Читать онлайн Предательство страсти, автора - Бакст Настасья, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Предательство страсти - Бакст Настасья бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.25 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Предательство страсти - Бакст Настасья - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Предательство страсти - Бакст Настасья - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Бакст Настасья

Предательство страсти

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3
Александр Салтыков

Готфрид Люмбек сошел в Лондонском порту на берег совершенно измученным. Сильнейшие приступы морской болезни, продолжавшиеся все плаванье, истощили все его силы. Единственное, о чем он мечтал — это была ванная и постель. Огромный порт кишел всяким сбродом. Матросы всех национальностей и цветов кожи, купцы, шлюхи, мошенники, воры… Для начала нужно было найти приличную гостиницу. Окликнув проезжавший мимо экипаж, Люмбек приказал везти его туда, «где обильно и вкусно кормят, близко к центру и недорого берут».
— Вы немец? — вежливо приподнял шляпу извозчик.
— Да, — сухо ответил Люмбек.
— Тогда я отвезу вас в «Золотой Гусь», этот постоялый двор пользуется большой популярностью у ваших земляков.
— Надеюсь, так не будет русских? — сердито буркнул Люмбек, сам не зная почему.
— О, конечно же, нет! Русские живут в Англетере! Это очень и очень богатые люди.
— Бездельники и моты! — вспылил Люмбек.
— Это как вам угодно, мистер.
Добравшись до постоялого двора, Люмбек расплатился с извозчиком, и направился к трактирной стойке.
— Хозяин! — крикнул куда-то вглубь темного коридора, который, должно быть, вел или на кухню, или в кладовые. — Хозяин!
— Что вам угодно, сэр? — навстречу Люмбеку вышла полная, миловидная девушка, с круглым, блестящим лицом и вздернутым носиком, на котором красовались веснушки.
— Мне нужна хорошая комната, как можно более чистая, как можно дальше от кухни, чтобы ее убирали не менее чем трижды в неделю. Кроме того, я намерен завтракать и ужинать. Я намерен оставаться как минимум неделю.
— Плату за комнату мы принимаем вперед. Ужины и завтраки вы оплачиваете здесь же в трактире. Что-нибудь еще, сэр?
— Да! Я хотел бы принять ванну, немедленно!
— Хорошо, сэр. Я прикажу поставить воды и приготовить мыло. Пожалуйста, заплатите фунт.
— Я буду платить немецкими марками.
— Только если они золотые, сэр, — девушка вытащила из-под прилавка весы, похожие на аптекарские, на который в то время взвешивали различные монеты. Самым тяжелым и дорогим был русский империал, далее испанский дублон, дальше золотой фунт, и только в самом конце золотые марки. Благодаря взвешиванию денег, в трактире могли останавливаться и выходцы из североамериканских колоний, расплачивавшиеся просто золотым песком.
— Чистая комната на одну неделю с уборкой, плюс горячая ванна прямо сейчас, будут стоить вам 1 фунт и 20 шиллингов, ровно 2 золотых марки.
— Меня зовут Сесиль, если вам что-то понадобится, обратитесь.
Люмбек хотел возмутиться по поводу дороговизны и сказать, что в Германии он за эти же деньги мог бы получить горячую ванну каждый день, но так устал, что на пререкательства с буфетчицей у него просто не было сил. Расписавшись в книге постояльцев, он пошел вслед за мальчишкой, который тащил его саквояж.
Его проводили в самую дальнюю комнату, которая оказалась весьма недурна, с небольшим балкончиком, выходившим прямо на площадь. Едва Люмбек разложил свои вещи на кровати и огляделся, как к нему постучали. — Сэр, ваша ванна готова.
Невозможно передать словами, что означает горячая ванна для человека, перенесшего морское плаванье, вспотевшего и покрытого дорожной пылью! Если и существует на свете рай, то блаженство там должно быть точно такое же, а иначе и стремиться в Эдем не стоит. Вдоволь понежив в горячей воде свои старые кости, Люмбек переоделся в чистое белье, накинул халат и вернулся к себе в номер. Вероятно, будет очень непросто отыскать Гертруду в этом городе, где людей больше чем листьев на деревьях. Для начала он решил обратиться к Сесили. Раз «Золотой гусь» так привлекает немцев, может, она и слышала что-то о Гертруде.
Вынув из своих вещей маленький портрет Гертруды, написанный лет двадцать назад одним бродячим художником, Люмбек спустился вниз.
— Сесиль!
— Да, сэр.
— Подай мне пива, молодого сыра, бифштекс, фасоли, и побыстрее.
— Слушаюсь, сэр.
Тарелки с едой оказались перед голодным Люмбеком на удивление быстро.
— Сесиль! Поди сюда, — он жестом показал девушке на стул рядом с собой.
— Слушаю вас? — буфетчица кокетливо посмотрела на старого немца, кожаный кошель которого внушал ей симпатию. Девушка привыкла оказывать при случае и некоторые частные услуги, за отдельную плату, разумеется.
— Ты никогда не видела здесь этой женщины? — Люмбек показал ей портрет своей жены.
— О, Боже! — Сесиль вскрикнула, вскочила и осенила себя крестным знамением.
— Ты ее знаешь? Скажи мне, как ее найти? — Люмбек вцепился в руку служанки как бульдог и явно не собирался ее отпускать, пока та не скажет, где именно она видела Гертруду.
Но Сесиль только вращала глазами, и показывала пальцем в сторону двери. Люмбек, наконец, повернул туда голову и увидел, что на стене висит портрет это жены! С надписью:
«Разыскивается женщина. Немка, именующая себя Госпожа Аггрипина. По-английски говорит очень плохо, с сильным акцентом. Осуждена на смерть по обвинению в колдовстве. Для черной мессы использует кровь младенцев, умеет внушать мысли. Награда за поимку и передачу церковному правосудию 50 золотых».
— Вот дела! — присвистнул Готфрид Люмбек. Что ж, похоже, что жена его в поле зрения интересов очень многих людей.
— Что она сделала? — поинтересовался он у Сесили.
— О! Много ужасных дел! — затараторила буфетчица. — Варила приворотные снадобья, могла испортить свинину, заготовленную на зиму, лишала мужчин силы, похищала младенцев, готовила яды!
— Из всего этого Гертруда, помниться, умела только лишать мужчин силы, — буркнул себе под нос Люмбек. У него закралось подозрение, что может быть, это не его жена?
— А после чего именно появились эти портреты?
— Не знаю… — Сесиль смутилась. — Просто сегодня утром они появились на дверях немецких трактиров и некоторых лавок.
— Та-а-к… Час от часу не легче.


— Ив третий раз, я спрашиваю у вас, где находится часть архива вашего хозяина, виконта де Грийе, выкрав который, вы долгие годы его шантажировали? — епископ англиканской церкви был искренне возмущен тем, что его заставили делать. Даже если это дело государственной важности. Они допрашивают эту несчастную уже неделю, и так ничего и не добились. Максимилиан, епископ Готторпский, в сущности, был очень миролюбив, любил сельские виды и хоровое пение. В его собственном поместье крестьяне жили, словно в раю. Платя небольшую подушную подать и снабжая кухню замка, они имели право сами решать как им вести свое хозяйство. Епископ навлек на себя много критики со стороны лордов и самого короля, но от сложившегося уклада не отступил. Наверное, в отместку за своеволие разозлившийся Георг III и назначил его главным в следственной комиссии, по делу о ведьме Гертруде Риппельштайн, от которой на самом деле требовалось только выяснить, где архив виконта де Грийе.
История эта была странная и очень запутанная. Лорд Сазерленд, министр иностранных дел, получил письмо от русского канцлера, в котором речь шла о том, что виконт де Грийе в молодости развлекался тем, что собирал материалы о преступлениях «интимного характера», убийствах, изнасилованиях, подлогах… В общем, архив этот, будучи извлеченным на свет Божий из тайников виконта, мог бы наделать много нежелательного шума. В связи с этим русский канцлер просил разыскать некую Гертруду Риппельштайн, которая по его сведениям, живет в Англии, и выяснить, где она хранит похищенную ею у виконта часть архива, а также, возможно, сможет указать местонахождение всех документов. Русский канцлер сообщал, что фрау Риппельштайн служила у де Грийе гувернанткой, выкрала бумаги и затем долгие годы шантажировала своего хозяина. Мнительный и трусливый, Георг III тут же подумал, что это может быть как-то связано с мятежом в североамериканских колониях, может быть Франция, заполучив этот архив, попытается очернить английское дворянство в глазах жителей североамериканских колоний, в основном пуритан, и тем самым подорвать могущество Англии на новом континенте?
В результате монаршей подозрительности, эта самая Гертруда Риппельштайн, сидит в одной холщовой рубашке перед епископом Готторпским, который должен всеми имеющимися в его распоряжении «средствами убеждения», по приказу короля, вырвать у интриганки секрет местонахождения всего архива или хотя бы его части, что послужило поводом для шантажа виконта.
В письме русского канцлера утверждалось, что Гертруда украла тетрадь де Грийе, куда он заботливо записывал фамилии и преступления, совершенные представителями этих фамилий. Своего рода опись всего архива.
— Я повторяю свой вопрос, фрау Риппельштайн, где вы спрятали бумаги своего хозяина виконта де Грийе? — епископ потер свою переносицу. Максимилиан ненавидел это королевское поручение. Мучить эту несчастную было бессмысленно. Она действительно ничего не знала! Епископ слишком хорошо знал людей, и видел, что фрау Риппельштайн не обладает той силой духа, что свойственно людям сильным, отстаивающим свои убеждения, или готовых пострадать ради кого-то или чего-то важного в их жизни.
— Отпустите меня… — чуть слышно прошептала несчастная женщина. От голода и побоев, она уже почти ничего чувствовала. Гертруда день и ночь молила Бога, чтобы тот прекратил ее мучения и ниспослал ей смерть.
— Осталось последнее средство. Скажите нам, где искать бумаги вашего хозяина, и вас отпустят, к вам придет врач, вам дадут много денег! Черт побери! Не упорствуйте! Не заставляйте меня подвергать вас дыбе!
— Господь вам судья… — послышалось в ответ.
Епископ закрыл лицо руками и сделал знак палачу. Тот перенес Гертруду к огромному столу, и, бросив ее на него сверху, словно мешок с костями, закрепил ей руки и ноги. Приведя доску в вертикальное положение, палач занял свое место у рычага.
— На первый счет у вас растянутся мышцы, так что боль едва можно терпеть, — медленно и мрачно начал епископ. — На второй счет лопнут связки, на третий начнут разрываться сочленения суставов, на четвертый — вы умрете. Говорите сейчас!
— Мне нечего сказать, — последовал ответ, который епископ уже многократно слышал.
Раз, — скомандовал он. Гертруда издала дикий вой и безжизненно повисла на дыбе. — Приведите ее в чувство! — епископ вскочил со своего места. Он больше не мог находиться в застенке, наедине с палачом и несчастной жертвой европейской политики. Стражник выплеснул на неподвижное тело Гертруды ведро холодной воды.
— Опустите ее, — епископ встал со своего места, подошел к дыбе, и приложил пальцы к шее Гертруды.
— Все… — внутренне он испытал даже облегчение, что земные страдания этой женщины закончились. Епископ утешал себя тем, что муки, пережитые Гертрудой Риппельштайн на смертном одре, наверняка обеспечили ей место в раю. Тем более если она была и в самом деле ни в чем не повинна. Черт бы взял этот архив де Грийе, и самого старого виконта! Но что могло заставить эту несчастную так упорствовать? Ни одно человеческое существо не в силах выдержать такие муки, если только оно не преследует какую-то высшую цель или не защищает свое потомство…
Из состояния раздумий епископа вывел стражник.
— Ваше святейшество, у ворот стоит пруссак, утверждающий, что приходится мужем этой ведьме.
Епископ сжал виски. Неужели все сначала? Георг III и этого потребует допросить «всеми имеющимися средствами»?
Готфрида Люмбека проводили в кабинет епископа и предложили вина, но тот сидел как на иголках, и от вина отказался.
— Вы мистер Люмбек? — епископ вошел неслышно, мягко ступая по ковру.
— Ваше святейшество… Я…
— У нас ваша жена, Гертруда Риппельштайн, — коротко сообщил ему епископ.
— Я знаю, потому и пришел. Не мог бы я увидеться с женой? — Люмбек порывисто вскочил, затем упал на колени и поцеловал епископу руку и полы одеяния.
— Встаньте, ради Бога! Этого никак нельзя сделать. Ваша жена обвиняется в одном из самых тяжких преступлений — колдовстве, — Максимилиан чувствовал себя средневековым инквизитором. Эта роль ему совершенно не нравилась. Епископ Готторпский считал себя просвещенным и культурным служителем церкви. Что за время, когда даже духовное лицо не может противиться воле государя? — Садитесь, я прошу вас, — епископ сел в кресло, жестом приглашая Готфрида сесть в точно такое же кресло напротив.
— Но это… это нелепость, — нерешительно начал Люмбек». — Гертруда была неграмотной…
Неграмотной? — епископ удивленно приподнял брови. «Боже мой! Несчастная и знать не могла, что попало к ней в руки!», — сердце священника болезненно сжалось. — Но она могла выучиться! Вы ведь уже давно не живете вместе, насколько мы выяснили, — епископ цеплялся за малейшую надежду, что умершая была хотя бы немного виновной… Максимилиан, как это ни странно для епископа, верил в Бога, он боялся попасть в ад.
— Не так давно она прислала мне письмо…
— Вот видите! Она умела писать, значит, была грамотна!
— Да нет же! Взгляните, ваше святейшество.
И Люмбек вывалил на стол груду писем.
— Взгляните! Они все написаны разным почерком, и все с печатями разных нотариусов! Когда Гертруде требовалось написать письмо, она просила нотариуса это сделать. Пока она жила в Висбадене, всякие бумаги ей писал нотариус Батистен…
— Батистен? Где он сейчас? — епископ припомнил, что в злополучном письме канцлера речь шла именно о неком Батистене.
— Он умер недавно…
— Понятно. Жаль. Мистер Люмбек, скажите, у вас были дети? — епископ внимательно посмотрел на гостя и подумал, что следует его отпустить.
— Дети… — Готфрид задумался. Действительно, в свете последних событий, не так уж просто стало отвечать на этот вопрос.
— Вообще-то да… Но…
— Что «но»?
— Есть вероятность, что наша дочь были ребенком де Грийе, — пробормотал Люмбек.
— Простите? Ваша жена родила дочь от де Грийе?
— Но это не доказано! Старый виконт не признал Лизхен! И к тому же это уже не важно… Ее более нет в живых.
— Интересно, — епископ нахмурился. — И что же произошло?
— Старый виконт свернул ей шею, — глаза Люмбека загорелись ненавистью. — Но хоть Гертруда и утверждает, что Лизхен от де Грийе, в душе я всегда верил, что это моя дочь!
— Прискорбно. А где сейчас де Грийе? И есть ли у него дети? — Максимилиан задавал эти вопросы, и мысленно молил Бога, чтобы оказалось, что у старого виконта нет детей. Ведь король Георг не остановится на фрау Риппельштайн.
— Где старый виконт, мне неизвестно. У него осталась дочь в Висбадене. Мари Франсуаза баронесса фон Штерн.
— Не хотели бы вы нам помочь? — неожиданно вкрадчиво начал епископ, у него появился план, как уменьшить количество жертв этого рокового увлечения де Грийе.
— Я бы хотел сначала увидеться со своей женой… — Люмбек мял в руках свою войлочную шляпу, предмет насмешек над немецкими бюргерами.
Европейцы говорили, что чем беднее одет немец, чем больше заплат на его одежде и чем больше потрепана его войлочная шляпа — тем больше золота он хранит в своих подвалах.
— Это невозможно, — епископ отвернулся от пруссака и мысленно попросил Господа послать тому сил, выдержать предстоящую боль.
— Почему же? — у Люмбека в груди похолодело, предчувствие говорило ему, что он опоздал, да и вообще, вряд ли что-то мог сделать.
— Она умерла, — его преосвященство перекрестился.
— Но…
— Мы ничего не могли поделать. Последние ее слова были: «Проклятый де Грийе». Выходит, что старый виконт погубил всю вашу семью, мистер Люмбек.
— Что я могу сделать? — Готфрид сжал в кулаке свои перчатки.
— Вы можете помочь нам…
Люмбек говорил с Максимилианом больше часа. Затем он покинул дворец епископа. Сесиль очень удивилась, когда увидела, что господин, уплативший за неделю вперед, съезжает. И по его лицу было видно, что он чем-то сильно огорчен. Но так как постоялец не стал требовать возврата денег, то буфетчица с радостью присвоила их, и была очень рада неожиданному везению.


Мари очнулась от холода и тут же увидела, что на ней сидит огромная крыса. Завопив, что было силы, она забила руками и ногами, и тут же выяснилось, что все ее конечности закованы в кандалы. Мари судорожно заметалась из стороны в сторону. Под ней был жесткий, каменный пол. Она потянула за цепь, что сковывала ее ноги и, перебирая одно за другим ее звенья, добралась до кольца в полу. Ужас, охвативший баронессу фон Штерн, не поддавался описанию. Она пыталась кричать, но только хватала ртом воздух. Отовсюду несло гнилью и плесенью.
— Боже мой, лучше смерть, чем такой страх! — прошептала она.
Поднявшись на ноги, Мари стала ощупывать стены своей камеры, которая оказалась простым каменным мешком с одной дверью, что вела в коридор. Сев возле этой двери, Мари стала прислушиваться к шорохам вокруг. Отчетливо слышался крысиный писк и шуршание их лап. Баронесса фон Штерн вся съежилась в комочек, время от времени топая ногами, чтобы отпугивать крыс. Мысли были настолько запутанными и одна другой ужаснее, что хотелось как можно скорее проснуться и узнать, что все это подземелье с крысами и вонью, было не более чем ночным кошмаром! Рядом будет он — Александр. Он сумеет ее защитить. Он обещал, что никогда ее не бросит… От этого болезненно сжалось сердце, но Мари изо всех сил цеплялась за свою веру в Салтыкова, который сумеет ее отовсюду вызволить, сокрушит все преграды… Но что, если!.. Мари вспомнила, какое лицо было у Рихарда, когда он вошел в их спальню с вооруженными людьми. Господи! Как же она могла влюбиться в такого негодяя! Как же она могла позволить ему одурачить себя? Несчастная женщина жестоко корила себя за собственную глупость, но разве можно винить ее? Рихард был так мил, казалось, что он умирает от любви, он носил Мари на руках, сдувал с нее пылинки, готов был выполнить малейший ее каприз. Как же ему было не поверить?
— Боже! Что со мной будет? — Мари в ужасе сложила руки и вознесла к Богу горячую молитву о милости и прощении.
Утром, когда дверь ее камеры отворилась, стражники нашли пленницу лежащей на каменной ступени возле самого порога.
— Вставай! — грубо пихнул ее сапогом один.
Мари вскрикнула и открыла глаза. Над ней стояли два неотесанных болвана, которые явно упивались своим положением надсмотрщиков.
— А она ничего, эта шлюшка, — подмигнул один из них другому. — Может, мы сами позабавимся с ней пока? А? Что скажешь?
Мари от ужаса лишилась дара речи, и почувствовала, как тело ее медленно холодеет от кончиков пальцев ног, выше и выше…
— После, может быть, — ответил второй тюремщик. — Сейчас велено тащить ее к префекту.
Мари грубо подняли за локти и потащили по длинному слабо освещенному коридору.
Зажмурившись от яркого света, который ударил ей в глаза, как только они вышли из подвала префектуры, который служил городской тюрьмой, Мари тут же подверглась атаке со стороны толпы. Гиканье и улюлюканье неслось со всех сторон. В несчастную полетели объедки и камни. Стражники, размахивая древками алебард, с трудом проложили себе путь к высокому помосту, где уже сидел префект. Мари подняла глаза и увидела там же закованного в наручники Александра; тот стоял, опустив голову и даже не показывал вида, что замечает ее. Внутри у молодой баронессы все оборвалось. Неужели и он предаст ее? Но она все еще надеялась, что он любит ее. Любит. Ради этого можно вынести любые мучения!
— Мари Франсуаза де Грийе, дер Вильгельмсхафен, баронесса фон Штерн, вы обвиняетесь в тягчайшем преступлении — прелюбодеянии. — Багровое лицо префекта выглядело сегодня особенно грозно, из-за жары кровь ударила ему в голову. — Вина ваша не требует доказательств, потому что вы были застигнуты на месте преступления. Однако формальности закона требуют, чтобы вы прилюдно назвали полное имя своего любовника. Говорите.
Мари опустила голову.
— Послушайте, нельзя ли без этого… — смущенно проговорил Рихард, восседавший на помосте в качестве пострадавшей стороны. — Может быть, мы ограничимся только порицанием и разводом? К чему вся эта средневековая жестокость?
— Не-е-ет!! — взревел префект, который был уже основательно пьян. — Я, как представитель закона, не потерплю, чтобы хоть одну запятую его презрели! Говори, прелюбодейка!
— Но вы же видите, что я не в состоянии… — еле-еле пролепетала Мари.
— Не вижу. Вы только что произнесли целую фразу. Говорите, или я прикажу сечь вас розгами.
— Спросите у него самого, — предложил Рихард, указывая на графа Салтыкова, который стоял у края помоста с совершенно отсутствующим видом.
— Но закон требует, чтобы именно она назвала имя любовника! — продолжал настаивать блюститель порядка.
— Хорошо, — Рихард сделал примирительный жест руками, — давайте я назову его имя, а Мари только подтвердит? Хорошо?
— Ну… Только из уважения к вам, барон, — нехотя согласился префект. Рихард встал и обвел глазами толпу вокруг. Когда стало тихо, он громко и отчетливо произнес.
— Этот человек, русский граф Александр Салтыков.
Некоторое время была тишина, а потом откуда-то послышался тихий, идиотский смех.
— Что это? Кто смеется? — Рихард обернулся в ту сторону и увидел, что какая-то нищенка, лицо которой было скрыто, смеется. — Почему эта ненормальная смеется? Эй!
Нищенка хотела было скрыться, но ее вытолкнули на середину, перед помостом, где сидел префект, и у подножия которого стояла несчастная Мари.
— Как твое имя? — обратился к ней префект.
— У меня нет имени, — последовал ответ, а следом все то же идиотское хихиканье.
— Это Марта фон Граубер! — выкрикнул кто-то из толпы.
Мари в ужасе подняла глаза на то, что осталось от блестящей, изысканной фрау Марты. Боже! И ее ждет такая судьба… Нет! Лучше смерть!
— Откройте ей лицо, — приказал префект.
Стражник бросился вперед и отодрал от лица нищенки тряпку, которой она прикрывала его нижнюю часть. Мари еле устояла на ногах — такая ужасная картина открылась ее взору.
У Марты был отрезан нос и губы! Так жестоко глумилась над ней толпа, когда истек срок ее казни у позорного столба.
— Почему ты смеялась, отвечай! — Рихард вскочил со своего места.
— Потому, что ты, ваша светлость, назвал Фредерика — графом! — и безумная снова зашлась хохотом.
По толпе прокатился удивленный вздох. Неужто в их городе еще одна благородная дама спуталась с актером?
Мари подняла глаза на Александра, но тот словно превратился в каменный столб!
— Это ложь! — закричала она что было силы. — Это ложь! Это все подстроил Рихард, чтобы получить свои виноградники!
— Что несет эта несчастная?! Заткните ей рот! — Рихард вскочил и сбежал вниз к подножию помоста и влепил своей жене такую затрещину, что она тут же упала замертво. — Ничего, отойдет… — бросил он стражникам.
— Итак, — префект устроился в кресле поудобнее, всем своим видом показывая, что суд продолжается. — Почему ты, Марта, говоришь, что стоящий здесь человек не граф Салтыков.
Марта опять залилась хохотом.
— Да потому, что всем известно, что это Фредерик Зиммель, бродячий актер. Дружок моего Анри!
В толпе началось бурное волнение.
— Чем ты можешь подтвердить свои слова, женщина?
— Анри рассказывал мне, что у любовника Лизхен Риппельштаин, его дружка Фредерика, на правом бедре шрам от турецкой сабли, а на руке, чуть повыше локтя, нарисован морской крест, потому что он когда-то был матросом. Да я и видела их вместе с Лизхен! Как они обнимались в его фургоне.
— Проверь! — бросил префект стражнику. Тот мгновенно бросился стаскивать с Салтыкова штаны и рубашку.
— Есть! — крикнул стражник. — И шрам, и якорь. Дурочка говорит правду! Это Фредерик Зиммель, актер бродячего театра.
— Ха! — префект хлопнул себя по животу. — Однако, ну вы и опростоволосились, мой дорогой барон! Притащили в дом бродячего актеришку, представив его как графа! Конечно, ваша молодая жена не могла устоять!
Я бы попросил вас! — Рихард стал белым, как мел, переводя полные ужаса глаза с лица Салтыкова на Мари. Да как такое могло произойти? Ведь будучи в России, он много слышал об Александре Салтыкове, молодом человеке, которому доверялись только самые важные и деликатные поручения из области внешней политики, и барону описывали Салтыкова именно так, как выглядит этот молодой человек! — У него должны быть документы! Обыщите его вещи!
— Обыщите!
Стражник приблизился к Салтыкову, но тот не позволил себя обыскивать. Он молча вытащил из внутреннего кармана паспорт и отдал стражнику. Тот передал его префекту. На площади воцарилось гробовое молчание. Первым его нарушил префект, издав звук, напоминающий поросячий визг.
— Фредерик Зиммель! Актер! — еле-еле заставил себя произнести вслух префект. Рихард выхватил у него из рук бумаги, и замер, словно восковая фигура. В паспорте было написано, что предъявитель сего документа Фредерик Зиммель, актер… И далее подробное описание, полностью совпадавшее с гостем барона фон Штерна!
Итак, я выношу решение! — префект грохнул деревянным молотком и сделал знак, чтобы все замолчали. — По законам нашего города, знатная дама, совершившая прелюбодеяние с простолюдином, приговаривается в ста ударам плетью и недельному пребыванию у позорного столба, где каждый сможет выказать ей свое презрение. После этого она лишается всех титулов, а брак ее, по желанию, высказанному мужем, будет расторгнут. В случае расторжения брака по причине: совершение супругой прелюбодеяния с простолюдином, ее приданое остается у мужа, как компенсация за ущерб, нанесенный его чести. Актера Фредерика Зиммеля, мы приговариваем к выдворению из наших земель с запретом появляться здесь вновь когда-либо. Если он нарушит этот запрет, то будет подвергнут наказанию плетьми, в количестве двухсот ударов!
Мари в отчаянии устремила свой взгляд на Александра, или Фредерика, она уже не знала…
— Скажи, что это неправда! — собрав все свои силы, закричала она, протягивая к нему руки. Бросилась вперед и упала на ступеньки, сраженная ударом кулака ближайшего из стражников.
— Завтра на рыночной площади, Мари Франсуаза де Грийе, будет подвергнута наказанию плетьми! — объявил глашатай. — Объявляю слушание следующего дела! Ведите обвиняемого.


Мари вновь швырнули на пол ее камеры. Она так и осталась лежать ничком, не шевелясь, не реагируя даже на крыс. Пусть он оказался обманщиком, пусть! Пусть он не мог защитить ее. Пусть! Но хотя бы один взгляд! Один взгляд, чтобы она знала, что любима! Чтобы у нее были силы вытерпеть весь этот позор! Мари проклинала себя за то, что даже такого Салтыкова, никакого не графа, а бродячего актера Фредерика Зиммеля, она любит, любит всем сердцем и безответно. Он обошелся с ней, как с игрушкой! Они все — Рихард, Клод, Александр, даже ее отец! У них всех были какие-то свои игры, в которых Мари оказалась легкой былинкой, чья жизнь ничего не стоит.
Внезапно дверь ее камеры распахнулась. На пороге возник силуэт стражника.
— Вот она! Но, похоже, вам придется ее нести.
— Я справлюсь, — последовал ответ. Голос показался Мари знакомым.
— Кто вы? — в действительности ей уже было все равно. Единственное, чего она жаждала всем своим существом — смерти.
— Это Готфрид Люмбек, — последовал ответ. — Я вам помогу, сейчас.
Мари показалось, что все это снова лишь сон. Ее подхватили чьи-то руки, вынесли из камеры. Вдоль стен мелькали факелы, и был виден нервно оглядывающийся стражник. Они вышли из здания тюрьмы через потайной ход. Мари всей грудью вдохнула свежий ночной воздух, который показался ей милее всего на свете после сырого и затхлого подземелья.
— Держите ее, — сказал Люмбек кому-то, и Мари почувствовала, как ее передают с рук на руки, двоим другим мужчинам.
— Вот твоя оставшаяся половина! — послышался звон. Стражник удовлетворенно крякнул. Видимо, герр Готфрид обеспечил его до конца дней.
Мари лежала на дне лодки, по-прежнему в кандалах.
— Как мне благодарить вас, мэтр Люмбек? — собрав последние силы, прошептала несчастная баронесса. Вместо ответа она получила увесистую оплеуху.
— Из-за архива твоего отца погибли моя жена и дочь! И я, черт побери, заставлю мерзавца за это ответить! Если бы не старый виконт, Лизхен была бы жива! Бедная моя девочка!
— Но Лизхен убил Рихард! — воскликнула Мари, отчаянно цепляясь за малейшую надежду на спасение.
— Барон? Я тебе не верю, — но все же Люмбек не стал больше бить свою пленницу, а уселся на скамейку напротив нее.
— Это был Рихард! Лизхен сказала при всех о том, что она моя сестра, и что Рихард может жениться на ней, но не успела рассказать всего. Рихард бросился на нее и свернул ей шею!
Люмбек задумался.
— Кто бы ни был повинен в ее смерти, это уже не имеет значения. Никто не вернет мне дочь и не исправит искореженные судьбы людей, которые пострадали из-за старого де Грийе, с этими его бумагами. Он должен быть наказан.
Мари впала в отчаянье, осознав, что к уже обрушившимся на нее страданиям и несчастьям, ей еще предстоит сыграть роль приманки в западне для ее собственного отца!


Граф Салтыков словно обезумел. Впервые в жизни он в полной мере познал муки любви и совести.
— Вы должны мне помочь! Я должен ее спасти! — кричал он в лицо русскому посланнику при дворе Марии-Терезии.
Нарышкин-младший, боязливо отодвигался от разъяренного Салтыкова.
— Но мы не можем вмешиваться во внутренние дела! — посланник все еще пытался образумить графа, хоть и видел ясно, что сделать это невозможно. — Тем более, сейчас, когда Пруссия и Франция на гране войны из-за северных земель!
— Черт возьми! Когда вам нужно было получить архив, вы не очень-то заботились о политических приличиях! — Салтыков грохнул кулаком по столу, стоявший на нем графин подпрыгнул и опрокинулся.
— Простите, граф, но ваш невинный флирт не входил в планы внешнеполитического ведомства, — Нарышкин решил вести себя жестче. В конце концов, Салтыков сам виноват не только в несчастьях баронессы фон Штерн, но и в провале своей миссии. Ведь для государыни будет иметь значение только судьба архива, а не какой-то несчастной немецкой баронессы!
— Это не флирт, как вы говорите! Это настоящая любовь, хоть вы, может быть, и не знаете, что это такое! Я хочу увезти Мари в Россию, я хочу на ней жениться!
И тем самым объявить всей Европе, что архив де Грийе в наших руках, когда мы его вообще даже и не видели! Вы хотя бы представляете, что вас ждет в России?! Вы не выполнили волю государыни! Вы пожертвовали делом ради женщины! Вы будете умолять государыню не лишать вас головы, а отправить в Сибирь на поселение! — посланник почувствовал страх, ведь если Салтыков натворит глупостей, которые осложнят взаимоотношения России и Пруссии, отвечать придется Нарышкину.
— Виконт приедет за дочерью! Пусть архив теперь в руках масонского ордена, но де Грийе, черт его дери, помнит же, о чем этот архив! У меня будет Мари, а вы сможете получить интересующие вас сведения, что называется из уст следователя. Может быть, старый виконт расскажет вам что-то такое, что он не записывал, чего в бумагах нет! — Салтыков пытался найти хоть какую-нибудь зацепку. Все происходящее напоминало попытку взобраться на совершенно гладкую, отвесную скалу!
Что вы хотите от меня, граф? — посланник сделался мрачнее тучи. — Чтобы я направил в Висбаден солдат и взял штурмом городскую тюрьму? Граф, ваше безрассудство когда-то должно было повлечь за собой невинные жертвы. Вас и эту женщину муж застал, простите, голыми в постели! Сам префект засвидетельствовал акт прелюбодеяния! Да, кстати, еще скажите мне, с какой стати вам пришло в голову проникнуть в Пруссию под видом актера?! Если бы вы могли подтвердить официально свое положение, возможно дело бы ограничилось денежным штрафом в пользу этого барона. Какого хрена вы назвались этим… Как его?
— Фредериком Зиммелем, — четко выговорил граф.
— Да хоть лысым чертом! — в сердцах посланник сорвал с себя парик, несколько секунд он мял его в руках, а затем обернулся к Александру, лицо его заметно смягчилось, и даже выразило страдание. — Думаете, мне не жаль эту несчастную? Думаете, сердце мое не сжимается, когда я представлю, каким издевательствам ее подвергнут эти протестантские ханжи? Их женщины столь же лицемерны, как и распутны…
— Вы ли это говорите? А я-то думал, что вы более высокого мнения о немецких женщинах, — не удержался от колкости Салтыков, имея в виду причину отъезда посланника из России, а именно: несчастную влюбленность в императрицу, которая со временем стала ей докучать.
— Не вам меня судить, — оборвал его посланник. — Так можете ли вы объяснить, за каким чертом вы отказались от привилегий путешествия под своим настоящим именем, и назвались актером? Поскольку мы с вами из одного ведомства, полагаю, вы можете быть откровенны.
Что ж… Извольте. В начале этого года к нам попало письмо от некоего нотариуса Батистена. Точкой отправления его значился Висбаден. В этом письме нотариус рассказывал, что некто Гертруда Риппельштаин передала ему на хранение бумаги, компрометирующие ее хозяина, виконта де Грийе, и бумаги эти, как писал достопочтенный мэтр Батистен, очень были бы интересны для России и еще ряда европейских держав. Уже много лет витали слухи о том, что де Грийе собрал какие-то колоссальные сведения, компрометирующие некоторые европейские семьи. Как вы понимаете, ценность такого архива огромна! Честный нотариус предложил нам купить этот архив за баснословную сумму, иначе он угрожал передать его англичанам. Кроме того, он сообщил, что сама Гертруда Риппельштаин и не подозревает, что на самом деле она выкрала у своего хозяина, потому что неграмотна. Де Грийе сказал шантажистке, что это всего-навсего его долговые расписки. Хорошо, нотариус приобрел привычку читать все документы, которые оставляли ему на хранение!
Посланник невольно улыбнулся.
— Да уж! Первое время я никак не мог привыкнуть к тому, что каждое мое высочайшее донесение государыне прочитывается как минимум канцелярией Марии-Терезии, ею лично, верховным канцлером и еще парой-тройкой генералов. У нас конечно, тоже читают… Но не до такой же степени! Но я отвлекся, продолжайте, мой друг. Дело в высшей степени интригующее.
Прошу только помнить, что одной очень дорогой мне женщине, оно может стоить жизни, — и Салтыков многозначительно посмотрел на своего собеседника. — Так вот, чтобы не привлекать к себе внимания и выяснить обстоятельства дела, я проник в город вместе с бродячим театром, назвавшись Фредериком Зиммелем. Очень быстро я выяснил, что нотариус Батистен уже умер, а Гертруда Риппельштайн давным-давно бесследно исчезла. Тогда я начал искать, кто бы мог указать ее местонахождение. По счастливой случайности, один из актеров театра, Анри, как-то вечером сказал, что на меня положила глаз одна чудная крошка. И попробуйте угадать, кем она оказалась? Дочерью Гертруды Риппельштайн! Прелестная Лизхен была очень мила, она сообщила, что ее мать находится в Англии. Еще я узнал, что сама Лизхен служит у баронессы фон Штерн, и спросил, как давно. Она ответила, что с самого детства. Девичья фамилия ее госпожи — де Грийе. Тогда у меня снова появилась надежда. Я решил использовать слепо влюбленную в меня Лизхен Риппельштайн, чтобы подобраться поближе к баронессе фон Штерн, дочери виконта. Для этого я написал Лизхен письмо от имени ее матери, ведь Гертруда, как вы помните, была неграмотной, где наплел несусветную чушь о том, что на самом деле отцом ее является виконт де Грийе, что, кстати, учитывая ее репутацию, могло по случайному стечению обстоятельств, оказаться правдой. Чтобы узнать попутно, действительно ли архив имеет такую ценность, я написал, что, когда Лизхен будет требовать ее признания дочерью наравне с Мари Франсуазой, ей нужно сказать только: «теперь бумаги у меня». Конечно же, первое, о чем подумала Лизхен, это — деньги. Ведь если она станет богатой и знатной, ей удастся удержать столь страстно любимого Фридерика Зиммеля подле себя. Я всеми средствами поддерживал в ней эту уверенность, постоянно угрожая бросить ее ради женитьбы на какой-нибудь богатой и знатной даме. Однако, замечал я, Лизхен молода и красива, а значит, было бы много приятнее жениться на ней, чем на какой-нибудь карге. Бедняжка совсем сошла с ума. Я предложил ей действовать сообща, сказав, что если попаду в замок, то обязательно соблазню Мари фон Штерн, так, чтобы об этом узнал ее муж, и тогда у него будут все основания для развода. Это была полная чушь, но, тем не менее, Лизхен неожиданно быстро и цепко за нее ухватилась. Откуда мне было знать, что эта плутовка давным-давно крутит шашни с Рихардом фон Штерном? В общем, узнав от Лизхен, когда барон будет дома, я предстал перед ним под своим настоящим именем. Мне помогло, что фон Штерн многократно бывал в России и много обо мне слышал. Оказавшись в замке барона, я встретился с Мари фон Штерн. Надо сказать, что впечатление она на меня произвела удивительное. Редкая красота и грация, в сочетании с природным умом и тонкими чувствами… Я сам не заметил, как влюбился. Однако ревность Лизхен смешала мне все планы. Вместо того чтобы очаровывать баронессу, я был вынужден первую же ночь провести в спальне фройляйн Риппельштайн, чем сильно повредил своей репутации в глазах Мари. Далее, неудачи посыпались на меня одна за другой. В дело вмешался сам барон фон Штерн, со своей собственной интригой. Лизхен, которая была и его любовницей, сообщила барону, что тоже является дочерью де Грийе и может заставить его признать себя. Барон же отчаянно хотел наследника, которого Мари не смогла ему родить. На этом основании он мог развестись с женой, но тогда он был бы обязан вернуть де Грийе и приданое его дочери. На помощь пришел средневековый эдикт о том, что бесплодная дочь может быть заменена сестрой, без возращения приданого. Фон Штерн ухватился за это и сообщил Лизхен, что женится на ней, в случае, если де Грийе признает ее своей дочерью. Поэтому она так быстро и согласилась на мое предложение.
— Господи Боже! Французские интриги просто меркнут перед вашим рассказом, граф! В Петербурге эта история будет иметь огромный успех! Но как эта Риппельштайн планировала потом избавится от мужа, чтобы жить с вами? — посланник был чрезвычайно заинтригован.
— Не знаю. Но думаю, что она не остановилась бы ни перед чем.
— Убийство?
— Скорее всего, но старый барон не заслуживает жалости. В общем, когда Лизхен потребовала от виконта имя, и сказала что «бумаги теперь у нее», его реакция превзошла все ожидания. У жены его случился сердечный приступ, закончившийся печально, а сам он пережил сильнейший удар. Ситуация окончательно вышла из-под контроля, когда Лизхен в присутствии Мари, ее отца и барона стала обличать последнего в неверности и планах о разводе. Рихард, испугавшись, что потеряет жену, а виконт так и не признает Лизхен, в состоянии панического страха, сломал несчастной шею. Мой единственный шанс отыскать Гертруду Риппельштайн был потерян. В довершение всего в замке появился Клод Сен-Мартен, собственной персоной!
— Масонский магистр?
Да, оказавшийся, к тому же, другом юности баронессы фон Штерн. Кажется, у них был некий опыт романтических отношений, я бы сказал, в высшей степени романтических. Представьте себе клятвы в вечной любви, верности, слезы, терзание плоти, стремящейся к другому, но сдерживаемой колоссальным усилием воли. Конечно, Мари, ослепленная своим горем, тут же бросилась искать у Сен-Мартена утешения. В ее памяти он оставался тем самым идеальным мужчиной, который был готов ради нее на все и совершенно ничего не требовал взамен. Мари не знала о том, что Клод стал масоном, и, конечно же, не могла знать об истинной цели его визита. Я решил непременно защитить несчастную Мари фон Штерн от мужа, который поставил целью себе от нее избавиться, и от магистра, который явился за тем же что и я. Увы, Клод воспользовался излюбленным оружием масонов — медальоном.
— Гипноз?
— Он заставил Мари поехать с ним в дом ее родителей, и указать местонахождение тайного кабинета виконта. Я опоздал. Единственное, чем я смог себя утешить — это то, что Мари, наконец, поняла, что я люблю ее, и ответила мне взаимностью…
— Вы слишком молоды и горячи, граф. Не смогли удержаться, чтобы не выразить свои чувства. Что ж… Невинная жертва юной баронессы фон Штерн полностью лежит на вашей совести. А что архив?
— Бесследно исчез, вместе с магистром Сен-Мартеном. Но какое это теперь имеет значение? Умоляю вас! Я буду вашим вечным должником! Помогите мне спасти Мари фон Штерн!
— Я бы рад вам помочь, мой друг, но увы… Интересы государства стоят превыше личных, и даже превыше жизни отдельного человека. Мы не можем допустить, чтобы Мария-Терезия узнала, что вы в действительности искали во владениях прусского короля Фридриха. Старуха и так уверена, что вся ее свита кишит шпионами!
— Ну что ж… Тогда я сам, — Салтыков встал и направился к выходу.
Посланник печально посмотрел ему вслед.
— Вы поступаете как благородный человек, граф, — сказал он, наконец, — но совершаете огромную ошибку. Хоть я и пытался вас образумить, но с самого начала был уверен, что все мои уговоры не возымеют никакого эффекта. Вы поступаете так, как единственно возможно поступить для истинного дворянина.
Ответа не последовало.


Мари совсем осунулась и исхудала. Люмбек передал ее капитану английского судна, и более она его не видела. Узнав, что ее везут в Англию, Мари не удивилась и вообще никак не отреагировала. Душа ее умерла вместе с последним проблеском веры в любовь. Каждый вечер перед отходом ко сну баронесса молила Бога о смерти.
Капитан судна как-то принес ей книгу и сказал на ломаном немецком:
— Хороший книга, очень интересный роман. Я читать много раз и сильно восхищаться.
— Спасибо, — ответила ему Мари по-английски, — не утруждайте себя нашим чудовищным языком, я прекрасно говорю по-английски.
— Это хорошо, — вздохнул капитал с облегчением. — В этой книге рассказывается о человеке, который попал на необитаемый остров, но жил надеждой…
— Простите, капитан, но мне сейчас совсем не хочется читать никаких романов, — вздохнула Мари. Воспоминания о рыцарях из прочитанных ею книг казались баронессе мучительными. Она чувствовала себя обманутой. Ей было стыдно, как человеку, попавшемуся на глупый и жестокий розыгрыш.
Капитан улыбнулся.
— Это совсем другой роман, он совсем не похож на те, что издавались прежде, поверьте.
Вы не найдете там обычных любовных похождений, приключений и амурных историй. Эта книга о силе духа, о том, что человек, даже попав в самые невыносимые условия, может найти в себе силы и преодолеть обстоятельства. Можно быть покорным судьбе, а можно делать ее своими руками.
Мари посмотрела на это человека, пропитанного соленой водой и запахом моря.
— Только мужчина мог написать такую книгу, — печально сказала она. — Женщине никогда бы не пришло в голову ничего подобного. И только прочитавший ее мужчина может делать такие выводы. Женская судьба полностью зависит от воли мужчины, если, конечно, она не монахиня.
— Мне кажется, что вы слишком хороши для того, чтобы подарить себя Богу, — сказал капитан и, очевидно смутившись, удалился.
Баронесса фон Штерн пережила легкий шок. Конечно, она слышала о том, что англичане первейшие безбожники и зачастую относятся к религии презрительно, но фраза, сказанная капитаном, застала ее врасплох.
Мари опустила глаза и заметила, что ее руки стали похожи на сухие ветки. Кожа пожелтела, потрескалась, а под ногтями скопилась грязь.
Баронесса встала и подошла к тазику с водой. Осторожно вымыв руки, она начала втирать в них масло, оставленное матросом для небольшой лампадки в углу каюты.
Она не стала читать роман, чувствуя, что ее воображение пока не готово к новым впечатлениям.


Через два дня судно причалило в Лондонском порту глубокой ночью. Мари завязали глаза. Ее долго вели по каким-то доскам, затем по мостовой, мощенной булыжником, затем посадили в карету. В руках баронесса сжимала небольшой узелок, в котором лежала подаренная ей капитаном книга.
Сопровождавший ее человек всю дорогу не проронил ни слова. Баронесса вскоре уснула. Разбудили ее звуки человеческих голосов.
— Епископ уже ждет вас.
— Хорошо, надеюсь, что с ней не случится ничего плохого. Эта женщина оказалась заложницей обстоятельств и даже не знает, в чем, собственно, ее вина.
— Не волнуйся, здесь ей будет хорошо. По крайней мере, ее никто не найдет и не сможет причинить вреда. Отныне она будет под защитой англиканской церкви.
Мари вздрогнула.
Ее повели по песчаной дорожке, скорее всего среди цветов, потому что утренний воздух был напоен сладким, чуть горьковатым ароматом.
— Снимите повязку, — раздался откуда-то сверху приятный мужской голос, в котором послышалось сочувствие.
— Слушаюсь, ваше высокопреосвященство, — ответил охранник, и в ту же секунду Мари зажмурилась от ударившего ей в глаза света. Даже серое, хмурое, туманное утро показалось баронессе слишком ярким.
— Здравствуйте, дорогая баронесса, — обратился к ней высокий, хорошо сложенный мужчина в епископском облачении. — Прошу прощения, что пришлось подвергнуть вас таким испытаниям, но с этого момента вы под защитой англиканской церкви и английской короны. Я епископ Готторпскии, но вы можете звать меня просто Максимилиан.
— Не могу сказать, что я рада, — после путешествия в закрытой каюте и «глухом» экипаже, от обилия свежего воздуха, Мари стало дурно.
Заметив, что она резко побледнела, епископ сбежал со ступенек и едва успел подхватить на руки обессиленную женщину.
— Я хочу исповедаться… — прошептала она чуть слышно перед тем, как лишиться чувств.


Англичане обращались со своей пленницей не дурно, обеспечивая ей минимальный комфорт. Ее поселили в одном из монастырей, в маленькой келье, где стояла кровать, туалетный столик, кресло, прибор для умывания. Только решетка с внешней стороны окна и караул у дверей напоминали ей о том, что она пленница.
— Если в вашем отце есть хоть капля любви к вам, то он появится, как только узнает о том, какая участь постигла вас.
Епископу Готторпскому понравилось бывать у этой красивой, гордой женщины, которую не удалось сломить даже самым тяжким испытаниям, выпавшим на ее долю. В присутствии Мари фон Штерн святой отец ощущал то, что давным-давно счел безвозвратно утерянным — величие человеческого духа. Епископ даже строил некоторые планы на ее счет. Если де Грийе не объявится в ближайшие годы, о его дочери все забудут, и тогда ее можно будет отвезти в его лондонский дом. В конце концов, не имея в жизни иной опоры, она, может быть, и полюбит старого епископа? Кто знает.
— Это низко и отвратительно, использовать любовь родителя к своему ребенку, чтобы заманить его в ловушку, как вы поступили с Гертрудой Риппельштайн, — ответила Мари и отвернулась.
Ей по-прежнему хотелось только одного — умереть.
— Вы очень много пережили, для такой молодой женщины. Время и Бог залечат ваши раны, — примирительно сказал святой отец.
— Я разочаровалась в Боге, — сухо ответила Мари.
— Выбирайте выражения, баронесса. Такие речи вполне могут привести вас на эшафот, — епископ нахмурил брови.
— Я не боюсь смерти.
— Интересно, что может заставить молодую и красивую женщину настолько отчаяться в жизни? — Максимилиан попытался улыбнуться. В солнечный, погожий день, когда даже немой монастырский дворник замычал некое подобие песни, епископу стало особенно жаль свою пленницу, заложницу европейских интриг.
— Предательство, — спина Мари вытянулась в струну.
Мужчина? О… Как же я сразу не догадался, — Максимилиан грустно улыбнулся. — Милая моя баронесса. Никогда не дарите своего сердца тому мужчине, которого любите вы. Ибо женская любовь не знает границ, пределов, невозможных жертв, мужская же любовь, напротив, скоротечна, хоть может пленять своею страстностью и чувственностью.
— Но он любил! — вырвалось у Мари помимо ее воли. Она ведь знала, она чувствовала, не могла ошибиться!
— Да, вполне возможно. Он любил. Но в том и разница, что вы все еще любите, и, может быть, так никогда и не сможете его забыть, а он уже забыл. То, что мужская любовь коротка, вовсе не означает, что она не настоящая. Наслаждайтесь ею, но не позволяйте себе увлечься слишком серьезно. Рано или поздно он разобьет вам сердце и не потому, что жесток — Бог создал его таким, и не в ваших силах противиться воле Создателя.
Мари больше не могла сдерживать слез.
Епископ Готторпский вышел. Он переживал странное состояние, как будто судьба дает ему последний шанс. Ведь он говорил сейчас и о себе. Себе самому он тоже никогда не позволял увлечься, берег свое сердце ради служения Богу. Может быть сейчас, во искупление своих грехов, он должен позаботиться об этой женщине?
Оставшись в одиночестве, Мари попыталась молиться, но вместо этого душу ее смущали сладостные воспоминания о той ночи, что они провели в старом, заброшенном доме. Только по-настоящему влюбленный мужчина мог играть на ее теле как виртуозный музыкант на своем любимом инструменте, так, чтобы тот рождал музыку, подобной которой нет, и не может быть на земле.
Она вспомнила, как его пальцы пробежали по ее шее, как небрежно потянул он шнуровку платья, как зарылся лицом в ее волосы и жадно вдыхал ее запах. Помимо своей воли Мари оказалась вся охвачена любовным пылом, остудить который не могли ни молитвы, ни горькие воспоминания.
Совершенно измучившись, она упала на колени и вознесла горячую молитву о том, чтобы Бог освободил ее от всяких чувств. На следующий же день она решила просить, умолять епископа о том, чтобы тот разрешил ей стать монахиней в этом монастыре.
Епископ Готторпский выслушал просьбу своей узницы без малейшего удивления. За тридцать лет он повидал немало женщин, которые хотели залечить свои сердечные раны, обратившись к Богу. Надо сказать, из них никогда не получалось хороших монахинь, но в случае с Мари, в дело примешивался и еще один аспект — политический. Ведь если баронесса фон Штерн примет обет, то никто и никогда не сможет поднять вопроса о ее похищении. Кроме того, она точно останется рядом со старым епископом, чему тот был искренне рад.
— Ну что ж… Если решение твое окончательно и бесповоротно…
— Я не знаю, что сможет вернуть меня в мир! Желание мое искренно. Или я стану монахиней, или умру! — отчаянье переполняло сердце Мари.
Она надеялась, что Господь залечит ее сердечные раны и успокоит жар молодого тела, которое, несмотря ни на что, требовало любви. Дьявольское наваждение рук, губ, порывистого дыхания преследовало ее ночами. Но баронесса фон Штерн решила, что больше никогда в жизни не будет принадлежать ни одному мужчине. Чтобы избавить свое тело от дьявольского искушения, Мари решила посвятить себя Богу. Она искренне верила, что Господь поможет ей и простит те невольные прегрешения, что она совершила, находясь в плену страсти и западне чужих интриг.
— Господь заслуживает лучшего сравнения, — сухо заметил епископ.
— Простите, я так подавлена, — Мари действительно так побледнела и исхудала, что более походила на тень самой себя. — Вся моя жизнь рухнула всего за несколько недель.
Святой отец кивнул головой, и подумал, что по странному велению рока, судьба жестоко обошлась с этой красивой и молодой женщиной, которая, единственная из всех, кого доселе видел епископ, совершенно таких ударов не заслужила.
На следующий день епископ сам провел церемонию посвящения Мари в послушницы. Она была несколько расстроена тем обстоятельством, что послушник еще имеет возможность оставить монастырь и вернуться к мирской жизни, но ей объяснили, что это дополнительное испытание воли, твердости решения.


Осень выдалась удивительно погожей и теплой. Мари потихоньку привыкала к монастырской жизни, хотя сестры говорили между собой, что долго она не протянет. Послушница таяла как восковая свеча, и, взяв на себя обет строго поститься, соблюдала его столь истово, что епископу уже не раз жаловались, что новая сестра хочет уморить себя голодом.
Про историю с архивом уже как-то начали забывать, гораздо большее же распространение получила печальная история, которую дамы пересказывали друг другу в салонах. О том, как один русский граф прибыл в Пруссию с тайным заданием, влюбился в замужнюю даму, и в решающий момент, когда нужно было спасти ее от позора, не смог раскрыть свое инкогнито. Кто-то не верил, старухи осуждали, а девицы плакали. Отголоски этой истории докатились и до ушей епископа. Оказывается, граф Салтыков прибыл в Висбаден через неделю, имея на руках все документы, подтверждающие его происхождение и полномочия, обратился к городским властям с требованием выдать ему Мари фон Штерн как двойную шпионку, для того, чтобы ее могли судить в России. Он приводил самые абсурдные доводы, грозился убить префекта; чтобы усмирить Александра, понадобилась вся стража префектуры. Салтыков успокоился только тогда, когда убедился, что Мари нет ни в тюрьме, ни на рыночной площади, ни в замке фон Штерна. Граф поклялся разыскать свою возлюбленную, даже если это будет стоить ему жизни.
— Умно, но безрассудно, — заметил святой отец леди Сазерлэнд, которая и привезла ему этот рассказ.
— О! Этот юноша совершил еще большие безумства! Так, например, он добился ареста барона фон Штерна, на основании того, что тот пытался добиться незаконного развода с ней при помощи Лизхен Риппельштайн, а также хотел убить жену.
— Убить? — епископ посмотрел на леди Сазерленд с огромным изумлением.
Да, на процессе он утверждал, что кучер барона, Ганс, рассказал ему, что фон Штерн специально ждал того момента, когда Салтыков уедет вслед за его женой, а затем, выждав немного, взял с собой префекта Висбадена и потребовал, чтобы тот помог ему уличить прелюбодеяние. Префект не мог отказаться. Когда они уже подъехали совсем близко к имению де Грийе, барон, через открытое окно спальни, увидел, как граф обнимает Мари, и в ту же минуту у него созрел план. Ведь если он застрелит жену сейчас, то станет ее наследником, и никто не посмеет осудить его, потому что он защищал свою честь. Барон выхватил у стражника мушкет и выстрелил, но промахнулся. Граф представил пулю из этого мушкета. Это выглядело как аффект ревнивца, поэтому префект не придал этому инциденту никакого значения.
— И что же постановил суд, леди Сазерленд?
— Суд вынес барону фон Штерну оправдательный приговор, но с условием, что если его жена Мари будет найдена, то он обязуется выплатить ей все доходы с ее виноградников за все годы их супружества.
— Да… Барон может вылететь в трубу, если Мари фон Штерн найдется, — заметил епископ.
Леди Сазерленд рассмеялась.
— Бросьте, Максимилиан, только глухой нынче не знает, что Мари фон Штерн живет в вашем монастыре.
Епископ удивленно приподнял брови. Леди Сазерленд откинулась назад в кресле.
— Ну, разве вы не знаете, как это бывает? Леди МакКарсон заказывает у ваших монашек кружева, монахиня раз в неделю приносит ей образцы, ну и конечно, новости о монастырской жизни. За ужином леди МакКарсон сказала об этом мужу, тот в свою очередь на следующий день поделился со всеми джентльменами из клуба, а те, придя домой, также рассказали своим женам, а до того как прийти домой — любовницам. В результате через два дня вся Англия знала, что Мари фон Штерн, «пленница архивов», как ее называют, находится у вас.
— И ваш муж, министр иностранных дел, так же поделился с вами?
— Нет, я узнала у кузины Бетти, а та у своего брата.
«Бетти», герцогиня Кентерберийская, подруга леди Сазерленд и самая любопытная женщина во всей Англии. Говорят, будто бы эта дама, рискуя жизнью, как-то пробралась по карнизу четвертого этажа, только для того, что узнать, спит ли епископ Нотингхилла со своим племянником, или же это только досужие сплетни.
— Ну что ж, раз король в курсе, значит, де Грийе тоже знает, что его дочь у нас. Люмбек напал на его след где-то во Франции, но так и не сумел настичь, — Максимилиан нервно постучал пальцами по столу.
— Люмбек? Кто это? — о! Леди Сазерленд сейчас охотно рассталась бы с одной из своих бриллиантовых диадем, только бы узнать какую-нибудь новость об «этом деликатном деле» первой.
— Родной отец той самой Лизхен Риппельштайн, с которой и началась вся эта история… — епископ хотел рассказать про путаницу, которая вышла с письмом несчастной Гертруды Риппельштайн, но не успел.
— Ваше святейшество! — в комнату вошел секретарь. — К вам виконт де Грийе, и посланник Ее императорского Высочества Екатерины III.
— О, Боже! — леди Сазерленд пересела на диван. — Даже не пытайтесь меня прогнать, Максимилиан! — предупредила она просьбу епископа. — Как можно уйти, когда на твоих глазах вот-вот произойдет развязка драмы, потрясшей всех женщин Европы?!
Епископ вздохнул. Леди Сазерленд следовало бы самой возглавить министерство иностранных дел, вместо своего меланхоличного мужа.
— Просите немедленно, — сказал он секретарю.
Перед епископом Готторпским возник небольшого роста сморщенный старичок, лицо которого выражало страдание. Его сопровождал высокий, красивый молодой человек с пронзительно-зелеными глазами и заметной проседью в густых черных волосах, промеж его бровей пролегла глубокая морщина.
— Чем обязан, господа? — хмуро приветствовал их Максимилиан.
— Нам известно, что Мари фон Штерн, дочь господина де Грийе, содержится в вашем монастыре как узница. Мы требуем ее выдачи, — отчеканил молодой человек.
— С кем имею честь? — холодно поинтересовался епископ, хоть уже и догадался, кто перед ним.
— Посланник Ее императорского Высочества Екатерины II, граф Александр Салтыков.
— А-а… Ну что же, юноша, я вынужден вас разочаровать, — епископ почувствовал, что у него вспотели ладони. С чего он так волнуется? — Мари фон Штерн действительно живет в нашем монастыре, но по доброй воле, как послушница. Она решила посвятить себя Богу. Испытания, выпавшие на ее долю, оказались слишком тяжелы, — епископ многозначительно посмотрел в глаза Александру.
— Но… — Салтыков выглядел растерянным. — Мы хотели бы услышать это от нее самой, — граф сел в кресло, демонстрируя, что не намерен уходить без Мари.
Вы мне не верите? — епископ презрительно смерил с ног до головы этого русского юнца, который посмел явиться к нему в обитель как в свою казарму и вести себя как хозяин.
— Послушайте, — в разговор вмешался де Грийе. — Я думаю, вас, как и всех остальных, интересует мой архив. Он находится у главы масонского ордена; что смог вспомнить, я рассказал русскому канцлеру. Поверьте, в этих бумагах нет ничего интересного. Половина из перечисленных там преступников, уже умерли. Все эти «тайны порока» не так уж ужасны, как вы себе представляете. Рассказав о своем архиве и некоторых случаях, которые не были мною записаны, взамен я просил защиты для себя и своей дочери. Но когда получил все необходимые высочайшие повеления и всемилостивейшее прощение, в Петербург прибыл граф Салтыков, который поведал мне, что уже поздно — Мари пропала. Мы всеми силами пытались ее разыскать, и вот — нашли.
— Но как же те бумаги, что Гертруда Риппельштайн хранила у нотариуса Батистена, и по поводу которых он писал свои донесения?
— Мы предполагаем, что перед тем как явиться в замок фон Штерна, Сен-Мартен под видом монаха-капуцина проник в дом Батистена и отравил несчастного, после забрал бумаги, — сказал Салтыков.
— Это хорошая версия, но ее недостаточно, — ответил он де Грийе.
— Позвольте мне хотя бы увидеть дочь! — воскликнул несчастный виконт. — Я уже стар, мне осталось совсем недолго…
Епископ Готторпский задумался. В конце концов, раз уж они пришли и им точно известно, что Мари фон Штерн находится здесь, какой смысл это отрицать?
— Хорошо. Я прикажу позвать ее, — Максимилиан позвонил в колокольчик.
— Слушаю, ваше святейшество!
— Пригласите в мой кабинет послушницу Франсуазу.
Секретарь кивнул и беззвучно удалился.
— Она пожелала назваться своим вторым именем, — пояснил епископ присутствующим.
Салтыков, однако, уже его не слушал. Все его внимание было приковано к звукам, доносившимся из темного коридора. Вот-вот там раздадутся легкие шаги… Вот-вот они снова встретятся, он сожмет ее руку и будет умолять о прощении до тех пор, пока она не поймет и не простит его! Ухо его уловило чуть слышный шорох. Мари идет к нему. Не в силах сдерживать себя, Салтыков вскочил и бросился к двери.
— Сядьте! — резко и неожиданно громко одернул его епископ.
Леди Сазерленд следила за происходящим, затаив дыхание. Никогда она еще не видела Максимилиана таким. Похоже, эта Мари фон Штерн имеет для него куда большее значение, чем просто новая сестра для его обители! Леди Сазерленд ощутила даже легкий укол ревности. Много лет она пыталась увлечь Максимилиана. Нет, не для того, чтоб сделать его любовником, просто, когда тебя любит епископ, то кажется, что и Бог тоже.
Салтыков не сел обратно в кресло, но остановился возле самого порога.
Она вошла, потупив глаза. Графа словно не заметила. Леди Сазерленд отметила, что бледность и неподвижность ее лица скорее есть следствие величайшего внутреннего напряжения, чем подлинного смирения и безразличия.
— Мари! — виконт вскочил со своего кресла и порывисто прижал ее к себе. Она не реагировала. Салтыков беспомощно протянул к ней руки и заметался, словно вдоль невидимой преграды. — Мари, ты не узнаешь меня? Это же я — твой отец!
— Мари! — Салтыков упал перед несчастной на колени, и, обхватив ее ноги, просил, умолял простить его.
— Оставьте ее! — епископ вышел из-за своего стола и протянул послушнице Франсуазе руку. Усадив ее в кресло, он внимательно вгляделся в ее лицо, и от него тоже не ускользнула странность взгляда. Стеклянные, неподвижные глаза словно скрывали целый вулкан, бурю эмоций, которая, в случае выхода, могла бы погубить несчастную, лишить ее рассудка.
— Мне кажется, ей лучше вернуться к своим обычным делам, — заметил он присутствующим.
— Дайте мне поговорить с ней! — Салтыков бросился к епископу.
Тот обернулся, и леди Сазерленд, следившая за происходящим затаив дыхание, почувствовала, что будь оба этих мужчины сейчас вооружены, то сошлись бы в смертельном поединке. К счастью, Максимилиан никогда не носил при себе оружия, а всех посетителей просили оставлять шпаги, ножи и пистолеты у входа в святую обитель.
— Максимилиан! — жена министра внутренних дел больше не могла оставаться в стороне. — Ради всего святого! Оставь их наедине!
— Но я в ответе за ее душу и ее разум, — был непреклонный ответ.
Максимилиан, ты же не только священник, ты — джентльмен! Ты не имеешь права обречь эту несчастную на монашеское существование, если она не готова. Это испытание ее решения, твердости ее духа! Если сейчас она не найдет в себе сил отказаться от мирского счастья, то кто даст гарантии, что она не станет тосковать о нем позже! Максимилиан! Боже, так часто мужчины решают за женщин их судьбу, поэтому многие из нас несчастны. Так часто вы думаете о политике, вместо того, чтобы подумать о чувствах, о счастье! Дай ей шанс!
Леди Сазерленд столь надрывно говорила в этот момент, что святой отец вспомнил, какую неприятную роль ему пришлось сыграть в ее замужестве. Воля короля была такова, что Елизавета Ланкастер, одна из самых блестящих невест Англии, представительница древнейшего рода и очень богатая наследница, стала женой неприметного лорда Сазерленда и тем самым навсегда выбыла из очереди на наследование престола. Если бы король умер неожиданно, не успев родить наследника, то герцогиня Ланкастерская была бы третьей в очереди на престол. Даже если бы наследник родился, то по малолетству не мог бы управлять страной. В таких случаях Парламент назначает регента. Елизавета, знатная и умная женщина, имевшая значительные связи в среде банкиров и промышленников, вполне могла бы претендовать на регентство. Однако замужество избавило бы кое-кого из влиятельных аристократов от опасной конкурентки. Максимилиану, другу семьи и талантливому проповеднику, поручили устроить брак Елизаветы с лордом Сазерлендом, который был красив, приятен в общении, одним словом — настоящий денди. Девушка увлеклась, но если бы не вмешательство Максимилиана, ее отношения с лордом не продлились бы долго, но священник был настойчив, ведь наградой за успех служил сан епископа. Максимилиан уговорил герцогиню Ланкастер, и всю оставшуюся жизнь испытывал перед ней мучительный стыд. Она поняла и простила Максимилиана, и даже научилась извлекать из его совестливости выгоду. Как сейчас.
Епископ Готторпский метнул в сторону Салтыкова ненавидящий взгляд, сложил руки за спиной и вышел, все остальные последовали за ним. В кабинете святого отца остались только Мари в белых послушнических одеяниях и Александр Салтыков.
Она отвернулась и вцепилась руками в ручку кресла. Граф заговорил первым. Он так много думал о том, что скажет Мари, когда они встретятся, но сейчас… Слова замирали у него в горле, все подготовленные фразы казались искусственными и неискренними… Александр сделал несколько порывистых движений, будто зверь, посаженный в тесную клетку. Мари в этих белых одеждах! Не то невеста, не то признак, напоминающий убийце о его преступлении!
— Мари, я приехал забрать тебя! Я увезу тебя в Россию! Я хочу, чтобы ты стала моей женой… Мари, я так искал тебя, я был готов горы свернуть, — Александр встал перед ней на колени и осыпал поцелуями холодные ладони своей возлюбленной.
— Не трогайте меня! — закричала она вдруг так жалобно, словно он причинял ей острейшую боль.
— Я знаю, что мне, возможно, не хватит всей жизни, чтобы загладить перед вами свою вину. Но в тот момент я должен был думать о том, как мне скорее освободиться, чтобы вызволить вас. Я не мог открыться, ведь кроме долга перед вами у меня был еще и долг перед родиной, которой я принес присягу! Поймите же! Ваша жизнь и воля принадлежат только вам, а моя еще и императрице!
— Перестаньте! Лжец! Лжец! — из глаз Мари брызнули слезы. — Хотя бы взгляд, один твой взгляд на меня у подножья этого помоста! — обвинение сорвалось с ее губ помимо воли. — будьте же верным до конца своему долгу! Своей императрице! Своей Родине!
— Мари, вы не в себе, это пройдет. Я увезу вас. У меня внизу карета… — Салтыков сделал попытку взять ее на руки, но она стала кричать и отбиваться.
— Помогите! Максимилиан!
На ее крик вбежал епископ, виконт, слуги.
— Прекратите! Вы немедленно покинете пределы этой обители!
— Я уйду только вместе с ней, даже если для этого мне понадобится вас убить! — заревел Салтыков.
— Хорошо, — епископ внезапно смягчился. — Обещаю, что вы беспрепятственно уйдете отсюда, вместе с этой женщиной, если только она сама сейчас скажет, что хочет этого. Иначе, это будет похищение.
— Но она не может! Она не здорова! — Александр прижал Мари так, словно хотел удержать покидающую его душу.
— Позвольте ей самой решить и, ради Бога, дайте ей сесть.
Александр осторожно опустил Мари фон Штерн в кресло. Смертельная бледность на ее лице сменилась лихорадочным румянцем.
— Итак, Мари, за вами выбор, — епископ отвернулся. — Если вы все еще любите этого человека, то я не могу, и не имею права более удерживать вас, если же нет — тогда сердце ваше чисто и открыто для Бога.
Мари фон Штерн взглянула в этот момент на Максимилиана, и увидела у него в глазах то отчаянье, какое бывает у приговоренного, который все еще надеется на помилование. «Никогда не дарите сердца тому, кого любите вы…», вспомнила она его слова. Нет, она более не сделает этой ошибки. Она останется с Максимилианом, который любит ее! Он, вне всякого сомнения, любит ее, но будучи связан своим саном и обетом безбрачия, никогда в этом не признается. И хорошо! Жизнь, лишенная потрясений и чувств, предсказуемая, простая! Жизнь под защитой монастырских стен!
— Я… Я… хочу… — в кабинете повисла мертвая тишина. — Я хочу остаться, — вымолвила Мари и лишилась чувств.
Леди Сазерленд почувствовала, как по ее левой щеке скатилась слеза. Ну почему? Почему эта женщина так и не сумела понять, что достойна счастья? Почему в самый последний миг испытаний не нашла в себе сил бороться?
Всю обратную дорогу Елизавета Ланкастер графиня Сазерленд провела в тяжелых раздумьях. То, что вначале казалось захватывающей любовной историей, предстало перед ее глазами, как настоящая человеческая трагедия, в которой никто не виноват, и виноват каждый. Елизавета вспомнила о тех далеких днях, когда ее выдали замуж за Реджи, так в семейном кругу называли лорда Сазерленда. Реджи был мил, красив, обаятелен, но пуст как картонная коробка. Он мог блистать в салонах или в опере, но в повседневной жизни оказался невероятно скучным и серым человеком. Реджи относился к числу тех людей, которые снимают с себя характер вместе с платьем. В парадном камзоле Реджи превращался в этакого светского льва, сыплющего шутками и пикантными анекдотами, переодеваясь в военную форму, лорд Сазерленд становился немногословным патриотом, верным Англии и королеве, а дома, надевая бархатный халат или пижаму, Реджи сливался с мебелью. Он замолкал, обсуждать мог только вечерний наряд, и давать указания дворецкому насчет обеда. Лорд Сазерленд не интересовался ни политикой, ни экономикой, хоть и служил министром иностранных дел. Можно сказать, что департаментом руководил секретарь Реджи — Эндрю.
— Я понимаю ее, — покачала головой Елизавета. — Ни одна женщина не может противиться мужской воле, если не хочет стать отщепенкой.
Леди Сазерленд подумала о том, что сами женщины не принимают и сторонятся тех, кто поступает иначе, кто пытается бороться за свою свободу и право на счастье. К примеру, многие женщины их круга имеют любовников, но если это предается огласке, то «подозрительной и аморальной особе» немедленно отказывают в приеме. Немыслимое ханжество! Все знают, что так происходит, сами поступают подобным образом, но делают вид, будто бы ничего этого нет в их жизни! В то же самое время, мужчина не обязан ограничивать себя в связях с женщинами. Самое худшее, что с ним может случиться — дуэль. Но это только в том случае, если муж пожелает придать неверность супруги огласке и тем самым лишить ее дороги в высший свет. Этого же, как правило, не хотел никто. Ведь женщины, хоть формально и не обладали никакой властью, все же во многом определяли политику страны, а главное — мнение света по различным вопросам. Именно в шикарных салонах «Бетти», Елизаветы и еще нескольких аристократок, за чашкой чая или партией бриджа зачастую решались вопросы войны и мира, торговли и промышленности, распределялись государственные должности и привилегии. Однако если вдруг Реджи захочет развестись с Елизаветой, или же уличит ее в неверности— она станет изгоем. Если Реджи захочет завести себе любовницу, которую будет содержать на приданое жены — леди Сазерленд ничего не сможет сказать, а тем более сделать. Как и Мари, баронесса фон Штерн, которой остается только одно — смириться со своей судьбой и попытаться достойно сносить выпавшие ей испытания…
— Нет! Это невыносимо! — Елизавета в сердцах стукнула кулаком по бархатной подушке на сиденье кареты.
Как леди Сазерленд ни пыталась убедить себя в «нормальности» мироустройства, у нее не получалось. Неужели нет никакого средства вызволить баронессу фон Штерн из сетей европейской тайной дипломатии и позволить ей жить нормальной, полной жизнью?! Быть может, она забудет обо всем этом кошмаре и со временем снова сможет обрести счастье.
— Надо будет поговорить с Реджи, — в глазах Елизаветы зажглись злые огоньки. На этот раз она не уступит.
Она добьется, чтобы Мари фон Штерн отпустили на свободу. И Бетти в этом поможет. Елизавета улыбнулась, представив себе лицо сердобольной старой Бетти, когда она услышит трагическую историю несчастной девушки. Леди Сазерленд была готова поспорить, на что угодно, Бетти будет утирать слезы платочком, и организует целую кампанию по освобождению баронессы фон Штерн.


— Как она? — епископ не спал уже вторую ночь.
— Горячка не проходит, она бредит, говорит что-то о смерти, о судьбе, о своем муже, но смысла не разобрать, — ответил лекарь, не покидавший пределы монастыря с того момента, как его вызвали к Мари.
— Странно, — епископ подумал об одержимости, но тут же отогнал эту мысль. Честно признаться, он не особенно верил во всякую чертовщину, хоть и был священником самого высокого ранга.
— Нервное истощение, — констатировал доктор Морриц, специалист по нервным болезням, приглашенный епископом час назад.
— Это я и сам вижу! — вскипел священник.
— Можно подумать, что эта женщина имеет для вас какое-то особенное значение! — всплеснул руками врач. — Только сон и хороший уход могут ей помочь. Снотворное я оставляю здесь на столике. По три капли на стакан воды трижды в день. Этого хватит, чтобы она сутками спала как младенец. Через три недели все пройдет. Только скажите сестрам, чтобы ни в коем случае не увеличивали дозу. Это крепчайший настой опиума. Если хоть немного переборщить, может выйти непоправимый вред. Вы меня поняли?
Епископ кивнул, словно школьник, стоящий у доски.
— Я провожу вас, — очнулся он, наконец, и повел доктора Моррица к выходу.
Оставшись одна, Мари отрыла глаза. Какое чудовищное чувство безысходности! Когда ее спросили, любит ли она Александра — единственным истинным ответом было «да»! Но как она могла последовать за ним, когда в ее сердце более не было той слепой веры в него? Когда в ней поселился страх, что в любой момент он может исчезнуть, испариться, предать? И в то же время она не имеет права остаться в этой обители, ибо Господь читает в ее сердце и знает, что не искренней любовью к Нему дышит каждая клеточка тела Мари, но безумной страстью к мужчине! Какое-то странное чувство… Как будто это уже было… Как будто она уже ошибалась! Конечно, тот сон, что так испугал ее… Белладонна…
Мари с трудом поднялась с постели и чудовищным усилием преодолела несколько шагов до столика, где стояла зеленая склянка. Дрожащей рукой вылив все ее содержимое в стакан, Мари закрыла глаза и в два глотка проглотила мутную коричневую жидкость до капли. Последнее, что она увидела в своей жизни — это как стакан, выпавший из ее руки, ударился о каменные плиты и разлетелся на мельчайшие кусочки стекла. Мари Франсуаза де Грийе дер Вильгельмсхафен, баронесса фон Штерн, погрузилась в черноту.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Предательство страсти - Бакст Настасья

Разделы:
1234

Ваши комментарии
к роману Предательство страсти - Бакст Настасья



Реалиститчно описана семейная жизнь Мари и совсем нереалистично ее прибытие в зимнюю Сибирь к русскому любовнику.Полный бред.
Предательство страсти - Бакст НастасьяВ.З.,64г.
20.12.2012, 13.53








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100