Читать онлайн Подружка №44, автора - Барроклифф Марк, Раздел - 18 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Подружка №44 - Барроклифф Марк бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.43 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Подружка №44 - Барроклифф Марк - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Подружка №44 - Барроклифф Марк - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Барроклифф Марк

Подружка №44

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

18
ГОНКА СМЕРТИ

Решение убить Джерарда было не столь скоропалительно, как может показаться на первый взгляд. Следовало многое обдумать.
Лишить жизни человеческое существо отнюдь непросто, ибо вы автоматически вступаете в конфликт с законом. Среднестатистическое убийство порождает уйму протоколов, циркуляров и прочих бумаг. Потому-то полицейские и стремятся сократить количество трупов на подотчетной территории до абсолютного минимума, всеми правдами и неправдами сажая под замок тех, кто пытается его повысить.
Так что любой здравомыслящий молодой человек, морально готовый к пожизненному заключению, должен трезво обдумать реальную перспективу провести за решеткой двадцать лет (ну, пусть даже не двадцать, а года три-четыре, если вы белый, не ирландец, мужчина и вам сопутствует удача) и задать себе один важный вопрос: удастся ли мне уйти от ответственности? При утвердительном ответе все сладко, как сон труженика. Если нет, нужно искать другие пути.
Моим ответом, при сегодняшнем качестве полицейского надзора, было твердое «да» – если только подойти к делу правильно. Это представляло некоторую сложность, пока, следуя проторенным другими убийцами путем, я не обратился за вдохновением к средствам массовой информации. В моем случае телевизор – настоящий кладезь нужных идей.
Менее чем через сутки после званого ужина с этим хлыщом Эриком и Лидией я смотрел выпуск городских новостей (он, к слову сказать, выходит в шесть часов, минут за сорок пять до того, как нормальные люди доберутся с работы домой и включат телевизор), и мое внимание привлек сюжет о статистике смертей на дорогах Лондона. Как я понял, основная группа риска – велосипедисты. Такие, как Джерард.
Если вы убийца и задумали убить велосипедиста в Лондоне, сначала вам надо его поймать. Автомобиль здесь вам не пригодится. Слишком большое движение, слишком много дорожных работ на проезжей части. На автомобиле, даже на моем «Ягуаре», велосипедиста не догонишь. То есть, конечно, если поравняться случайно, можно расправиться с ним безнаказанно. Автомобили просто преследуют велосипедистов: давят, толкают под колеса другим, наносят несовместимые с жизнью травмы. Наезд на велосипедиста считается болезненным, но почти необходимым этапом в развитии всякого автомобилиста, подобно прорезыванию зубов у младенца. Убей одного, и автоинспектор лишь улыбнется, отряхнет с тебя пыль и отпустит с богом. Так добродушный дядюшка помогает подняться разбившему коленку мальчугану. «Ничего, – говорят они, – с каждым может случиться. Я и сам на прошлой неделе…» Да и, кроме того, для такого дела «Ягуар» чересчур заметная машина.
Если хотите убить велосипедиста, загнать его и прикончить, как бешеную собаку, мотоцикл – то, что вам нужно. На мотоцикле, особенно большом и мощном, как мой «Ямаха Р1», запросто можно оттеснить его на полосу встречного движения, и делу конец. Никто и глазом моргнуть не успеет. «Дорис, ты видела, мотоциклист сейчас толкнул на грузовик того чесоточного парня на велосипеде? Запомни номер».
Как всякий, кто претендует на разносторонность характера, я счел необходимым разобраться – то есть обдумать – моральный аспект проблемы. Знаю, убивать нехорошо, но не надо экскурсов в историю религии или вегетарианства. Убийства – часть нашего повседневного существования, они случаются везде и всегда. Важнее другое: Джерард мой друг. Тут возникает следующий вопрос: что такое дружба?
Когда-то давно мы с Джерардом разговорились о природе дружбы. Он начал с философствования на тему, что я в дружбе не понимаю главного и думаю, будто достаточно рассказывать друг другу анекдоты и вместе ходить пить пиво. Кстати, так оно и есть. Тем не менее я тоже задал ему теоретическую задачу, чтобы проверить, на что он способен ради дружбы. Ты можешь, спросил я его, в рабочий день встать в три часа утра, чтобы поднять упавший дух друга (ушла девушка/проблемы по службе/сломалась машина/еще хуже)? Да, ответил он. И я знал, что он не лукавит: его хлебом не корми, а дай показать, как он умеет заботиться о ближнем. Потом мы поговорили еще о том о сем, и речь зашла о собаке.
– Ты смог бы, – спросил я его, – если б мы продали квартиру и пути наши совершенно разошлись бы, оставить пса мне, зная, как он мне дорог, как много значит для меня?
– Нет, – ответил Джерард. – Потому что для меня он тоже много значит.
– Но в этом ведь и заключается дружба? – заметил я. – Когда счастье друга для тебя важнее, чем собственное?
– Нет, это любовь.
– Но можно ведь любить и друга: «положить жизнь свою за други своя». Этот стих нравится мне в Библии больше всего; много лирики и мало назидательности.
По мнению Джерарда, оказалось, что жертвенное благородство глупо. Если отдашь жизнь за друга, то больше тебе наслаждаться дружбой не придется, так зачем тогда жертвовать?
Это привело нас к противопоставлению жизни в медицинском смысле (дыхание и размножение) жизни как многоцветному полотну, вечнозеленому дереву с золотыми плодами. Мне даже показалось, что в каком-то смысле проще отдать предпочтение первому, чем второму. Заслонить друга грудью от пули – и вся твоя жертва, но отдать ему нектар, а самому до конца дней вкушать хлеб, воду и бутерброды из «Макдоналдса»? Невеселая перспектива, а? Джерард согласился. Между счастьем для себя и счастьем для меня он твердо выбрал первое. Друг – это тот, с кем можно выпить, кто развеселит, – короче, кто упрощает вам жизнь. Если надрываешься как проклятый, чтобы сделать счастливыми друзей, «они не выполняют своего предназначения», заявил он.
Все это бродило у меня в голове, когда новости закончились и я вышел в прихожую посмотреть, как Джерард надевает велосипедные зажимы на брюки и светоотражатели на колеса, готовясь к выезду в ночную смену на «Скорой» в качестве уборщика человеческого мусора с Северного кольца. Отдых в тюрьме обошелся ему в две недели неоплачиваемого отпуска. Даже с работы не уволили. Верно говорят: уж если не везет…
Джерард копошился в коридоре, ища светоотражатели, и наконец нашел их в собачьей корзинке, куда я их неосмотрительно спрятал.
– Интересно, Джерард, будешь ли ты грустить, если я завтра попаду под автобус? – спросил я.
– Ужасно, – ответил он. – Это еще часов шесть ждать, что в твоей компании покажется вечностью. – Помолчал, наслаждаясь собственной, действительно удачной шуткой. – Но ты выживешь, и не мечтай даже. Принять наказание из-за Элис ты заслужил.
Наказание? Одно слово, а с образом мыслей человека все понятно.
Джерард покатил велосипед к двери.
– Как-нибудь на неделе поговорю с Элис, – сообщил он, – так что на твоем месте на ближайшие сорок лет я бы придумал для себя что-нибудь другое.
Сразу же после званого ужина я боялся, что он позвонит Элис при первой возможности, но скоро понял, как заблуждаюсь. Зачем ему торопиться? Все козыри у него на руках, и, когда их выкладывать – дело хозяйское. Кроме того, он хотел, чтобы я подождал, помучился, осознал последствия и поунижался перед ним. При этом совершенно исключено, чтобы он раздумал сообщать Элис про Полу; в его понимании, да, возможно, и по жизни, я его смертельно оскорбил, и теперь ему представился случай отомстить.
Разумеется, я знал, что делать, если уж он меня заложит. За короткое время знакомства с Элис Джерард успел разбросать по ее квартире презервативы, назвать ее саму подлой изменницей, признаться ей в любви (именно в такой последовательности), предъявить ей подборку старых, явно никому не нужных порнографических картинок и сесть в тюрьму. На этом фоне мое утверждение, что он все это выдумал, покажется вполне правдоподобным. Вот только врун я никудышный, и Элис мигом прочтет по моим глазам, что я ее обманываю.
Лидия, разумеется, советовала быть честным и принять все как есть, быть смелым, – хотя с этим у меня вечные проблемы. По мне, смелость – просто недостаток воображения. Храбрость – все, что остается, когда обман себя исчерпал; это как мартини в конце вечеринки, когда уже выпита последняя банка пива. Выбора нет, чего уж там, а если б был – разве мы пили бы мартини?
Весь день после званого ужина я следил за Джерардом и звонил Элис, которая, как обычно, была то на одной, то на другой деловой встрече. Застать ее удалось только с шестой попытки. Понятия не имею, чем она занимается на работе, что с ней так трудно связаться. Нет такого дела, чтобы не найти четырех-пяти часов в день поболтать с друзьями. У меня даже мелькала мысль, что она работает по-настоящему, в прямом смысле слова. Но этого, как уже упоминалось выше, не делает никто. Мой врач, полицейские, все, кого знаю я, своей работы не выполняют. Нет, конечно, время от времени частично они что-то делают, но не в полном объеме. Только Джерард трудится не за страх, а за совесть, но, согласитесь, халатность фельдшера была бы слишком очевидна родственникам того, чье сердце вы так и не удосужились завести вновь. Наверное, даже я не смог бы спокойно посмотреть в глаза матери малого ребенка, который синеет от удушья, и сказать: «Извините, я говорю по телефону с другом». И потом, Джерард не бросил работу, когда получил деньги Фарли.
– Куда мне себя девать? – сказал он.
– А зачем себя куда-то девать? – удивился я.
Хотя вот и Лидия тоже вкалывает по-честному, и Эмили в Антарктиде вряд ли филонит. Все равно гулять по ночам там не с кем, кроме пингвинов и белых медведей. Тут мне стало любопытно, заметил ли вообще Адриан, что я уволился. Я решил позвонить в банк и спросить, перевели мне очередную зарплату или нет. Оказалось, перевели.
Когда наконец я дозвонился до Элис, она была в удручающе жизнерадостном настроении. Пожалуй, слегка рассерженной она устроила бы меня больше: был бы повод закончить разговор быстро. Я хотел проверить, по-прежнему ли она мне рада, но чтобы при этом ни малейшего намека на мою интрижку с Полой в голосе не проявилось, как зловеще проступают пятна крови на руках убийцы. Вообще покрывать свои грехи я умею неплохо. Никогда не порю горячку: не покупаю цветы охапками, не начинаю слишком живо интересоваться, как моя девушка провела день. Мне все это не подходит: на моем лице любая вина столь заметна, что тут полумерами не обойтись. Обычно я затеваю ссору, причем совершенно без повода, типа «какого черта ты все время такая милая?», и после бурной перебранки, в ходе которой один из нас возмущенно покидает поле боя, смиренно и подобострастно прошу прощения. Тогда мой виноватый вид объясняется раскаянием после ссоры, а не изменой. И, кроме того, мне уже не надо воспринимать каждый мрачный взгляд своей девушки как знак того, что она меня раскусила.
Но с Элис так почему-то не получалось. Ссора в самом начале романа могла быть истолкована как нападение с целью защиты. Правда, я тут же утешил себя тем, что переживаемые мною муки совести – свидетельство искреннего чувства к Элис. С любой другой девушкой я бы особо не страдал и спокойно ушел бы от ответственности, и не было бы паники, охватившей меня, когда я услышал в трубке голос Элис. То не было состояние автокатастрофы, когда обреченно следишь, когда одна за другой отказывают системы жизнеобеспечения твоих отношений с любимой, но скорее ступор тощего очкарика на футбольном поле промозглым январским утром, когда в лицо летит грязный мяч и учитель физкультуры вопит: «Пасуй, слюнтяй!»
– Гарри, маленький, как ты? – спросила Элис. Маленький. Она назвала меня маленьким! – Говорить долго не могу, я на очень важной встрече, очень-очень важной, правда!
Здесь нужно заметить, что маленьким она назвала меня чуть насмешливо, по-свойски, без слюнявой нежности.
– Я на минуту, – обрадовался я, подгоняемый страхом скорого разоблачения. – Просто хотел спросить, может, вечерком забежишь? Я бы приготовил ужин. Или хотя бы заказал что-нибудь на дом.
– Ой, – протянула Элис, напомнив мне о сбавляющей скорость машине – изящной, стремительной, прекрасной. – Хотелось бы, но сегодня никак. Уже обещала пойти в ресторан с компанией с работы.
– Это очень важно, мне нужно тебе кое-что сказать.
Что именно, я, хоть убейте, не знал. Разумеется, к тому времени статья в газете еще не натолкнула меня на мысль толкнуть Джерарда под колеса.
– Ух ты, как интересно, что же?
– По телефону не могу, но это очень важно. Ну, пожалуйста!
– Ну ладно, я все отменю, но лучше пусть новость будет хорошая.
– А как же, – заверил я, имея на то свои причины.
Я еще слышал в трубке ее голос, когда Джерард вышел из квартиры, громко хлопнув дверью. Я представил себе, как он, мерно крутя педали, катит через Фулхэм, презрительно щурясь (я никогда этого не видел, но знаю, что он щурится) на местных жителей в джинсах, мокасинах и теннисках от «Хэккет», одинаковых, как китайцы эпохи Культурной революции. Скоро он поедет по Челси, презрительно щурясь на богатых, на каждом из которых надето столько, что впору прокормить голодающую деревню, и на дам, убивающих время в кафе и магазинах до ужина.
Потом, после презрительного проезда через Гайд-парк, он окажется у Мэрилебон, в богатом арабском районе, но из соображений политкорректности презрения своего не проявит. Далее по маршруту Кэмден и презрительный взгляд на сидящих в пабах юнцов с волосами всех цветов радуги и сережками во всех частях тела. И вот, наконец, Арчвэй, настоящая нищета, которую Джерард уважает, – грязь, тараканы, разруха. Никаких тебе «я тут временно, пока не накоплю на первый взнос за квартиру». Пожалуй, чувства Джерарда на протяжении всей поездки я вполне разделяю, вот только публика из «Макдоналдса» раздражает меня не меньше, чем завсегдатаи Понт-де-ла-Тур.
Я стоял в прихожей, мысленно провожая Джерарда. Дверь еще дрожала от того, как он ею грохнул, и этот треск отдавался в мое будущее, заглушая все остальные звуки: гомон моих будущих детей в садовом бассейне, веселый лай будущей собаки, зовущей их играть, голос будущей Элис, спрашивающей меня, помню ли я, что на выходных мы едем к маме.
Эхо от хлопка смешивалось с доносящимся с улицы монотонным гулом машин. Все это заполняло мой мозг, и мыслям требовалось немалое усилие, чтобы пробиться сквозь звуковую завесу, как голосу – перекричать шум прибоя в ветреный день.
Затем за дверью раздались шаги, и из щели почтового ящика посыпались пестрые листовки. Я нагнулся за ними: автосервис, салоны красоты, Пицца (именно так, с заглавной буквы, дабы подчеркнуть значение Пиццы в современной жизни), ремонтные работы. Раздражение на Джерарда росло и зрело, но росла также и моя симпатия к нему, к тем временам, когда мы были вместе, пусть даже ничего особенного не вспоминалось. Я представил себе, что он убит, представил тело под колесами какого-нибудь автофургона, и мне вдруг захотелось защитить его, хотя я же сам и желал ему зла. Он должен умереть, как любимая собака, укусившая ребенка, но мне будет грустно, когда его не станет.
Я смотрел на ворох цветных бумажек с единственной мыслью: Джерарду бы это не понравилось. Он разозлился бы. Вечно они суют нам в ящик всякую дрянь, игнорируя табличку с просьбой обходить нашу дверь стороной. Зачем Джерарду лишний раз огорчаться?
Я распахнул дверь с яростью мужа, ожидающего найти за нею жену в постели с любовником, и миг спустя уже гнался по улице за почтальоном, потрясая зажатыми в кулаке рекламками и вопя во весь голос.
Наверное, я ожидал увидеть невзрачного подростка, топающего по улице с полной сумкой дурацких листовок, или обрюзгшего дядьку лет пятидесяти, одышливо катящего в гору набитую печатной продукцией сумку на колесиках. Но когда почтальон повернулся ко мне лицом, я вздрогнул. То была женщина лет шестидесяти, даже в рабочей одежде подтянутая и опрятная. Судя по всему, она причесалась и накрасилась перед самым выходом. В столь приличной блузке и твидовых брюках стоять бы ей за прилавком с пирожными на благотворительном базаре, а не заниматься делом, в котором предел самых честолюбивых мечтаний – когда-нибудь подняться до разносчика пиццы. Мухлевать с кредитными карточками для этой дамы было бы более достойным выбором. Что стряслось с нею, в чем ей так не повезло, упустила ли она удачу или отказалась от нее по своей воле?
– Да? – отозвалась она, слегка напуганная комком сунутых прямо ей под нос бумажек, маленьких приглашений к уюту или счастью, советов, как жить лучше и ярче. Я не знал, что сказать. От ее мягкости, от ее страха собственное хамство резануло меня еще больнее.
– Для кого это все?
Слова пришли ниоткуда, будто по волшебству, – возможно, возникли в результате моей возни с листовками.
Женщина посмотрела на меня как на дурачка.
– Для вас, – пожала плечами она, – вам остается лишь решить, чего вам хочется.
И, показав пальчиком на рекламки, улыбнулась любезной, строго выдержанной улыбкой полковницы, отдающей туповатому ординарцу распоряжения насчет сельского праздника.
Она была права. Все это для меня, только протянуть руку и взять. Я подумал о Джерарде; сейчас он как раз едет через Челси, и остается лишь догадываться, когда из самого счастливого человека в Лондоне я превращусь в разносчика никому не нужных объявлений. Этого я ему не позволю, особенно после того, как добился всего, о чем только мог мечтать.
День выдался жаркий и влажный, и я чувствовал, как майка прилипает к спине. Женщина по-прежнему смотрела на меня как на психа. Мне хотелось двух вещей: чтобы пошел дождь и убить Джерарда, причем об убийстве я думал вполне конкретно, четко и хладнокровно. Из-за какой-то мелочи он вознамерился лишить меня счастья, просто чтобы мне было так же плохо, как ему. Наказать ни за что, за то, чего я и делать-то не хотел. Мне предстояло выбрать: или и мне, и ему остаться ни с чем, или одному из нас не жить.
Орлиным взглядом Джеймса Бонда я взглянул на циферблат своего «Симастера». Да, я и часы купил новые, разве я не упоминал об этом? Джерард уехал всего пять минут назад. Сейчас семь часов вечера. В восемь придет Элис.
У моего мотоцикла предельная скорость 170 миль в час, а до ста он разгоняется быстрее, чем отъявленный обжора приканчивает большую упаковку чипсов «Принглз». 7.05 – если не терять времени, я смотаюсь туда и обратно за полчаса.
Джерард работает в Уиттингтонской больнице. Я знал, что он всегда едет через Гайд-парк, потом по Мэрилебон-роуд, трехрядному шоссе с вечными пробками, потом огибает Риджентс-парк, где автомобилисты получают последний шанс разогнаться от души перед заторами Кэмдена. Я видел, как некоторые выжимают там 60–70 миль в час. Если Джерард в неудачный момент свалится с велосипеда, ему конец. А поскольку он собрался сломать мне жизнь, то, резонно рассудил я, смерть – единственная форма личностного роста, доступная ему в ближайшие полвека.
Не то чтобы меня совсем не мучила совесть – мучила, разумеется, но, как говаривала моя тетушка, откуда ты узнаешь, что тебе это не нравится, если не попробуешь? И если я его догоню, а довести дело до конца духу не хватит, по крайней мере, я с приятностью прокачусь по парку.
Я бегом вернулся в квартиру, схватил свой мотоциклетный шлем и кожаную куртку Джерарда, не такую заметную, как мой дорожный прикид, и бросился в гараж. В десять минут восьмого я уже выезжал на Фулхэм-роуд. В четверть девятого промчался по извилистым дорожкам Гайд-парка, благополучно миновав все ограничители скорости. Гневом божьим пронесся по Мэрилебон-роуд, с непревзойденной ловкостью лавируя между потоками машин. Затем свернул в Риджентс-парк и при выезде на длинную, сквозную георгианскую аллею заметил вдалеке Джерарда, мерно крутящего педали старомодного драндулета с высоким рулем, который, как рассчитывал Джерард, сделает его милее для девушек, чем обычный горный с двадцатью четырьмя передачами. Он напомнил мне старинную заводную игрушку или что-нибудь еще, столь же безнадежно устаревшее.
– Ну, давай, – шепнул я мотоциклу, включая сцепление. Дорога подо мною пропала, ветер засвистел в ушах, и я чуть не влетел ему в заднее колесо, успев снизить скорость буквально в полусотне метров от него. Есть в автомобилях и мотоциклах нечто, заставляющее вас, если вы за рулем, забывать об их существовании. Они продолжение вашего тела, а не механизм. Это вы можете без усилий мгновенно разогнаться от нуля до шестидесяти миль в час. Это вы, а не ваша машина, мощнее сотни быков и втрое быстрее леопарда. Я чувствовал, что волен протянуть руку и одним пальцем переломить Джерарду хребет. Естественно, я ошибался. Для этого пришлось бы убрать руку с рукоятки сцепления, отчего я неминуемо остановился бы и упал.
Джерард сбавил ход, чтобы повернуть направо, в Кэмден, и остановился у ворот парка. Машины летели по шоссе навстречу ему всего в полуметре от его переднего колеса. Чуть подтолкнуть его вперед – и все, привет, а потом я скроюсь. На аллее парка ни пешеходов, ни машин. В шуме и суматохе никто и не заметит мотоцикла. По беговой дорожке Риджентс-парка я домчусь домой, не успеете вы и глазом моргнуть. А что скажет полиция? «Его убил мотоциклист, а у вас тоже мотоцикл» – для Королевской системы правосудия не довод. Кроме того, они трогательно, по-детски не способны отличить факт от вымысла, так что моя безопасность стопроцентно гарантирована.
Я уже поравнялся с Джерардом. Он даже не заметил меня, да и зачем бы, если мотоциклисты и велосипедисты часто оказываются рядом на светофорах и поворотах.
Поток машин почти иссяк, и нога Джерарда зависла над педалью. Тут из-за поворота, куда метили мы, показалась машина, и Джерарду пришлось остановиться. То был «Мерседес» с низкой подвеской, затемненными окнами и подсветкой под кузовом. Из окна тяжко ухал какой-то первобытный ритм. Тот, кто внутри, изо всех сил старался быть похожим на торговца наркотой. Возможно, он и был наркоторговцем: теперь они не считают нужным прятаться. Джерард проводил автомобиль негодующим взглядом. На дверце мелькнула надпись: «Крутые «мерсы» – тел. 0181 КрутМерс для КЛЕВЫХ ребят!»
– Крутые «мерсы», – повторил Джерард вслух; я, впрочем, заметил только, как шевелятся его губы. Последний раз такой презрительный оскал я видел у нашего пса, когда мы водили его к ветеринару чистить зубы.
– Крутые «мерсы», – рассмеялся я. Тоже терпеть не могу такие тачки.
Всю жизнь я делал, что говорили, и никогда не шел на риск. Из школы в колледж, год спустя после колледжа – на работу. Обычный конвейер, с которого я ни разу не сошел. Лишь прихоть судьбы избавила меня от пожизненной тупой рутины тележурналистики. Я положил руку на плечо Джерарду. Машин на дороге прибавилось, по крайней полосе с ревом несся «Роллс-Ройс». Вот и подходящий для него конец, подумал я, – буквально погибнуть под колесами капитализма. Впервые в жизни я брал на себя ответственность. Пусть я все еще смеялся над «крутыми «мерсами», но сознавал, что смеяться и ребячиться осталось недолго. Отныне своей жизнью распоряжался я сам.
Вот только было мне от этого как-то не по себе. Я – дитя развитой системы обслуживания. Никогда не случалось мне во гневе замахиваться гаечным ключом, я сам не покрасил ни одной рамы, не приготовил обеда. Это делали за меня профессионалы. И вот я задумал убийство – тоже работка не для любителя. Чтобы оно получилось, необходимо правильное развитие. Года в четыре таскать газеты у почтальона, затем издеваться над пенсионерами, постепенно дорасти до грабежа и наконец, выучившись на детских ошибках, идти на большое, серьезное, мокрое дело.
И даже тогда никакой гарантии успеха не существует. Во-первых, подобный послужной список выдает в вас подонка из низов общества – полную противоположность подонку светскому, который работает в Сити и убивает других, не пачкая собственных рук. Вот если бы для убийства не требовалось немедленных решительных действий, я отлично справился бы. Недаром Адриан называл меня «прирожденным журналистом». Кроме разговоров, я действительно ничего больше не умею.
И потом, я не мог допустить, чтобы последними словами Джерарда стали «крутые «мерсы». Этого он мне не простит, будет являться по ночам. Он хочет на прощанье произнести «Намасте», что на хинди или по-непальски значит «Я чту бога в тебе», хотя, по-моему, более вероятно следующее: «Ты вообще собираешься убирать за собой все это дерьмо?»
Я хлопнул его по плечу. Он обернулся с видом мелкого воришки, застигнутого с поличным бароном Франкенштейном, и спросил:
– Ты что здесь делаешь?
Несмотря на мой шлем, он узнал меня, но глаза у него по-прежнему трусовато бегали.
– Не знаю, – ответил я, прямо как в кино.
– Ты надел мою куртку, – сказал он.
Я вдруг ощутил, насколько она мне мала. Руки торчали из рукавов, точно у переростка. Должно быть, выглядел я по-дурацки, чувствовал себя скованно, и это меня разозлило.
За нашими спинами загудела машина. Мужчина моих лет, сидевший за рулем, примерный семьянин, судя по бесформенному свитеру, раздраженно махал нам руками. Рядом с ним сидела его жена, дама неопределенного возраста от тридцати до шестидесяти. А может, и не жена; может, дело просто в свитере, таком же бесформенном, просторном и в то же время строгом, как и у ее спутника.
– Задерживаете! – кричал он. – Чего остановились? Ну, скажите на милость, чего встали?
Я заметил, что дорога снова свободна. Охотники, ищущие оправдания собственной дикости, утверждают, что никогда чувства не обостряются так, как в момент, когда видишь добычу. Тогда в человеке просыпаются дремлющие с первобытных времен инстинкты. Впрочем, футбольные фанаты, мои школьные знакомые, говорили примерно то же самое. Теперь я понял, что это такое. Часть меня осознавала свое место в системе мироздания; я был винтиком в гигантском механизме, сконструированном, чтобы направить Джерарда под колеса встречных машин. Толкнуть его на дорогу казалось столь же естественно и непреодолимо, как наступление приливной волны на берег. Для части меня.
А другая часть чувствовала себя ужасно глупо: слишком тесная куртка, слишком мощный для парковой дорожки мотоцикл, дикое намерение убить друга из-за женщины. Как часто говорят на судебных процессах, «когда я оглядываюсь назад, все это кажется таким нелепым». Только, к счастью, мне еще рано было оглядываться, я смотрел вперед, если вы понимаете, о чем я; мозги все-таки не окончательно мне отказали.
И вот я стоял там, как осел меж двух копен сена, – положение незавидное, чтобы не сказать идиотское. В течение одной секунды предстояло решить, что мне милее – Элис или родной уголовный кодекс.
Поэтому, естественно, я толкнул Джерарда.
Правда, будучи верен себе, толкнул не от души, как на разудалой вечеринке, и не как мощная медсестра упирающегося ребенка перед кабинетом зубного врача. Нет, то был дружеский тычок: «Как дела, старый пень?» или «Мы с тобой дружим столько лет, так что какие тут обиды?» Оказавшись перед выбором – делать или не делать, – я принял соломоново решение: сделал наполовину.
– Ты что, спятил? – довольно громко, но скорее встревоженно, чем сердито спросил Джерард.
Я оглянулся через плечо на дядьку за рулем. Тот уже чуть ли не улыбался и понимающе кивал головой. «Дорожное бешенство», – объяснил он жене, которая приоткрыла окно, чтобы лучше видеть.
– Слушай, не говори Элис, – сказал я.
Он серьезно, почти сочувственно посмотрел на меня.
– Извини, Гарри, тут либо ты, либо я. Она одна такая – и я должен. Или ты, или я. Ты поступил бы так же.
Машины мчались мимо нас. Мне стало неуютно, я вспотел и разозлился.
– Если вы не собираетесь драться, может, отойдете с дороги? – крикнул человек в свитере.
– Не знаю, что бы я сделал, – возразил я.
– Почему на тебе моя куртка? – спросил Джерард.
Я заново проиграл в памяти всю эту историю и задумался: неужели мне могло прийти в голову убить его? Всерьез, по-настоящему? Неужели я не просто играл с этой мыслью, остановившись, когда она стала слишком опасной? Не знаю, чего я рассчитывал добиться путем подобных упражнений, но почему-то настроение у меня испортилось окончательно. Понимаю, если б я действительно убил Джерарда, то чувствовал бы себя еще хуже, но меня угнетало сознание того, что я упустил возможность распорядиться своей судьбой. С другой стороны, жизнь друга оказалась для меня важнее собственного счастья, а в наше время не все могут сделать такой выбор. Похоже, я оказался способен любить. Негуманные мысли сделали меня человеком.
У вас, вероятно, никогда не возникало желания убить друга, но, быть может, ваши друзья просто не давали вам повода. Я имею в виду не месть, не ревность или какие-нибудь еще расхожие предлоги, а реальные причины. Когда выбирать приходится между вашим счастьем и чужой жизнью. Вы или они. Согласились бы вы прозябать в нищете, чтобы спасти друга от смерти? Пожертвовали бы ради друга рукой или ногой, сели бы в тюрьму на год?
Разумеется, в истории есть масса впечатляющих примеров самопожертвования, но, если за подобное поведение дают медали и Нобелевские премии мира, можно сделать вывод: такое случается далеко не каждый день.
Еще интересно, как все обернулось бы при ином повороте событий, если б вместо того, чтобы убивать Джерарда, мне представилась возможность спасти его: окликнуть, когда он, зазевавшись, ступит на дорогу, прямо под колеса, или вытащить из моря. Думаю, в таком случае гибель его была бы неизбежна. Я пришел к весьма неприятному выводу: Джерарда я не убил потому, что для этого пришлось бы что-то делать, действовать, менять свою судьбу, чего я совершенно не умею. В общем, лучшего друга я не убил потому, что кишка тонка.
Я показал водителю в свитере средний палец и нагло взглянул ему в глаза, показывая, что убегать не собираюсь, хотя другую руку с рукоятки сцепления не убирал – на случай, если б он все же вышел из машины. Жена в свитере скорчила мне гримасу, отчего стала чуть симпатичнее. Я нажал на газ, свернул на объездную дорогу и поехал восвояси.
«Вот и все, – думал я. – Маски сброшены. Теперь придется сказать ей правду».




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Подружка №44 - Барроклифф Марк

Разделы:
Дорогая эмили!123456789101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Подружка №44 - Барроклифф Марк



Не читайте! Кто вообще поместил эту писанину на сайт. Это вообще не любовный роман. Это бредни написанные мужиком о мужиках, которые маются дурью по причине отсутствия подружек для постоянного секса на фоне раскиданных носков и немытой посуды.
Подружка №44 - Барроклифф Маркморин
25.06.2014, 14.03








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100