лидии курить по тридцать самокруток в день. Нелюбовь к женщинам, курящим самокрутки, – единственное, в чем открыто проявлялся его мужской шовинизм.
Лидия села и тут же принялась сворачивать себе папироску. В ее представлении, должно быть, самокрутка делала ее похожей на таинственную и притягательную диву, которых неизобретательные фотографы снимают в мужских костюмах и с сигарой в руке для мужских календарей, а то и на картинку из модного журнала 30-х годов. По мнению Джерарда, она была похожа на школьную училку, которая никак не может встретить своего человека и живет с «другом». Все мои друзья, за исключением разве что Фарли, перед Лидией чувствовали себя немного прозрачными, как земляне под мудрым взглядом представителя высшей инопланетной расы. Фарли никаких неудобств не испытывал, поскольку, как истинно умный человек, не считал ум высшей ценностью.
Джерард небрежно бросил на стол пышущее жаром послание.
– Что это? – спросила Лидия.
– Так, письмо другу, – неловко поежившись, проронил он.
– Джерард, писать письма на тебя не похоже, – заметила Лидия, садясь и снимая с элегантных костюмных брюк велосипедные зажимы. Наблюдая за ней, я пришел к неприятному выводу, что в субботу утром она, видимо, направлялась на работу. Так начинать выходные в наше время?
– Оно для Полы, – пояснил Фарли, беря сигарету из моей пачки, что лежала на столе.
– У тебя новый велосипед? – спросил я.
– Нет, мне его одолжили. Кстати, это связано с тем, почему я к вам зашла. Я принесла добрые вести.
– Радостно машу оливковой ветвью, – не глядя на нее, буркнул Джерард.
К нашей общей чести, ни Фарли, ни я даже бровью не повели. Фарли только посмотрел на присвоенную сигарету долгим, тяжким взглядом, будто ожидая от нее реакции на слова Джерарда.
Лидия слегка оторопела, но за Джерарда, видимо, была искренне рада.
– Вот и отлично. Как приятно было бы снова видеть вас вместе. Поэтому я всегда так настойчиво мирю своих друзей. Когда они расходятся, потом не знаешь, кого из них приглашать обедать.
– Ты меня целый год не приглашала обедать, – возразил он.
– По-моему, ей вряд ли придется долго мучиться, на какой адрес присылать приглашения, – решил я внести в разговор посильную лепту.
Лидия милостиво улыбнулась:
– Ну, в этом году я нечасто устраивала приемы. Очень надеюсь увидеть тебя в скором времени. И Полу приводи.
Я молча отметил разницу между «нечасто» и «никогда» и решил еще раз оживить беседу:
– На твоем месте я бы пока не торопился ставить на стол лишние приборы.
– То есть я ошиблась? – уточнила Лидия.
– Ничего невозможного на свете нет… Они вполне еще могут помириться. Я бы сказал, шансов у них не меньше, чем у кошки с собакой, – услужливо подсказал Фарли.
И стал развивать тему в духе какого-то телекомика – Гарри Хилла, кажется, – о том, как кошка с собакой жили вместе, потом собака взяла в видеопрокате фильм по кошкиной карточке, а кассету в прокат не вернула. Это напомнило мне нас с Джерардом, и стало как-то тоскливо.
– Но ты ведь не опустился до оскорблений, правда?
Меня всегда поражал особый дар Лидии улавливать чужие мысли.
– Я написал ей правду, – сказал Джерард, зачем-то прижав ладони к ушам, будто в ожидании удара.
– О боже! – ахнула Лидия.
– Да уж, действительно, – подтвердил я. – Кому чаю?
– Пожалуй, я еще выпью, – сказал Фарли, только что допивший первую чашку.
– И я не откажусь, – сказала Лидия.
– Взгляни на письмо, – попросил Фарли. – Мы бы хотели услышать точку зрения женщины.
Джерард осторожно передал ей письмо на вытянутой руке, будто кусок мяса сидящему в клетке хищнику. Другой рукой отшвырнул тлеющую самокрутку. Лидия покосилась на него. Обычно их ссора начиналась со слов Лидии: «Не кривись так, будто от меня дурно пахнет», а Джерард отвечал, что пахнет от нее и в самом деле дурно – табачным дымом. Тогда Лидия говорила, что он грубиян, а он спрашивал, не грубость ли приходить в чужой дом и отравлять воздух. Надо бы записать этот разговор на кассету и ставить ее, как только кто-нибудь закурит в присутствии убежденного противника курения. А после можно беседовать о чем-нибудь еще.
Лидия надела очки и начала читать.
– При чтении, – напутствовал ее я, – помни, что нужно уметь видеть между строк, дабы понять, как он на самом деле тонко чувствует и как нежен к ней. У мужчин трудности с выражением чувств, об этом даже в книжках пишут.
– Не знаю, не знаю. По-моему, с выражением гнева у него никаких трудностей нет, – дочитав первую фразу, возразила Лидия.
– Ну, это мы можем, – заверил я.
– Да-а, – неопределенно протянула она и стала читать дальше.
Лидия хмыкала, ахала и охала на протяжении трех страниц письма, прежде чем наконец высказалась членораздельно:
– А тебе не приходило в голову обратиться в службу знакомств?
Джерард, видимо, обиделся, но, не успел он ответить, вмешался Фарли, который искал по всей кухне ручку, чтобы заполнить кроссворд.
– Нет уж, лучше не надо.
– Почему? – удивилась Лидия. – Там многим помогают, особенно занятым людям, которым искать знакомств некогда.
«Интересно, – подумал я, – а сама-то она пробовала?»
– Ты не замечала, что эти занятые люди, как правило, страшней войны? Вероятно, от слишком напряженной работы прибавляют по двадцать кило в весе и покрываются прыщами.
Ручку Фарли нашел и теперь, грызя колпачок, согнулся над кроссвордом.
– Какой ты циничный.
– Вовсе нет. Идея знакомства по объявлению совершенно неестественна.
– Что ты имеешь в виду? – вскинулся Джерард, которому, по моему мнению, противопоказаны свидания вслепую с кем бы то ни было, кроме настоящих слепых и желательно (для их же собственного блага) глухих. – Конечно, она несколько надуманна, но совершенно неестественна – это уж слишком.
– Нет, – отрезал Фарли. – Она противоречит теории Дарвина. В природе право на продолжение рода имеет только сильнейший, в этом смысл естественного отбора. А брачные агентства работают со слабыми, необаятельными, глупыми, некрасивыми и толстыми. Если так дальше пойдет, то мы станем нацией неудачников, повернем эволюцию вспять, и государством будут управлять дети, которых обижали в школе. Этак мы докатимся до хаоса и разрухи.
Я решил, что пора переводить разговор, и спросил Лидию:
– Ну, как тебе письмо?
В ее голосе сквозило явное облегчение: как видно, тему свиданий ей развивать не хотелось.
– Говорит, что любит ее, – это хорошо; вспоминает, как они вдвоем ходили в кино, – тоже нормально. Но того места, где говорится о распутстве, я не поняла.
– Как-как? – хором спросили мы с Фарли.
– Он называет ее распутницей. Она точно поймет, что это такое?
– По контексту поймет, – мрачно сказал Джерард.
– Нам он этого вслух не читал. А какой контекст? – спросил Фарли.
– Дебоширка, гулящая, блудница, уличная женщина, дешевка, продажная тварь, девочка по вызову, Иезавель, ночная бабочка, похотливая дрянь, Мессалина, Далила, содержанка, сожительница, проститутка, развратница, шлюха, распутница.
– Что так мало? – спросил Фарли с сарказмом.
– Из дешевого толкового словаря больше не наберешь, – пояснил Джерард.
Лидия отложила письмо, сняла очки, сделала самое доброе лицо из разряда «давай побеседуем об этом», от одного вида которого кровь свертывается в жилах.
– Нельзя рассчитывать, что найдешь нужные чувства в словаре, – сказала она, и мне тут же стало любопытно, где еще их искать, если родители нас так ничем и не наделили.
– Письмо порви. Сосредоточься на том, что чувствует сейчас она, а не ты сам, – распорядилась Лидия.
– У нее-то все в ажуре, верно? – огрызнулся Джерард, как будто Пола наслаждалась жизнью исключительно назло ему. – У нее есть горячо любимый человек, уютная квартирка, интересная работа. Все у нее, у дряни, хорошо.
– Как же ты тогда собираешься вернуть ее? Она уже год встречается с человеком, который ей нравится, ты обращался с ней хуже некуда, так зачем ей к тебе возвращаться? – недоуменно спросила Лидия.
– Она должна вернуться, потому что виновата передо мной. Она давала обещания, говорила, что любит. Я никому ничего не обещал и ничьих сердец не разбивал.
Надо же, поразился я, значит, отсутствие обязательств перед женщиной, которую клятвенно признавал своей единственной любовью, Джерард выставляет как достоинство?
Лидия вытряхнула пепельницу в мусорное ведро (точнее, осторожно ссыпала окурки и пепел на вершину торчащего из ведра мусорного Эвереста). Разумеется, выносить мусор я не собирался, очередь была не моя, но и Джерард не собирался, ибо тоже был уверен, что очередь не его. Конечно, он был не прав.
Лидия сняла с подошвы что-то липкое.
– Ты так и не сказал ей, что любишь ее. Как, по-твоему, это на нее подействовало?
– Тогда я этого не понимал.
– Мало ли что не понимал. Надо было сказать, – не отрываясь от газеты, заметил Фарли. – Не подумайте, что я несерьезно отношусь к словам, но по прошествии определенного времени этого требует простая вежливость. Все равно что поблагодарить за внимание.
И перевернул страницу.
– Для тебя – может быть. Дело в том – я много об этом думал, – что сердце отдаешь лишь однажды. Я понял, хоть и слишком поздно: она мой идеал, женщина моей мечты. Я пытался забыть, целый год честно пытался – и не могу. Она создана для меня. Если такое уже с тобой случилось, заводить новые романы бессмысленно. Все они будут отравлены сознанием того, что когда-то ты был совершенно счастлив. Я хотел бы вернуть это, но знаю, нельзя.
Джерард с грустью почесал затылок и обвел взглядом комнату, не встретившись ни с кем глазами.
– Джерард, у тебя больной вид, – сказала Лидия. Действительно, вид у него был неважный: бледное лицо, казавшееся еще бледнее по контрасту с черными волосами, приобрело восковой оттенок, какого я не видел с того дня, когда мы перекатались на аттракционах в луна-парке.
– Эмоциональная дурнота, – пояснил Фарли. – Вызвана возней в закоулках смятенных чувств. Особенно губительна для тех, кто не привык к дальним путешествиям в эти края.
– Я в порядке. Она, гм… ну, она просто понимала меня, – откликнулся Джерард, отвечая на никем не заданный вопрос.
– А потом бросила. – Мне показалось полезным освежить в его памяти факты.
– Хуже супруги, которая тебя не понимает, только одно: супруга понимающая, – изрек Фарли, дошедший тем временем до спортивной страницы.
Лидия, несмотря на грозившие захлестнуть ее с головой волны нашего ребячества, не отставала:
– Она понимала тебя – что именно? Твои страхи? Твои надежды?
Джерард заметно позеленел. Распинаться на столь щекотливую тему так долго было ему явно не по нутру.
– Да, она понимала мои страхи. Пожалуй, что так.
Фарли поднял глаза от футбольного обозрения.
– А какие у тебя страхи?
– Ну, наверное, как у всех.
– Например?
– Страх одиночества.
– Отлично сказано: «Я хочу, чтобы ты вернулась, потому что мне одиноко». Освободить ей полку в кухонном шкафу? – спросил я самым серьезным тоном.
– Если она понимала, что тебе одиноко, то, наверное, должна была понимать, что не может дать тебе то, чего ты от нее ждешь, – забеспокоилась Лидия.
Лицо у Джерарда сделалось как у солдата после кросса с полной выкладкой, получившего приказ еще раз обежать вокруг блокгауза.
– Ну, потом еще она понимала, что работа не доставляет мне удовольствия. Что я надеюсь на нечто более интересное.
– А еще она понимала, что ты собираешься послать все это к черту, – радостно подсказал я.
– Еще она понимала, что я ее люблю. Вот это у меня в голове не укладывается. Не знаю, как можно взять мою любовь и просто наплевать на нее ради того безмозглого патлатого хлыща.
– Кто хочет тост? – с тоскующим видом спросил Фарли.
– Я хочу, – отозвался Джерард.
– Я пошутил, – сказал Фарли. – Впрочем, если ты сам сделаешь…
Джерард поплелся к хлебнице – единственному понятному предмету в море неразрешимых вопросов.
– Дело, – продолжала Лидия, – в письме. Нельзя ждать от девушки, чтобы, прочтя весь этот бред, она подумала: «Да он же любит меня». Ты излил душу, а теперь порви бумагу и выбрось. Напиши что-нибудь попроще и думай о хорошем.
Джерард отошел от хлебницы, взял у Лидии письмо и с трагическим видом сложил его пополам. Затем аккуратно убрал в конверт, а конверт заклеил.
– Эта маленькая ракета, – сказал он, – ударит точно в цель.
– А цель, по-видимому, находится прямо над твоей задницей, – улыбнулась Лидия.
– Если это любовь, то за нее стоит бороться, и надо только выбрать оружие, которое тебе по плечу, – скучным голосом, будто объясняя, как вешать полку на кухне, проговорил Фарли.
– Польские кавалеристы тоже так думали, когда во время Второй мировой войны выходили против гитлеровских танков, – поддакнул я.
Фарли продолжал развивать тему:
– Если он перед ней извинится, есть вероятность, что выйдет фальшиво, а если не станет, ничего не теряет: все равно она его уже бросила.
– Мне извиняться не за что, – возразил Джерард.
– Тогда ничего не пиши, – хлопнув ладошкой по столу, сказала Лидия.
– Прекрасная мысль, – поддакнул Фарли. Чего это он, интересно знать, так беспокоится за других?
– Тогда у меня останется чувство, что все это сошло ей с рук. Я целый год боролся с собой, я год ничего не писал. Тебе-то хорошо, Фарли, ты никого не любишь. И никогда не любил. А вот если бы встретил девушку своей мечты, а потом потерял ее, посмотрел бы я на тебя.
– Я и встретил. И вообще, если уж на то пошло, я влюблен.
Пес, все это время честно игравший в нашей кухне роль барометра настроения, перестал грызть поддельную вегетарианскую кость (подарок Джерарда) и вопросительно посмотрел на Фарли. Я ожидал достойного завершения фразы, например: «Да, я влюблен без памяти – в себя самого» или какой-нибудь еще неоригинальной шутки. Мне и в голову не могло прийти, что он говорит серьезно. Фарли в нашей кухне в субботу утром само по себе потрясение, но влюбленный Фарли?..
Джерард среагировал первым. Очевидно, он принял слова Фарли всерьез.
– Ерунда, ты влюблен до следующей девки, а потом будешь влюблен в нее.
Фарли выпустил в потолок облачко дыма от очередной «Мальборо». Он явно успел взять больше одной сигареты, пока я не сообразил убрать со стола пачку.
– Думай как хочешь.
– Кто же эта счастливица и заставила ли она тебя сдать кровь на СПИД? – с вытянувшимся лицом спросила Лидия.
– Она себя особенно везучей не считает. И вообще ей на меня плевать. Стервоза, правда?
– Она стервоза или жизнь стервоза?
Как и я, Лидия до сих пор не освоилась с некоторыми разговорными оборотами, особенно сленговыми. А я, честно сказать, уже и не знаю, когда уместен сленг. Верный знак неотвратимого приближения среднего возраста. Второй, разумеется, ноздреватая, бугристая кожа, которой к сорока годам обзаводятся все мужчины. Ее замечаешь, только когда при взгляде на свои фотографии двадцатилетней давности начинаешь недоумевать, куда делись те гладкие щеки и откуда взялся этот лицевой целлюлит. У Джерарда процесс захватил обе щеки, но меня пока чаша сия миновала, только линия подбородка чуть обрюзгла. Обычно это черное дело довершает появление детей. Один мой друг, родив ребенка, утратил свежий вид в пугающе краткий срок. Когда я говорю, что мой друг родил ребенка, то имею в виду, что родил он его, конечно, не сам, но по природной лени остался жить с его матерью. У Фарли, поддерживающего молодость усилием воли, ни ноздреватой кожи, ни заминок в использовании сленга не наблюдалось.
– Жизнь. Она-то не стервоза, просто мечтательна. – У всех уроженцев Уотфорда есть один общий недостаток: говорят они монотонной скороговоркой, более подходящей для объявлений на вокзале, чем для пылких изъявлений страсти. «Скорый поезд до Уолверхэмптона отправляется в 5.45. Вагона-ресторана нет. От твоего взгляда все во мне пылает. Спасибо за внимание».
Однако прежде гнусавый голос Фарли никогда не озвучивал слова «мечтательна».
– Кто она?
Я даже представить себе не мог, в какую девушку Фарли способен влюбиться.
– Никто из вас ее не знает, – ответил он.
– Ты грустишь? – спросила Лидия.
– С ума схожу, – без тени иронии подтвердил Фарли.
– Что-то незаметно, – недоверчиво заметил Джерард. Пес устроился рядом с ним, как поступал всегда в знак молчаливого согласия.
– А чего ты ожидал? Неудержимых рыданий? Ты только такое понимаешь, да? Больше ничего? А выбор какой?
– Ты мог бы признаться в этом себе самому, – сказал Джерард.
– Мог бы, и признался, но спектакля устраивать не желаю. Чего можно добиться демонстрацией сердечных ран? Что тебе дадут из жалости или, может, усыновят? Ни черта подобного. Женщинам нужны победители, завоеватели, одерживающие победу на условиях женщин. Только дай им понять, что обижен и не собираешься развеивать их сомнения, они растерзают тебя, как волчицы. Нет, им подавай уверенность, натиск, порыв. Вперед и вверх, дружище. Эта твоя Пола – если бы ты захотел вернуть ее, ох, ты бы побегал.
Другие, высшие организмы, возможно, проявили бы достаточно интереса к личной жизни друга, чтобы задать Фарли еще два-три вопроса о том, как любовь вошла в его жизнь, как покинула его. Джерард, однако, обрадовался возможности вернуться к разговору о себе самом. Я его не осуждаю; я поступил бы так же.
– Как бы я это сделал?
– Надо больше знать о себе. Кто ты такой, чего хочешь, куда идешь.
У меня невольно создалось впечатление, что речь идет о крайне высоких материях. Обычно до такого не доходило.
Джерард был явно сбит с толку.
– Да как же я могу?
«Тонко подмечено», – подумал я.
– Загляни в себя, задай себе вопрос, что ты видишь.
Джерард надул щеки и стал похож на тупого подростка на уроке математики. Интересно, тупой подросток то же самое, что масляное масло? Пожалуй, да. По большей части.
– А не мог бы ты дать мне хоть какую-нибудь подсказку, чтобы я лучше тебя понял? Ведь ответы на эти два вопроса совершенно не очевидны, во всяком случае, мне. Ну, насчет того, откуда я и куда иду. На них трудно ответить, разве нет? Приходится думать еще и о том, как стать лучше. Как – я вообще не представляю. Человек таков, каков он есть. Как ему себя совершенствовать – эмоционально?
– Ну, пол можно поменять, – услужливо подсказала Лидия.
– Пол менять необязательно, главное, знать, откуда ты идешь. Затем поймешь, чего хочешь, а дальше станет ясно, что делать, чтобы это получить.
Здесь Фарли необычно оживился.
– А сам-то что? Почему бы тебе просто не получить ту девушку, если это так легко?
Не примите эти слова за заботу о ближнем. Джерарду было совершенно неинтересно, почему Фарли не использовал приобретенные знания, чтобы очаровать девушку своей мечты. Он был далек от этого. На самом деле вопрос: «Почему бы тебе не получить ту девушку, если это так легко?» можно истолковать как: «Ты порешь чушь», а это, в свою очередь, на мужском языке означает «козел».
– С ней все не так просто.
– Почему?
– Мы, кажется, о тебе говорили?
– Ладно, но откуда ты знаешь, чего хочешь?
– Повторяю: мы говорили о тебе. Слушай, если хочешь, могу научить, как сделать, чтобы твоя девушка вернулась к тебе, не пройдет и месяца.
– А если она счастлива с тем парнем, а меня уже не любит?
– Мелкое неудобство, не более, – хмыкнул Фарли, закуривая еще одну мою сигарету. Откуда, спрашивается, взял? – Если знаешь, чего хочешь, и сделаешь, что я скажу. Люди, как правило, очень легко поддаются внушению.
– Но та девушка, которая тебе нравится, как видно, внушению пока не поддается. Что же получается, Пола – человек второго сорта? – задумчиво проговорила Лидия.
Фарли пожал плечами:
– Моральная сторона вопроса меня не интересует; интересует практическое исполнение. Было бы любопытно посмотреть, можно ли заставить такого тяжеловоза, как Джерард, выиграть забег, вот и все.
– По-моему, лучше так, чем посылать ей Нагорную проповедь. В этом вопросе Фарли явно тебя обскакал, – сказал я.
– Но это же нечестно, – возразила Лидия.
– Минуточку, – вмешался Джерард. – Десять минут назад ты ругала мое письмо за излишнюю честность. За двумя зайцами гнаться нельзя. Либо это обман, либо настоящее чувство, а между ними ничего.
С этим никто из нас не спорил. Фарли – понимая, что выигрывает, Лидия – надеясь, вдруг он еще порвет письмо, а я сознавал, что, хоть один раз почти удалось заставить Джерарда передумать, второй раз нам вряд ли светит.
– Брось, – сказал я, – пусть Фарли тебе поможет.
– Один ведь раз живем, верно? – с воодушевлением поддакнул Фарли.
– Не знаю, – сказал Джерард, ничего другого в виду не имея. – Подобный взгляд на мир меня угнетает. Может, хоть буддисты правы? Мне нравится идея чистого листа.
Он поспешно сунул Лидии письмо, и та порвала его в мелкие клочки.
– Отлично, – похвалил Фарли. – Ты не пожалеешь. Все, что тебе нужно, – вера в себя, и ты можешь ее воспитать. Это легко. Надежд у тебя будет ровно столько, сколько ты себе позволишь. Надо только позволить.
– Ладно, – согласился Джерард. – Смотри, я на тебя рассчитываю. Это могло бы спасти мне жизнь.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Подружка №44 - Барроклифф Марк

Разделы:
Дорогая эмили!123456789101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Подружка №44 - Барроклифф Марк



Не читайте! Кто вообще поместил эту писанину на сайт. Это вообще не любовный роман. Это бредни написанные мужиком о мужиках, которые маются дурью по причине отсутствия подружек для постоянного секса на фоне раскиданных носков и немытой посуды.
Подружка №44 - Барроклифф Маркморин
25.06.2014, 14.03








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100