Читать онлайн У каждого свой рай, автора - Арноти Кристин, Раздел - Глава 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - У каждого свой рай - Арноти Кристин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.88 (Голосов: 16)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

У каждого свой рай - Арноти Кристин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
У каждого свой рай - Арноти Кристин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Арноти Кристин

У каждого свой рай

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8

Я ДОЛГО не колебалась и приняла приглашение в Санто-Доминго. Мне бы хотелось рассказать обо всем этом маме, она была бы в восторге оттого, что наконец в моей жизни появился «богатый человек», даже если он «психически» не совсем нормальный. Повод для поездки, отец ученика, исчез бы, словно в тумане. «У Лоранс так много знакомых в Нью-Йорке», – скажет мама. Кому? Кому бы она говорила обо мне… Особенно нечем хвастаться, имея в моем лице единственного потомка. Мне нравилось это слово семейной беспристрастностью. Что бы ни случилось с моими родителями, я буду по праву их ребенком от «первого брака». Парижский призрак, по выражению мамы, уступил место реальному действующему лицу, Грегори. Я бы что-нибудь сочинила. Всегда, когда была приперта к стене, я импровизировала. Во времена моего ужасного детства с редкой наивностью папа и мама меня считали вруньей. Для них воображение было преступлением.
Как раз перед отъездом в сопровождении Грегори, которым так часто восхищались продавщицы, я купила бикини. Чем меньше, тем дороже. Доллары, истраченные на эти гениальные лоскутки, даже десятидолларовые купюры покрыли бы большую поверхность моего тела, чем приобретенная ткань.
Лимузин с шофером леденящей вежливости провез нас через роскошные джунгли и доставил в частный аэропорт. У Нью-Йорка, когда на него смотришь из автомобиля с кондиционером, совсем другой вид. Я мурлыкала, я понимала счастливых кошек, которые позволяют себя любить, не делая ни малейшего усилия, чтобы ответить взаимностью.
Грегори окружил меня вниманием. Иногда он был серьезным, иногда веселым. Увязнув в психоанализе, я ему придумывала историю его жизни, он меня слушал с наслаждением. Моя привычка говорить с людьми и их слушать, курсы психологии и бесконечные обзоры избитых, но нетленных теорий Фрейда помогли мне осуществить это любопытное мероприятие: попытаться привести в равновесие богатого старого холостяка, Грегори.
Как только я заводила разговор о том моменте, когда он меня остановил, Грегори ловко его обходил.
Черный лимузин остановился возле маленького реактивного самолета, у подножия небольшого трапа нас ждал стюард, чтобы нас поприветствовать. Рассеянно я протянула ему руку, мне хотелось выглядеть загадочной, у меня, по-видимому, был застывший взгляд парижского задохнувшегося голубя. Я чуть не разбила нос, споткнувшись о первую ступеньку. В миллионеров не играют каждую неделю. Бедные люди смотрят прямо перед собой, чтобы убедиться, куда они ставят ноги. У богатых – другие рефлексы, они знают, что кто-нибудь их подхватит. Я важно вошла в кабину пилота. Шесть вертящихся кресел придавали ей вид конференц-зала. Грегори представил мне второго пилота, который предложил нам напитки. Я оказалась пристегнутой ремнем к креслу с чашкой горячего кофе в руке. Сколько томных красавиц с хриплым голосом и отяжелевшим от страсти взглядом, более манерных, чем я, выглядели бы намного лучше на моем месте! Я смотрела на свои ноги в дорогих сандалиях, ногти, покрытые ярко-красным лаком наконец были ухожены, не ломались. Я дотронулась до руки Грегори.
– Ты не торгуешь живым товаром?
– Нет. Почему ты так подумала?
– Ты не собираешься меня продать, Грегори…
– Нет, я не собираюсь тебя продавать.
Он вынужден был поставить свою чашку, так он смеялся. Он смеялся. В смехе человека с серьезными глазами есть всегда что-то удручающее. Грегори смеялся, как другие плачут. У него была грустная радость. Затем, глотая слова, он начал меня расспрашивать. Он засыпал меня вопросами, чтобы узнать о моих нью-йоркских впечатлениях десятилетней давности. Я рассказала ему довольно складную историю. «Господи, как бы я хотела написать роман, – подумала я, – вместо того, чтобы быть говорящей кассетой для этого типа».
– Меня интересует все, что касается тебя, – сказал он.
Я опьянела от самолета. Это было большой радостью для меня. Я упивалась новыми впечатлениями от полета самолета и собственной фантазии.
Через четыре часа мы прибыли в частный аэропорт республики Доминго. Там нас встретил шофер в черных очках и с усами внушительных размеров. Он провез нас по автостраде, окаймленной пальмовыми деревьями, в столицу острова Санто-Доминго.
– Остановимся в гостинице, нам придется подождать немного, – сказал Грегори. – Несколько часов или несколько дней. Ты не будешь скучать, я тебе обещаю.
Пахло морем со всех сторон, это была свобода. Мне хотелось бы побегать по площади, либо походить, либо посидеть, но только не быть в помещении. Мне хотелось к морю. Меня раздражала перспектива оказаться снова наедине с жадно слушавшим, ловившим каждое слово Грегори.
– Я не хочу больше оставаться взаперти, Грегори. Мне хочется дышать, видеть людей. Познакомиться с этим городом.
– Мы прогуляемся вечером.
Чтобы меня успокоить, укротить мое нетерпение, в этот вечер в Санто-Доминго ему хотелось дать мне все. Хотел ли он проявить радушие или задобрить меня? Живой декор города меня ошеломил. С момента прибытия вокруг меня было море улыбок и веселья. Первое знакомство с гостеприимством и любезностью здешних жителей останется неизгладимым в моей памяти. Мы отправились из гостиницы на машине. Грегори общался с водителем по-испански. Я испытывала головокружение от ярко расцвеченной столицы после уединения вдвоем. Каждое мгновение вспыхивало фейерверком. Минуты превращались в краски… Город праздновал саму жизнь. Была суббота. Я понимала, как мне повезло, но интерес, который Грегори проявлял ко мне, меня удивлял. Я никогда не видела столько красоты, как здесь. Девушки, как орхидеи, прогуливались по улице. У них были глаза как бездна, губы как у младенца, подчеркнутые красной помадой. Некоторые из них были белые, как снег на вершине горы, другие – метисы, ошеломляли своем великолепием. Временами они превращались в ослепительный черный бриллиант.
Большой бульвар Малекон в своем неистовом волнении напоминал ярмарку. Этот проспект, протянувшийся вдоль моря, был местом встречи для доминиканцев. За скалами, ограничивающими прогулку, я угадывала море, черное и глубокое. Меня принимали как свою. Я не была ни белой, ни иностранкой, ни посторонней, меня останавливали, чтобы со мной поговорить. На улице располагались целыми семьями, расставляя маленькие столики для кемпинга и стулья. Автомобили, продвигавшиеся со скоростью 20 км в час, постепенно прилипали друг к другу и застывали. В каждой машине была своя музыка. Автоприемники ревели. В этой неистовой какофонии некоторые люди устраивались на крыше остановившихся автомобилей.
– Каждую субботу вечером люди встречаются здесь, – сказал Грегори. – Это праздник Я часто бывал здесь.
Я воскликнула:
– Тебе везет.
– Везет?
Я не допускала, чтобы этот привереда испортил мне настроение. Я влилась в эту плавно двигавшуюся толпу. Довольно высокий мужчина подхватил меня за талию и под звуки радио своей машины начал танцевать со мной, говоря мне что-то по-испански.
– Ты танцуешь меренгу, – прокричал мне Грегори.
Он даже не ревновал. Я становилась легкой, как перышко на ветру, перышко с ногами, перышко, опустившееся на плечо доминиканца. Я танцевала меренгу другой мужчина вел меня, поворачивал, опрокидывал, уводил, приближался ко мне. Его взгляд меня согревал.
Через некоторое время Грегори вытащил меня из объятий этого парня:
– Хватит. Ты достаточно натанцевалась.
Мы вернулись в гостиницу, в наш роскошный апартамент. Постепенно эта чудесная сказка начала вызывать у меня настоящий страх перед заточением.
На следующий день я слонялась по гостинице. Мной овладело непреодолимое желание уехать.
Я мечтала о том, чтобы помолчать и поплавать. Я предполагала, что Грегори нужно было подготовить своих родителей к моему присутствию. Эти тираны, должно быть, сокрушат моего странного щедрого спутника.
Чтобы получше провести время, я воспользовалась возможностями гостиницы. Как только испытывала малейшее желание перекусить, я набирала номер телефона, и обслуживание на этаже доставляло свежие фрукты, знакомя меня с разнообразием великолепных плодов этого рая, в котором меня изолировал Грегори. Номер выходил на террасу. Она возвышалась над берегом моря. В нашем распоряжении была также гостиная, где я, к своему удовольствию, обнаружила две американские телепрограммы.
Грегори, проявляя все больше внимания и достаточно нежности, старался задобрить меня. И он, возможно, страдал от этого вынужденного заточения в гостинице. Он вздрагивал от каждого звука, проникающего извне.
– Ты сказочная, – сказал он мне.
– Я?
Я подошла к довольно большому зеркалу, чтобы разглядеть себя. Я была тоненькая и слегка опустошенная удовольствиями, получаемыми благодаря наличию денег. Но «сказочная»? Иногда я представляла, что продолжаю свое существование с моим невротиком. Почему бы не выйти за него замуж, а затем развестись, получив солидные алименты?
– Тебе нравится быть богатым, Грегори?
– Это привычка, – ответил он скромно.
– Ты знаешь, что есть люди, которые умирают от голода?
Я говорила ему с набитым ртом о третьем мире.
– Конечно. Иди, иди ко мне, – сказал он.
Его поведение не оправдывало эту поспешность. Я умирала от скуки в его объятиях. Мне казалось, что он меня выбрал, как игрушку. Ему нужна была кукла.
Я растянулась на кровати, положив голову ему на грудь, и принялась рассказывать о своих размышлениях и выводах…
– Ты мне более полезна, чем любой психоаналитик!
Я была тщеславна, настоящий павлин. Эта фраза наполнила меня гордостью. Грегори сказал мне:
– Следовало бы позвонить твоему мужу и успокоить его…
– Он не беспокоится.
Я сделала вывод из этого замечания, что Грегори хочет меня отправить в Париж. Что у него нет ни малейшего желания жениться на мне.
– Мой муж не знает ни где я, ни с кем я. Ты хочешь убедиться в том, что я уеду в Европу? Не бойся. Я уеду. Но в свое время.
Он съежился. Он легко становился печальным, я его утешала.
– Грегори, ко мне в детстве тоже придирались. Но, став взрослыми, богатые, которых обижали, имеют больше свободного времени, чтобы снова и снова переживать свои обиды, чем бедные. Чтобы изводить себя целыми днями, надо иметь деньги.
Первую поездку на пляж я выпросила после сорокавосьмичасового заточения.
– А ты настойчивая, – сказал он с грустью – Ближе всего – пляж Бока-Шика, там очень много народу… Надо ехать дальше, по направлению к Романа.
Я умоляла его:
– Поедем в Романа. Выедем куда-нибудь. На воздух!
– Не сегодня. Мы прогуляемся в Бока-Шика.
Мне следовало довольствоваться тем, что я могла вырвать у него. Выехать из Санто-Доминго. Вдоль всего пути я видела море сквозь пальмовые рощи. Неистовое зеленое море катило волны, которые обрушивались на скалы. Мы приехали в умирающий от скуки старинный городок. Выцветший от солнца город. Мы остановились на общем пляже на берегу лагуны. Группа людей направилась к нам, они предлагали постеречь наши вещи.
– Я тебя подожду в машине, – сказал Грегори и отогнал их.
Автомобиль – сегодня без водителя, – настоящая крепость на колесах, обеспечивал его виски со льдом и классической музыкой. Грегори долго выбирал кассету с подходящей музыкой, я разделась и вышла из этого роскошного санитарно-транспортного средства в черных очках, купальнике, босиком. Громкая музыка, которая вырывалась из автомобиля, смешивалась с веселыми тихими звуками оркестра – трое детей, прекрасных, как цветы в тропиках, играли на самодельных инструментах.
На пляже было немноголюдно, несколько женщин и дети. Еще несколько стариков и торговец, который передвигался с трудом, предлагая кокосовые орехи.
Я вошла в море, увидела в нескольких сотнях метров от берега посреди лагуны островок деревьев. Мне хотелось поплавать, но вода доходила до талии. Я оказалась в естественном бассейне, в голубой лагуне, где глубина воды, беспрестанно обновлявшейся проходившими через коралловые рифы течениями, не достигала одного метра. С другой стороны лагуны бесновалось, подмывая коралловую преграду, море, глубокое и неукротимое.
Соленая прозрачная как кристалл вода обволакивала меня. То там, то сям мелькала тень вертлявой рыбешки, а на дне, покрытом мелким песком, словно сахарной пудрой, оставались следы моих ног. Я направилась к островку деревьев, откуда до меня доносились звуки. Заросли оживлялись свистом, негромкими криками, они были заселены невидимыми существами. Круг из деревьев, как огромное гнездо, кишел жизнью.
Между двумя группами тесно растущих деревьев можно было выйти в открытое море. Через несколько шагов я погрузилась в воду до шеи. Я чувствовала, что нахожусь вблизи сильных течений. Я представила, как исчезаю белым пятном, уносимым в открытое море. Развернулась и пошла обратно.
На берегу неожиданно начался праздник. Какая-то пара танцевала. Мужчина держал дородную женщину за талию. Без колебания я узнала эту музыку. Они танцевали меренгу. Легкий звук – каждая нота словно упакована в искрящуюся вату. Веселая музыка.
Она ласкает, дразнит, возбуждает, лелеет, она повторяется до бесконечности. Плавная музыка. Жемчужины катятся по гладкой поверхности. Ноты, отскакивая рикошетом, едва касаются барабана. Нет больше ни толстяков, ни толстух, когда танцуют меренгу. Танцоры находятся в состоянии невесомости. Словно собранный в носовой платок вальс, этот народный менуэт, этот танец кукол, танец марионеток, мне очень нравился. Три небольших оборота сюда, три небольших оборота туда… И мы кружимся… Я тебя сжимаю в объятиях, я удаляюсь от тебя. Я к тебе возвращаюсь, и мы вращаем бедрами в том же ритме.
Мне хотелось освободиться от Грегори. Встреча с его родителями меня пугала. Их стиль «citizen kane» сводил меня с ума. Одна я бы лучше развлекалась.
Дети были рядом со мной и смотрели на меня. Они плыли или шли рядом. Они меня спрашивали о чем-то по-испански. Я знала лишь обрывки слов: «линда» «corrazon». «Corrazon!» – я показала на сердце. Я им предлагала свое «Corrazon». Я была вовсе не белой иностранкой из Европы, глупой, растроганной. Я была из их мира. Я признавала с горечью, что необходимо много денег, чтобы иметь простые радости. Разве могла бы я приехать в Санто-Доминго и оказаться на этом пляже, не познакомившись с Грегори?
Ветерок дул с морей, омывающих Карибские острова, и подсушивал мою кожу. Под звуки меренги я возвращалась к Грегори, он ждал меня на пляже с махровым полотенцем, на котором была вышита монограмма отеля.
– Я не хочу тебя слишком торопить, но лучше вернуться в гостиницу. Там великолепный бассейн… Ты можешь купаться, сколько тебе захочется.
«Бассейн? На берегу уникального моря говорить мне о бассейне. Ах, эти богатые…»
– Мне хотелось бы кокоса, Грегори, пожалуйста. Послушно он пошел покупать кокосовые орехи.
И, вложив мне в каждую руку по ореху, сказал:
– Ты будешь пить в дороге.
У него была пачка соломинок в машине. Он вставил соломинки в мои орехи, вскрытые продавцом.
– Если ты хочешь кусочки льда в твои орехи…
– Я не хочу.
– Тогда одевайся.
– Выключи лучше кондиционер.
Он осторожно вел машину. Я выпила первый орех. За второй я даже не собиралась приниматься, так я насытилась первым. Мы прибыли в гостиницу к пяти часам, я прошла через холл босая, мое платье прилипло к моему слегка влажному купальнику, следом шел Грегори. Вернувшись в номер, я надолго погрузилась в ванну. Услышала, что стучат в дверь. Выйдя из ванной комнаты, обнаружила Грегори среди множества картонных коробок.
– Что это такое?
– Подарки для тебя.
Он явно переборщил. На левой руке я носила браслет из массивного золота. Он мне уже подарил часы и кольцо. Что же он хотел мне еще подарить? Грегори проявлял похвальное усердие, осыпая меня подарками.
– Я заказал шампанское…
Мы ждали официанта, как будто он нес аптечку для оказания первой помощи, уповая на то, что шампанское поможет нам прийти в себя. Бутылка открывалась в нашем присутствии. Мне чужд любой ритуал. Тем не менее я делала вид, что оценила этот церемониал раскупоривания бутылки с неподатливой пробкой. Наконец я могла посмотреть подарки.
– Все это для меня?
– Отправим обратно то, что тебе не понравится.
– Итак, богатый мужчина хочет превратить в женщину-вещь парижскую интелло.
– Что такое «интелло»? – спросил он.
– Животное, живущее в парижских джунглях. Оно кусается, если ему слишком долго потворствовать. Ему нравятся инсценировки самолюбования. И именно тут его слабое место.
– Ты только что сказала слово, которое трудно понять.
– Тем хуже… Ты мне поможешь распаковать подарки?
Мое полотенце развязалось, я оказалась голой с фужером шампанского в руке. Деликатная ситуация для бывшей революционерки.
– Ты красива, – сказал он. – Невозможно представить совершенство твоего тела, когда ты одета. – Он подошел и обнял меня.
Я попыталась его остановить.
– Тебе хочется заняться любовью?
– Да.
– Чтобы потом испытывать угрызения совести?
– Угрызения совести?
– Ты темнеешь от угрызений как трубочист.
– Ты за мной наблюдаешь?
– Это видно и так.
– Ты безжалостна.
– Возможно.
У меня не было больше проблем с весом. Поэтому я продолжала расхаживать голой. Он отправился под душ, чтобы смыть свои грехи и запах шампанского. Я вскрыла первую картонку. Я обнаружила сверкающее вечернее платье черного цвета, усеянное красными и серебристыми чешуйками. Грегори вернулся.
– Телефон.
– Что телефон?
– Скажи им, чтобы они нас не беспокоили.
Он отдал распоряжение телефонистке на коммутаторе, принес мне шампанского и начал меня ласкать.
Я проявляла выдержку и мечтала о том дне, когда я наконец потеряю голову. Если бы мое тело не было настолько расположено к физическому наслаждению, то для меня его ласки несомненно были бы крайне тягостны.
– Мне хочется тебя сделать счастливой, осыпать подарками, чтобы ты стала другой.
Я размышляла о спорных удовольствиях в жизни женщины-вещи. На безмолвном телефоне пульсировал красный сигнал, извещавший нас об ожидавшем сообщении. Я помешала ему снять трубку.
– Позже.
Мы продолжили вскрывать картонки.
– Возьми что хочешь. Без стеснения. То, что тебе действительно нравится…
– Не такая уж я стеснительная.
Я переодевалась в переливавшиеся сиреневыми, зелеными, красными цветами наряды, чтобы доставить удовольствие Грегори. Надела юбку, которая подошла бы скорее цыганке-миллионерше. Примерила черное платье, которое удерживалось только одной бретелькой.
– Подойди к туалетному столику.
Он не сводил глаз, наблюдая за мной. Примерил на мне янтарные бусы. Янтарь очень легкий, как меренга. Ювелир доставил Грегори целый чемоданчик янтаря от желтого до бледно-зеленого цвета. Иногда янтарь отливал голубым цветом. Среди выставленных на столе украшений я заметила кулон в форме сердечка. Грегори вынул из футляра золотую цепочку, прицепил к ней сердечко и закрепил колье на моей шее.
Он застегнул несколько браслетов на моем правом запястье. Мне хотелось броситься к нему на шею, я была счастлива, он меня задарил; я подняла голову и встретилась с его проницательным взглядом. Слишком трезвым, чтобы быть влюбленным. Он следил за мной. Я отстранилась. То, что он мне давал, было одновременно слишком много и слишком мало. За то, чего он хотел. Но чего же он хотел от меня?
– Ты разборчива, – сказал он. – Но это тебе очень идет. Расскажи мне что-нибудь интересное.
– Сначала послушай сообщение. Этот сигнал мне действует на нервы.
Он снял трубку, набрал номер. Прослушал сообщение и затем объявил мне с радостью, внезапно повеселев:
– Вертолет, который арендуют мои родители, когда не хотят утомляться от четырехчасовой езды в автомобиле, будет предоставлен в наше распоряжение завтра к вечеру. Они нас ждут. Наконец ты узнаешь моих близких. Мы проведем там несколько дней, потом вернемся сюда, и ты отправишься самолетом в Париж.
Он меня выпроваживал.
– Меня не отсылают как посылку, Грегори. Если мне захочется остаться в Санто-Доминго, я останусь.
– Согласен, – сказал он. – Согласен, это очевидно. Ты делаешь то, что тебе хочется. Я неудачно выразился. Но сначала надо уладить наши дела.
– Какие дела?
– Ах, – сказал он. – Ты увидишь…
– Грегори, ты что-то скрываешь.
– Я скрываю? – воскликнул он раздраженно. – Как ты смеешь сказать мне, что я скрываю?
Раздражаться из-за такого незначительного замечания? Я его не понимала, но испытывала к нему определенную нежность. Слегка неуравновешенные люди вызывали у меня материнский инстинкт. Я бы, наверно, взбодрила и слона в угнетенном состоянии.
– С такими богатыми родителями, как твои. Почему ты живешь как паршивый пес?
– Паршивый? – переспросил он, глядя на меня с явным намерением заставить меня оценить роскошь гостиницы. – Паршивый?
– Морально паршивый. Если бы тебе надо было зарабатывать на кусок хлеба…
– What?
– Кусок хлеба?
– Что такое кусок хлеба?
Я ему объяснила.
– Итак, если бы ты должен был его зарабатывать, у тебя не было бы времени терзаться.
Чтобы скрыть свое замешательство, он начал свистеть. Он искал сигареты. Он не хотел моих. Он курил только особой марки сигареты, более длинные, чем обычные. Снабженные специальным фильтром.
– Чтобы предохранить мой голос, – говорил он.
– Ты не певец.
– Я берегу свои голосовые связки.
Я заметила:
– Рак горла может случиться у каждого.
– Ты жестока…
– Небольшая встряска полезна. Тип с такими деньгами и такой несчастный… Я собираюсь осторожно поговорить об этом с твоими родителями.
– Не стоит их огорчать, если ты собираешься остаться там на несколько дней.
Он хотел, чтобы я оставила себе всю одежду, которую он заказал в гостинице. Мне нравилась его безумная щедрость.
– Янтарь я не смогу взять с собой… Мне хотелось бы подарить колье моей матери, если ты позволишь?
– Конечно, – сказал он. – Это все твое. Мне хочется, чтобы ты вернулась в Париж как королева.
Я запротестовала.
– Я не хочу возвращаться в Париж. Не сразу. Если вы меня не пригласите остаться у вас, то я устроюсь у кого-нибудь на берегу моря.
– Они тебя пригласят, если ты не будешь слишком привередничать.
– Слишком привередничать?
– Ты увидишь… Все уладится, если ты не будешь слишком обидчивой.
На следующий день, к вечеру, мы выехали из гостиницы на вертолетную площадку. Машина остановилась довольно близко от вертолета. Нас встретил пилот с каской на голове. Мы поднялись на борт только с ручной кладью. «Чемоданы доставят тебе наземным транспортом, если ты решишь остаться», – накануне предупредил меня Грегори. Мы пристегнули ремни. В вертолете на меня нахлынули совершенно новые ощущения. Мы чувствовали себя скованно в непосредственной близости от вселенной. Двигатель летающей коробки производил ужасный шум. Затем вертолет оторвался от земли почти вертикально. Я оказалась в разматывающемся шелке сумерек Мы прорывались сквозь последние лучи солнца. Баловень судьбы, всегда не в ладах с прожитым мгновением, Грегори смотрел перед собой с безразличием людей, для которых самые необыкновенные удовольствия в порядке вещей. Страх, который я испытывала, был более приятным, чем тот, который парализует в метро. Я выбрала удобный момент, чтобы прокричать, настолько шум двигателя был мощным.
– Я рада. Для меня все ново. Какой замечательный вид!
Немного удрученный Грегори попросил меня замолчать. Вертолет летел над ярко-розовым от заходящего солнца морем. Оно, это солнце, скоро окунется в море и погаснет.
Мы летели над пальмовыми рощами, кое-где зажигались редкие огни.
Позже Грегори прокричал:
– Мы пролетаем над Пунтакана, посмотри вниз… А чуть дальше и наш дом…
Я заметила в черной массе девственного леса несколько строений. Пляж был окаймлен таким ярким морем, что оно казалось фосфоресцирующим.
– Средиземноморский клуб, – продолжал Грегори. – Поместье находится чуть дальше.
Мы летели в темноте, как слепая птица. Затем я заметила внизу много огней.
– Приехали…
Мы опустились почти вертикально.
– Идем, – сказал Грегори, когда вертолет застыл. – Он должен вернуться еще в Санто-Доминго.
Пилот ему что-то объяснил по-испански. Мы вышли и начали продвигаться в полусогнутом состоянии, настолько сильной была струя воздуха от пропеллера. Едва мы миновали вертолетную площадку поместья, как оказались на лужайке, пригодной для игры в гольф.
– Надеюсь, что здесь нет змей?
– Змей? Нет! Вперед.
– Я себе разобью нос… Зачем надо так бежать?
Он замедлил шаги.
– Ты считаешь, что мы бежим?
Мы подошли к легкой изгороди из колючей проволоки, Грегори нашел отверстие. Я зацепилась подолом платья, тотчас отцепила его и последовала за Грегори, который мне сказал:
– Вот и дом.
В пятидесяти метрах я заметила вытянутое одноэтажное строение. Через пальмовый лес мы продвигались по земле, покрытой корнями деревьев. Словно расставленные капканы, о которые мы спотыкались.
– Дай руку, – сказал он наконец, чтобы мне помочь.
Мы добрались до закрытого и малопривлекательного дома. Обошли его. Грегори открыл дверь. Мы оказались в просторном коридоре с настилом из плит и хорошей акустикой. До нас долетали приглушенные звуки, шепот. Я услышала мужской голос, кто-то говорил. Наверно, техасец, который без интонации и особенно без пунктуации рассказывал длинную историю.
– Если хочешь, можешь встретиться с ними сегодня вечером, – сказал Грегори, – это возможно. У тебя в сумке есть все, что надо, чтобы переодеться.
Я колебалась. Любопытно, но мне было не по себе.
– Я предпочитаю завтра.
Я устала. Дни, проведенные в Санто-Доминго, меня утомили своей насыщенностью. С Грегори все было непросто и имело особое значение. Мы прошли в другой конец коридора. Дом, должно быть, был построен вокруг патио. Грегори приоткрыл дверь.
– Нет, это не та.
Я последовала за ним. Он заглянул в другую комнату и, наконец, впустил меня в следующую с той же стороны. Я попыталась нащупать выключатель. Меня поразила роскошь в деревенском стиле. Посередине этой комнаты, пол которой был облицован фаянсовой плиткой, возвышалась резная кровать из черного дерева. Светло-лиловые простыни придавали ей полутраурный вид. Я вздрогнула.
– Тебе холодно?
Он искал кнопку кондиционера, чтобы убавить немного холодную струю воздуха. На комоде из черного дерева букет из экзотических цветов. Фрукты на подносе. И еще вода в термосе.
– Видишь, тебя ждали.
– Вижу.
Я осмотрела кровать. Перевернула подушки, чтобы убедиться, что меня не поджидает паук, когда я буду поворачиваться во сне.
– Ты что-то ищешь?
– Нет. Я смотрю, нет ли насекомых.
– Ты права, – сказал он устало. – Все это утомительно.
Я заметила на комоде огромное зеркало. Я искала источник однотонного звука. Это оказался маленький холодильник, как в гостинице.
– Не надо пить воду из крана. Ты это знаешь.
– Где ванная комната?
Он подошел к двери, которую я приняла с первого взгляда за стенной шкаф.
– Смотри.
Я подошла к нему и увидела ванну-бассейн. Надо было спуститься по ступеньке, чтобы войти. Мое восхищение доставило ему удовольствие.
– Это тебе действительно нравится?
– Я никогда не видела такой роскоши…
– Ты можешь принять ванну, если тебе хочется.
– Спасибо.
Я увидела две раковины. И душ за стеклянной перегородкой.
– У Хичкока меня бы убили за этой перегородкой. Банальная сцена.
– Какая?
Он выглядел уставшим.
– Все та же. Обнаженная женщина с закрытыми глазами под струящейся водой, убийца приоткрывает входную дверь…
Он смотрел на меня с явной неприязнью, которую я относила за счет усталости.
– Ну и что?
– Она моется, наслаждаясь водой, не предчувствуя опасности. Наконец замечает тень на перегородке. Если последняя не запотевает. Затем раздается страшный вопль, крупный план. С журчанием льется вода, окрашенная кровью.
Чтобы скрыть свое нервное состояние, Грегори зевнул. Хорошо воспитанный, он прикрыл рот рукой.
– Твои экскурсы в кино… – сказал он.
– Каждую субботу после обеда мой отец развлекался. Говорил маме, что мы прогуляемся и чего-нибудь поедим. Отводил меня в кинотеатр, в котором демонстрировали старые фильмы и хозяйку которого он знал. Поручал меня билетерше, с которой у него когда-то была связь, и направлялся к своей любовнице. Иногда я смотрела до трех фильмов.
Помню очень много. Кроме лица билетерши. Я с трудом его различала. Она мне говорила: «Никому ни звука». Мама никогда не могла понять причину моих кошмаров. Я возвращалась домой с головой, распухшей от историй, пресытившись любовными сценами. Я никогда не «выдала» своего отца. Даже будучи взрослой, ничего не говорила маме. Она убеждена, что у нее было несколько лет нормальной жизни, как она говорит, с папой.
Поскольку Грегори проявлял очень большой интерес к моей жизни, то я догадалась, что в нем было что-то от любителя подсматривать эротические сцены. Душой и телом. Тоска, которая охватывала меня, когда я думала о маме, наполняла меня тревогой. В каком мире она затерялась? Ох, если бы я могла с ней поговорить, сказать, что везу ей ожерелье.
– Мне бы хотелось, чтобы ты провел ночь со мной, Грегори…
– Мы занимались любовью утром.
– Ты не обязан заниматься любовью (я выделила слово «обязан»). Просто остаться здесь… Мне немного страшно. Я не переношу страха.
– Я приду позже, если ты хочешь. Мне надо с ними повидаться. Идем со мной. Ты встретишься с ними сегодня вечером.
– Нет, завтра. Но останься, Грегори, пожалуйста. В десять лет папа мне позволил посмотреть «Доктора Джекила и мистера Хайда». Я плакала двое суток после этого фильма. Мама не понимала, я не могла ей рассказать. С тех пор я плохо чувствую себя в помещении на первом этаже с застекленной дверью. Мне чудится лицо монстра, прилипшее к стеклу. Слегка приплюснутое, с безумными глазами.
Грегори притянул меня к себе и прикоснулся губами к векам.
– Ты замечательная.
Я готова была уступить. Мне нужна была ласка. Немного ласки.
Я продолжала оправдываться.
– События прошлого неожиданно оживают и вызывают у меня видения…
– Бесценные, – сказал он. – Тебе нет цены. Ты очень сильная. У меня никогда не было такой сильной женщины, как ты… Не бойся. Это недостойно тебя… Доминиканцы самые приятные люди в мире. Это гостеприимная страна.
– Я боюсь не доминиканцев, а…
– Что тебя пугает?
– Те, что живут здесь… Вы все немного…
– Ты нас не знаешь…
– Именно поэтому. Я размышляла.
– Рассуди. Кто может быть заинтересован в смерти преподавателя лицея без денег из Франции? Преступление ради преступления? Ритуальное убийство?
Теперь он забавлялся.
– Ты сама себе внушила страх. Смутные воспоминания, безотчетные догадки, все это в тебе, ты сама себя накручиваешь и сама себя раскручиваешь.
Он был прав.
– Почему ты не хочешь спать со мной?
– Мне нужно передохнуть немного.
– Передохнуть?
Я была ошарашена.
– От чего?
– Ты догадалась о многом, по существу ничего не зная. Ты проницательна… Какая проницательность…
Я отдалялась от него.
– Отдохни от меня… Я больше ничего не скажу… Никаких заклинаний, ничего.
– Спокойной ночи, – сказал он, довольный. – Спи спокойно.
Но я все же беспокоилась.
– Где твоя комната? Если мне что-то понадобится. У меня может быть нервный приступ, почечная колика, или я наступлю на змею, направляясь в ванную комнату.
– Змеи здесь не водятся, – сказал он.
Он мне показал телефон.
– Чтобы позвонить в другую комнату, как в гостинице, ты набираешь номер комнаты через ноль.
– Какой у тебя номер?
– Тебе это важно?
– Да. Если ты не скажешь, я иду за тобой.
– Восемь. Помилуй, дай мне выспаться.
Он еще раз пожелал мне «спокойной ночи» через дверь. Его голос звучал приглушенно. Я осталась одна. Проверила, закрыто ли окно-дверь, скрытое плотными занавесками. Обнаружила также закрытые ставни, окно в ванной комнате. Открыла и закрыла стенные шкафы. Поворачивала ключи и прислушивалась к их сухому щелчку. Долго чистила зубы. У меня не было желания принять ванну. Еще меньше душ. «Захлебнуться в ванне, поведав обо всем, или быть задушенной в душевой кабине, чтобы умолкнуть наконец навсегда…» Потом я прогнала эти видения и улеглась. Тонкая струйка из кондиционера, как ледяной палец, ласкала мне нос. Мне пришлось перевернуться в кровати и положить подушку на место ног. Я тотчас представила убийцу, который всаживает нож в правую лодыжку или сдавливает левую, пытаясь определить в темноте объем моей шеи. Я оставалась неподвижной. Мне казалось, что, если я не буду двигаться, враг обо мне забудет. Все более и более деревенея, превратившись, наконец, в настоящее бревно, я жаждала сна.
Посреди ночи с беспорядочно бьющимся сердцем, с пересохшим горлом я поднялась, чтобы попить воды. Не нашла выключателя, споткнулась о стул. Наконец, нащупала лампу, которая стояла на комоде. Найдя выключатель на нескончаемом шнуре, осветила комнату. Опорожнила наполовину термос. Ледяная вода меня успокоила. Измученная, вернулась к кровати-катафалку, улеглась и впала в бессознательное состояние. От страха и усталости я уснула без сновидений.
Проснувшись, я начала искать на одеяле свои часы-браслет. Было шесть тридцать, раздвинула шторы, трудилась, словно дятел, который долбит в растерянности по покатой деревянной обшивке стен.
За легким утренним туманом дышал темно-зеленый лес. На лужайке, которая отделяла эту сторону дома от тихих джунглей, пытались разминуться две белые птицы, быстро шагавшие навстречу друг другу. Огромные чайки или маленькие цапли? Я не различала их ни по виду, ни по беззаботному крику. Одна из птиц повернулась, посмотрела на меня, слегка наклонив голову. Обеспокоенный близорукий взгляд, поза, которую очень часто принимают любопытные птицы.
Выйдя из комнаты, я ощутила влажное тепло. Вернулась на несколько минут, чтобы снять ночную рубашку. Натянула один из купальников, взяла противосолнечные очки, стекла которых тотчас потемнели. Невероятное отражение. Надела сандалии. Прихватила полотенце из ванной комнаты и покинула дом.
Ошеломленная этим пьянящим светом, я пошла по газону. Мне казалось, что по нему бегут светло-красные цветы. Наклонилась, чтобы получше разглядеть. Газон кишел крабами. Как только мое присутствие было замечено, малюсенькие крабы начали исчезать, ныряя в дыры в мягкой земле. Самые крупные устремились наискось к скопищу крабов, на свой административный совет. Один из них, огромный, тучный, закованный в свой панцирь, остановился и уставился на меня черными глазищами. Богатая и чистая природа кишела жизнью. Я шла по естественной аллее, которая пересекала лес под зеленым куполом деревьев. Я чувствовала присутствие моря. Я шла по слегка наклонной дороге, лес поредел, перевалив через небольшой хребет. Я остановилась, замерев от восхищения. Передо мной было море.
В конце этой бугорчатой ленты, этой земляной дороги, появилось волшебное зеркало, оно отражало все оттенки водного мира. Бирюзовое, синее, сине-зеленое, небесной голубизны, желтовато-золотистое, темно-зеленое, то там, то сям окаймленное пальмами, меня ожидало море.
Я замерла от восхищения. Я находилась в раю. Только что взлетела какая-то черная птица. Я любовалась растительностью. Иногда лишь голый ствол пальмы, прикрытый сверху огромным пучком, подобным растрепанному парику. На других – листья простирались до земли. Зубчатые, вилообразные плотные листья.
По-видимому, были и деревья европейского происхождения, гигантские каштаны, превратившиеся в параноиков от счастья оказаться здесь, а не по краям дороги, изъезженной автомобилями. Пальмы, взъерошенные, с беспорядочной листвой, пальмы, влюбленные в небо, устремленные к облакам, пальмы, целомудренные, себялюбивые, с плотно прижавшимися друг к другу ветвями и со скрученными листьями, склонившиеся к недрам земли на кончике корня, словно балерина в стиле ретро. Чтобы добраться до пляжа, я должна была пройти через деревню, притаившуюся между текучей лазурью моря и изумрудом деревьев. Несколько деревянных домов, поблекших от солнца, библейский осел крутого нрава.
Люди еще спали, потерявший голос петух расправлял крылья. Перед хижиной, построенной на сваях, покачивались две лодки, одна синяя, а другая – раскрашенная в красный и фиолетовый цвета. Я оставила сандалии на золотом песке и осторожно вошла в воду. Я была не больше букашки, которая ползает по зеркалу. Подернутая кое-где рябью водная поверхность обретала свою гладь, и вновь восстанавливалась прозрачная неподвижность. Коралловый риф отделял лагуну от моря. Мне попадались рыбы, кто-то огромный с серебристыми чешуйками проплыл у моих ног. Я принялась плавать. Вода ласкала меня, рыбы слегка задевали, я плавала с открытыми глазами, которые пощипывало от соленой воды. Очки от солнца, прикрепленные к бретельке купальника, хлопали по плечу. Только что мимо меня проскользнула тень? Я заторопилась. Повернула к берегу, спасаясь бегством.
Из воды вынырнул молодой метис с зелеными миндалевидными глазами. Его густые волосы, взбитые, как корона, и покрытые, словно жемчугом, капельками воды, были скреплены ярко-синей гребенкой. Был ли это подросток с повадками мужчины или мужчина, похожий на подростка? Я снова бросилась в воду, мне хотелось, чтобы он меня оставил в покое. Он плыл рядом со мной. Нырял, снова появлялся, обнял меня за талию. И повел за собой. Мне хотелось развернуться и высвободиться. Он схватил меня за руку и указал на коралловую преграду. Я поняла, что он приглашал меня последовать за ним. Я отрицательно покачала головой. Он кивнул, и мы рассмеялись. Так началась наша прогулка. Он избавил меня от всякого усилия, он нес меня, отталкиваясь ступнями ног, словно это была пальмовая ветвь. Лежа на спине, он поддерживал меня руками. Отражение солнца в воде было невыносимым. Я закрыла глаза. Он говорил мне что-то отрывисто по-испански. Выпустил меня, отплыл, нырнул и вернулся с ракушкой. Я плыла, рассекая воду. Но он был быстрее меня, плывя надо мной и подо мной. Он ласкал меня.
Легкие, как пена, словно огромные головастики, мы бороздили воду. Мы ныряли, как влюбленные зимородки, без памяти от воды… Летающие рыбы или влюбленные дельфины… Я попробовала вкус морской воды на его губах. Мы лежали на воде, его лицо было рядом с моим, его длинные ноги переплелись с моими, непорочность этих мгновений была бесконечна. Вода нас благословляла, соединяла, соблазняла, возрождала, возвышала, делала более красивыми.
Я начала уставать. Подошло время, чтобы этому блаженству наступил конец. Передо мной, насколько хватало глаз, простирался пейзаж с песчаной полосой, окаймленной кокосовыми пальмами. Доминиканец что-то говорил, проглатывая «р», что делало трогательной его интонацию. Он целовал меня в шею, губы, лицо, лоб. Наконец мне удалось добраться до берега.
Когда я уходила, зеленые глаза моего водяного расширились, а его синий гребень, который он не обронил во время игры в жмурки, походил на восклицательный знак.
Кожу стягивало от морской соли, мне надо было обмыться пресной водой. Я поднялась к дому. Быстро нашла дорогу и под впечатлением от нового места долго стояла под душем в ванной комнате. Вымыла волосы. Вода лилась ручьем, я плескалась в потоке. Я осторожно набальзамировалась увлажняющим кремом и мазью от солнца, лучи которого казались менее обжигающими из-за легкого ветра, дувшего с моря. Подкрасила губы. Затем выбрала купальник сине-павлиньего цвета, сочетавшийся с туникой, на которой птица раскрывала веером свой хвост. Взяла огромную шляпу из красной соломки, которую прихватила с собой из Нью-Йорка. Грегори купил мне одежду для пляжа в магазине итальянской высокой моды. Осторожно ощупала матерчатую сумку, проверяя, засунула ли пачку сигарет и легкое успокоительное. Таблетку можно было разделить пополам, слегка нажав ногтем. Я была готова встретиться с семьей Грегори.
Я отправилась на поиски. Богатые люди, которых видишь на телеэкране или в кино, обычно встречаются у бассейна. Невозможно было вообразить, что в хрустально чистой атмосфере, которой был окружен доминиканский остров, меня ждали в закрытой библиотеке, отравленной кондиционированным воздухом, куда бы я нерешительно вошла и где я увидела бы неподвижного тучного человека, уставившегося на меня широко раскрытыми глазами. Я обратилась бы к нему и, не получив ответа, чуть дотронулась бы до его плеча, и он упал бы на письменный стол, чтобы я могла разглядеть всаженный в затылок ледоруб. Профессиональные убийцы, должно быть, обучаются анатомии.
Погруженная в столь радужные мысли, перед тем как выйти из комнаты, я разобрала кровать и пришла в восторг от матраца. Не было сомнения в том, что, если бы за ним не присматривали, он передвигался бы самостоятельно, под звуки мелодии. Настоящая механическая колыбель.
Я надела босоножки, которые приподнимали меня на шесть сантиметров, отчего еще больше походила на роковую женщину. Грегори купил мне две платформы из пробкового дерева, над которыми возвышалась паутина из золоченой тесьмы. Столько работы, чтобы, надев их, одержать верх в первые минуты словесной баталии.
Я вышла, прошла под аркадами внутреннего дворика, почти натолкнулась на дверь, которую осторожно приоткрыла. Увидела бассейн в форме морского гребешка. Три раскрытых пляжных тента в ожидании будущих дегустаторов завтрака. Повсюду столы, стулья, кресла. Царство дерева или белого пластика.
Доминиканка в блузке в сине-белую полоску принесла на подносе два кофейника внушительных размеров, за ней следовал метис с чашками, а под салфетками с дразнящими бугорками, вероятно, были булочки. Мне очень хотелось есть. Я подошла к ним, поздоровалась и была встречена, как, должно быть, встретили блудного сына. Я схватила кофейник, налила себе наконец черного нектара, служанка добавила молока, а слуга предложил мне еще теплые рогалики, о чем я не смела и мечтать, они были прикрыты белыми салфетками.
В моем распоряжении были молоко и несколько рогаликов. Божественный праздник. Пусть осмелятся сказать, что не в деньгах счастье, немного счастья они все же приносят!.. Я чувствовала, я ощущала запах денег. Запах, в основе которого были растворимые доллары, включал разные элементы: кофе, горячие рогалики, мебель из пластика под солнцем, средства защиты от ультрафиолетовых лучей и очень много цветов. Дым очень дорогой сигареты висел в воздухе. Кто-то невидимый курил, наблюдая за мной. Чернокожий служащий скоблил дно бассейна в поисках оброненных волос. Он включал под водой пылесос, захватывавший иногда листья.
На дне своей сумки я искала сигарету, мне хотелось закурить, чтобы казаться невозмутимой. В одной руке чашка, в другой – сигарета, лицо наполовину скрыто очками, красивые ноги в босоножках высокой моды, я думала с сочувствием о пастухах, которым приходилось ходить в бахилах по болотам.
Жара усиливалась, я впитывала запах денег. Мне нравилось воспринимать через запахи эту роскошь. Мой взгляд подмечал малейшую деталь этого абсурдного по своей красоте убранства. Не встретив Грегори, я бы никогда не увидела этого великолепия. Я была здесь, потому что мне хотелось быть здесь, никто не принуждал меня прогуливаться в частном самолете. Однако ожидание здесь мне казалось странным. Я встала, чтобы отправиться на поиски Грегори, и увидела мужчину среднего роста, немного взъерошенного, в белом банном халате. Он направился ко мне, бросив «привет». Подойдя к столу, он налил себе кофе и сказал мне:
– Вы та самая french girl Грегори, как я полагаю? Я не решалась ответить, так как он был самоуверен.
– С тех пор как о вас говорят, – сказал он, жуя, – вы тасуете наши карты…
– Я не понимаю, о чем вы говорите… Объяснитесь.
Он задумался и уставился на меня.
– Вы очень легко объясняетесь по-английски. Очень свободно.
Как еж, свернувшийся клубком, выставив все иглы, я была готова вонзить их в руку, которая дотронулась бы до меня. Я сказала:
– Я нахожу странным поведение Грегори.
– Вы действительно не в курсе?
Половина его рогалика, разбухшая от жидкости, плюхнулась в чашку. Я повернула голову и увидела, что идет Грегори, спокойный, вежливый, делая мне знаки. Так подает знаки собаке, привязанной у магазина, чтобы ободрить ее, когда возвращается, счастливый обладатель. Я не визжала и не подпрыгивала. Грегори поцеловал меня в обе щеки. Я протянула ему губы, он прикоснулся ко лбу. Все это нравилось мне.
– Грегори, мне тебя недоставало. Я разговариваю с этим господином. Надо бы нас представить, наверно… Он говорит странные вещи.
И я указала на незнакомца. Грегори смутился.
– Не сердись. Он никогда не называет себя, знакомьтесь. Его зовут Джереми Браун.
Я поморщилась, у меня стянуло кожу. Вероятно, обгорела на солнце в воде.
– Господин Браун расспрашивает меня. Он спрашивает, неужели я действительно не в курсе… Чего? Грегори? Вы заключили пари, в которой ставкой была я?
– Ставка? Нет, – сказал он.
И в свою очередь налил себе кофе.
Доминиканка, которая должна была следить за жестами этих господ, вернулась, покачивая бедрами, и принесла другие кофейники.
– Все будет хорошо, дорогая Лори. Не надо беспокоиться.
Чем больше он меня заверял, тем хуже я себя чувствовала. Джереми наблюдал за мной. При этом он поглощал третий рогалик. Грегори налил себе еще кофе.
– Ты хочешь кофе, Лори?
– Грегори, мне неприятна эта тягостная атмосфера… Что происходит в этом доме?
Я быстро соображала. Лучше было уехать отсюда. Мне было страшно. Я хорошо спрятала свои франки в комнате. Я попрошу, чтобы меня отвезли в Санто-Доминго. Там я смогу затеряться, подыщу себе место на несколько дней, чтобы успокоиться. Я воспользуюсь случаем, чтобы пожить в этом земном раю до начала учебного года. Но мне следует забрать свои чемоданы и найти небольшую гостиницу, чтобы все обдумать. Мне казалось, что с чемоданами миллионера добраться до рыбачьего дома гораздо труднее. Я могла бы устроиться ненадолго в Хуанхилло, но назойливое ухаживание рыбака сегодня утром настораживало.
Пока что мне больше не хотелось никакого мужчины. Мне хотелось моря. Только моря. Кокосовых орехов. Обмолвиться парой слов, но не с соблазнителями, не с бабниками, не со слишком смелыми. У меня было достаточно мужчин. Мне больше не хотелось ни физического удовольствия, ни умелых или неловких рук на моих грудях. Ни растроганного до слез от радости, огорчения или волнения любовника в моих объятиях. Никаких мужских эмоций, ничего в этом роде.
Взъерошенные, пылкие, слишком молодые, озабоченные, искренние или лицемерные, до акта все они были необычайно нежными, обходительными, робкими, надежными. Это потом они менялись. Мужья или любовники, приходя в себя после пережитого момента, все они, без всякого исключения, спрашивали, была ли я счастлива. Мне больше не хотелось никого, ни сокрушающегося о своей собственной судьбе, ни благодарящего, как если бы я была книгой, которую дарят в конце учебного года. Мне хотелось безбрачия, разделенного только с кокосовыми орехами и ласками моря. Мне больше не хотелось ни «единственного», ни «обычного», ни «замечательного», ни «незабываемого». Сложные мне надоедали. Простые погружали меня в тоскливое ожидание. Без всякого сомнения, у меня было слишком много мужчин. И если роскошь, в которой я находилась, была чревата опасностью, то было бы лучше убраться отсюда. Однако, подчиняясь разуму, чтобы справиться с напряжением, мне следовало проявить выдержку. Если бы я могла пожить несколько дней здесь, не обращая на них внимания, и подарить себе несравненные каникулы… Если бы это были нормальные, неспособные причинить вред люди… Это бы меня устроило. В доме достаточно места для всех собравшихся.
Итак, я ждала, натянутая и вежливая. Грегори выглядел плохо. Он держал меня за руку.
С другой стороны большой террасы появилась группа. Она приближалась к нам, словно торжественная процессия. Я не осознавала того, что видела. У меня появилось желание протереть очки. Впереди шла элегантная сухопарая огромная женщина, ее шею обхватывало несколько ожерелий из золота высокой пробы. На ней были остроконечная шляпа в форме пагоды, черные, как сажа, очки, шелковая одежда – блузка и брюки, все это должно было уберечь ее от солнца. Меня охватило фантастическое ощущение, что я ее уже видела. Мужчина, следовавший за нею, мне казался тоже знакомым. Я была даже убеждена, что я его где-то видела не так давно. Но где? Где и когда я могла бы встретить этого человека с безупречными манерами, состарившегося с редкой изысканностью. Я обратилась к Грегори.
– Грегори? Мне нехорошо. Нет никакого основания думать, что я их уже видела… твоих родителей…
– Бедняжка, – сказал он.
Чету сопровождал серьезный мужчина в белых брюках и клетчатой рубашке. У него под мышками проступали два пятна от пота в виде полумесяца. Словно две огромные круглые папки с документами.
Они подошли к столу, я почувствовала смутное желание подняться. Я не знала, что надо было делать. Среди никогда не чувствующих себя неловко созданий, выросших с боннами, мне не было места. Грегори взял меня под руку.
– Идем.
Мы сделали несколько шагов в направлении к ним.
– Познакомьтесь с Лори, – сказал Грегори. – Она очаровательна, не так ли?
– Очень молода, – сказала женщина.
И она протянула мне правую руку, широкую и сухую, как рука старого столяра. Утратив от волнения способность соображать, я произнесла по-французски:
– Здравствуйте, мадам.
– Какая прелесть, – воскликнул отец Грегори. И он произнес медленно, но на безупречном французском языке:
– Я хорошо знаю Париж. Где вы живете? Я, когда бываю там, останавливаюсь… (и он назвал очень дорогой отель).
Словно на мониторе, в моей голове возникла сцена, место и время которой я не могла определить. Я видела этого человека на краю пропасти. Он пытался столкнуть или удержать кого-то. Мое воображение подводило меня. Надо было сдерживаться.
– Стакан воды, пожалуйста.
– Вы напали наконец на след? – спросил Джереми.
Но у меня пропало желание пить, он погрузил свои толстые пальцы с кусочками льда в мой стакан.
– Грегори, скажи теперь, – проговорила изысканная дама. – Она, похоже, смущена, малышка. Она не может понять, кто мы такие. Однако она должна была видеть репризу «Трактир мертвых богов». Французы обожают меня после «Решающей встречи». С тех пор прошло некоторое время, но это – классика.
– Моя дорогая Хелен, – сказал мужчина с потными подмышками… – Моя дорогая, вы на нее обрушили все сразу.
Вмешался, улыбаясь, элегантный мужчина.
– Я уверен, что французская публика помнит «Неизвестного из Центрального банка»… Это фантастический успех…
– Грегори?
Он вцепился мне в руку.
– Твои родители – актеры, самые известные…
– Она умна, – сказала Хелен. – Проницательна… И манеры…
– Грегори… – У меня зуб на зуб не попадал. – Ты хочешь сказать, что твоя мать – Сибилла Дэвис, а твой отец – Гарри Брюс…
Несмотря на то что пальцы Джереми побывали в моем стакане, я должна была попить воды, я была на грани обморока. Фаянсовый пол террасы уходил у меня из-под ног. Я оказалась перед двумя великими актерами Голливуда.
– Грегори, ты их сын? Неудивительно, что ты психопат.
Потевший мужчина предложил мне сигарету.
– Я Сэм Аппенстайн, продюсер. Огня?
Меня бросило в дрожь, он регулировал пламя своей зажигалки в соответствии с моими движениями. Левой рукой я рылась в сумке, пытаясь отыскать упаковку аморфиля. Мне казалось, что если я приму успокоительное, то смогу постоять за себя.
Хелен села, каждое ее движение было сдержанным, спокойным, размеренным, словно она была перед кинокамерой. Грегори обнял меня за плечи.
– Ты потрясающая, – сказал он. – Ты невозмутима…
– Действительно, – добавил Джереми. – Эта молодая женщина исключительна. К счастью для нас.
Я подбирала слова. Я говорила медленно.
– То, что я знаю твою мать и твоего отца благодаря фильмотеке, это – удача. То, что они передо мной, это – событие.
– Что такое фильмотека? – спросила Хелен.
– Это место, где показывают старые фильмы. Черно-белые.
– Я снималась и в цветных фильмах, – запротестовала Хелен. – Вы не видели «Тень любви», в котором я снялась с покойным Кларком?
– Каким Кларком?
– Гейблом, дорогая. Гейблом… Вмешался Гарри.
– Мы не из немого кино. Это вы молоды, очень молоды. Однако Эла вы должны были легко узнать. Ему только сорок лет.
Я повернулась к Грегори в замешательстве. Мне хотелось, чтобы он сказал, что он хоть чуточку любит меня, чтобы меня поддержать. Любовь на закуску, вперемешку с майонезом и ломтиками свежего помидора. Но все же любовь. Пусть он признается, пусть он выскажет достаточно торжественно свое раздражение…
– О чем он говорит, Грегори? Кого я должна была узнать, кто такой Эл?
– Я, – сказал он.
Грегори-Эл поцеловал меня в губы. Вереница образов обрушилась на меня. Обрывки кадров, отрывки фильмов. Грегори? Эл? Его манеры. Всегда красив, таинственен, фатально умен, время от времени немного юмора. Великий страждущий. Его знают как облупленного…
– Я Эл Стоун, – сказал он… – Теперь ты в курсе?
Застыв, я глядела на него. Я спала с Элом Стоуном, меня осыпал подарками Эл Стоун. Я услышала, что я кричу. Так кричал мой отец в непредвиденных обстоятельствах.
– Но почему? Почему я? Почему ты остановил меня? Ты не их сын?
Я кричала очень громко. Доминиканка вернулась, чтобы узнать, не надо ли нам чего-нибудь. Я кричала.
– Воды со льдом. Воды и много льда… Доминиканка не понимала, почему я так кричу.
Она удалилась быстрыми шагами.
– Почему, Грегори?
– Речь шла о кино, – сказал он с болью. – Два месяца тому назад Аппенстайн предложил мне сценарий, который никуда не годился. Но моя роль была интересной. Я спасался бегством с первой до последней минуты фильма. И с пулей в спине должен был умереть на руках героини. Очень редко я соглашаюсь умереть на экране.
Доминиканка вернулась с водой. Незаметно я взяла в сумке половину аморфиля и проглотила, опорожнив огромный стакан. Сама мысль об успокоительном меня успокаивала. У меня был хриплый голос.
– Ты бежал от чего?
– Вот именно. По сценарию было несколько версий. Они мне не нравились. Особенно начало.
Я почти лишилась голоса.
– Какое начало?
– Остановить женщину на Таймс-сквер. Надо быть последней недотепой, наркоманкой или совершенно круглой дурой, чтобы позволить затащить себя в какой-то подозрительный отель без сопротивления.
– Благодарю.
– Я не говорю о тебе.
– Увы.
Я говорила хриплым голосом. Вмешался Аппенстайн.
– Мы находили это привлекательным для массового зрителя. Это псевдопохищение было задумано сначала на Таймс-сквер. Но мы решили попробовать на Даффи-сквер, как раз из-за кинотеатра, зрители выходят с этой стороны…
Грегори прервал его.
– Мне необходимо поверить в свою роль. Я не придираюсь. Но если роль неубедительна, то я не могу сыграть.
Джереми открыл рот после продолжительного раздумья.
– Мы предложили Элу попробовать, попытаться кого-нибудь остановить. Это было пари. Он был уверен, что его узнают и попросят автограф. Но нет. При первой попытке женщина около сорока лет начала вопить: «Убийца, убийца». Грегори, Эл, если хотите…
Мне ничего не хотелось. Благодаря действию аморфиля. Они казались вялыми и кроткими. Как будто сидящими на облаке.
– Мы наблюдали за происходящим из автомобиля.
Теперь рассказывал словоохотливый Сэм.
– Чтобы спасти Эла, я прибежал и дал женщине сто долларов как раз в тот момент, когда подъехала полицейская машина, женщина рассыпалась в благодарностях.
– Вторая… – продолжал Грегори, – второй оказалась девушка около двадцати лет, она меня ударила ногой в берцовую кость, у меня еще и теперь синяк, я ее отпустил с криком. Я был прав, похищение не состоялось. Надо было найти другое начало.
Я почти не чувствовала дрожи.
– Почему не бежать одному?
– Вот в этом она вся, сама логика. Каждый раз она обнаруживала наши ошибки.
Аппенстайн казался озабоченным.
– Не может быть фильма без привлекательной женщины. Особенно без любовной истории.
Мой голос звучал как бы издалека.
– Нет необходимости начинать с Таймс-сквер.
– Короче, – продолжал Грегори, – мы были в машине. Как только полицейские приближались, мы уезжали и возвращались через некоторое время.
И Аппенстайн попил воды.
– В день дождя мы решили отказаться от этой затеи. Не от фильма, а от начала.
Грегори похлопал меня по руке.
– Тебя мы увидели внезапно. Ты выделялась из толпы и под этим невероятным ливнем собиралась перейти площадь… «Она, должно быть, совершенно рехнулась», – сказали мы себе. Я бросился тебя догонять, рискуя схватить сильный насморк. Я тебя затащил в гостиницу. Мы оплачивали номер в течение недели. Хозяин был в курсе.
Хелен обратилась ко мне.
– Дорогая…
– Да, мадам.
– Во всем остальном виноваты вы. Он стал пленником вашего воображения.
Гарри взял конфету и начал улыбаться. У него были белые ровные зубы, сделанные из одного слепка.
– Вы нас придумали…
– Я вас придумала?
– Да, моя дорогая. С вашей версией об очень богатых родителях, пресыщенных и нелюдимых.
– Мне не хотелось возвращаться в кино по необходимости, – сказала Хелен. – Но эта чрезвычайно любвеобильная мать, оставляющая своего ребенка на попечении няньки, эта едва уловимая черта нимфомании меня привлекала.
– Отец тоже хорош, – сказал Гарри. – Я хочу сказать, роль. Вы меня наделили нефтяными скважинами, но также большими комплексами в отношении к сыну.
– По-видимому, ей надо теперь передохнуть, – сказал обеспокоенный Грегори.
Я запротестовала.
– Спасибо, я чувствую себя прекрасно. Значит, я помогла вам построить ваш фильм.
– В основном да, – сказал Аппенстайн. – Мы считаем, что Миа Ферроу будет играть вас… Вы… Каково ваше мнение?
Гнев, поднимающийся несмотря на успокоительное, опасен. Однажды под воздействием аморфиля я в гневе запустила банку кофе Марку в лицо.
Тем более здесь мне не следовало терять самоконтроль. Не плакать, не оскорбляться. Я была глубоко унижена. Мне было стыдно за свои редкие проявления нежности, за свое влечение к Грегори.
– Я была подопытным животным…
– Не совсем так, – попытался меня успокоить Аппенстайн. – Вовсе нет. Скажем, вы были нашей вдохновительницей. Вы нам переделали сценарий, благодаря вам теперь все правдоподобно. Вы внесли очень много уточнений благодаря вашему европейскому восприятию. Но мы вас тоже щедро одарили. Вы завалены подарками.
Я повернулась к Грегори и в этот момент мне захотелось заплакать.
– И даже подарки?
– Моя дорогая, – сказал он. – Я тебе их дарил от всей души.
Я искала носовой платок.
– За их счет?
– Какая разница?
– Янтарь тоже?
– Это мы, – сказал Джереми, указывая на Аппенстайна. – Это поместье принадлежит мне… Вы можете оставаться здесь, сколько захотите… Лучшего нам не придумать, как подарить вам прекрасные каникулы и отправить вас в Париж первым классом. Вы сохраните все ваши вещи и хорошее воспоминание…
Теперь я понимала, почему меня раздирало от гнева и почему я собиралась сказать непоправимое. Речь шла даже не о моей женской чести, а о том, что просто называется человеческим достоинством.
Они не предчувствовали приближающейся бури. Они были так уверены в себе, так знамениты, так богаты, так могущественны. Сэм вытирал нос.
– Невероятная вещь. К тому же можно было бы продолжить эксперимент. Уникальный случай. Я верю в пережитое. Вы дали нам часть вашей жизни.
Хелен теряла терпение.
– У меня впечатление, что эта молодая женщина плохо себя чувствует. Поставьте себя на ее место… Скверным в этой истории я считаю то, что затронуты чувства. Эл не должен был заходить так далеко.
Гарри продолжил:
– Невероятно, но факт, она не узнала Эла. А ему говорят, что он один из величайших актеров в Америке. С тех пор, как я на пенсии…
Теперь он обращался ко мне.
– Вы должны были его видеть во многих фильмах. Эл очень популярен в Европе. Он имел чудовищный успех в «Отце моих детей». – Он добавил с лукавой улыбкой. – По крайней мере, так говорят.
Слова пролетали мимо моего сознания. Слова, как взмах крыльев, ласково прикасались к моему лицу. Я должна была прийти в себя.
Грегори взял меня за руку.
– Ты спасла фильм. Мы были уже готовы уехать, когда заметили тебя под дождем. Ты шла преображенная. Лицо, поднятое к небу, отрешенная, полубогиня, полунищенка.
– Он становится лириком, – отметила Хелен. Я спросила едва слышно:
– А по вашей версии… Что я должна была делать в гостинице?
– В нашей психодраме я должен был убедить тебя остаться со мной. Мы не знали, как закончить фильм. Я предложил убить героиню. Я тебе уже говорил, что не люблю умирать в конце фильма.
Я обрела дар речи. С трудом.
– А я? Во всем этом?
– Ты была почти счастлива, когда я тебя остановил. Начало сюжета менялось, но становилось оригинальным. Затем инстинктивно ты обнаружила слабые места. Ты объяснила мне наши промахи. Сама по себе ты становилась звездой экрана. Сюжет принимал благодаря тебе непредвиденный поворот. Перед тем как прийти к тебе, в квартиру твоей подруги, я посоветовался с Аппенстайном и Джереми. У нас были некоторые угрызения совести… Но опять-таки, ты казалась счастливой, увидев меня…
– Однажды я даже напился, – сказал Джереми.
– Мне же хотелось плакать, – продолжал Сэм. – Вы были так нежны. Так простодушны, так преданны. Так чистосердечны.
Я вытащила свою руку из руки Грегори.
– Ты придумала мою жизнь, – продолжал он. – Родителей… Сюжет принимал законченную форму благодаря тебе. То, что ты оказалась француженкой, нас лучше вписывало в европейский контекст. Мы пересмотрели роли. Так появились Хелен и Гарри.
Сэм ел булочку с изюмом.
– Отсюда и ожидание в Санто-Доминго. Надо было дождаться их приезда.
– Зачем надо было приезжать сюда?
Я была морально убита. Уничтожена. Публично раздета. Жестоко обманута. Аппенстайн объяснил:
– Это место подходило для объяснения лучше, чем Нью-Йорк или даже Калифорния. Надеялись, что синее море, небо, пальмы помогут нам вас задобрить. Мы хотели и по-прежнему хотим подарить вам каникулы.
Я никогда не падала в обморок, и это был не тот день, чтобы начать это делать. Мою жизнь рассматривали через увеличительное стекло. Каждый миг с Грегори был тщательно проанализирован, обсужден. Рассказывал ли он о наших любовных отношениях, легкомысленных, приторных, но все же любовных? Сказочные акулы плавали вокруг меня. Все они проявляли интерес к этой жалкой красной рыбешке, которая вертелась в их аквариуме.
– Дитя шокировано, – сказала Хелен. – Я вам говорю, что она шокирована. Есть от чего… Игра была в некотором отношении слишком жестокой, друзья мои. К счастью, я не имею к этому отношения.
Гарри сказал:
– Я обожаю Париж. Я обожаю Францию. По дороге в Грецию я всегда останавливаюсь в вашей стране.
Хелен сняла на мгновение очки, открыв лицо, такое знакомое. Я представила себя девочкой, цепляющейся за папу, который оставлял меня в кинотеатре. Иногда ко мне подсаживалась билетерша и, когда мне становилось страшно, держала меня за руку. Я изучала кино в то время, как мой отец был с «плохими женщинами». Я смотрела на Хелен, которая казалась одновременно манерной, огромной, симпатичной и уродливой. Я видела ее в ролях неутомимых фермерш, первопроходчиц Дальнего Запада, благородных старых дев, монашенок, терзающихся буржуазок. Она была столь же умна, сколь и талантлива, надела очки и протянула мне руку.
– Бедняжка, любовь-иллюзия причиняет боль, не так ли?
Я отрицательно покачала головой. Гарри вынул сигарету из золотого портсигара. Ослепительный луч рассыпался по золотой поверхности.
– Наш сценарист извелся, – сказал Гарри. – Хотите с ним познакомиться? Он не смеет с вами встретиться. Очень застенчив.
Грегори повернулся ко мне и сказал:
– Рональд, сценарист, растерялся в начале эксперимента. Он был втянут в реальную игру. Я смог затащить тебя в гостиницу, o'key. Это было задумано и удалось. Но то, что ты не испугалась, все расстроило. И потом ты не хотела даже уходить. Я собирался тебе объяснить, в чем дело, но ты не позволила мне вставить слово. С первой минуты ты начала придумывать версии моей жизни.
Он повернулся к Джереми, который очищал от кожуры манго. Его руки до запястья были влажными и сладкими.
– Джереми, где Рональд?
– Он где-то притаился. – Затем ко мне: – Не надо сердиться, – сказал Джереми, – мы для вас еще что-нибудь сделаем.
– Рональд, – крикнул Грегори.
Затем он прошел через патио в поисках сценариста.
– Рональд… Рональд? Тебе не удастся избежать очной ставки. Ты не посмеешь! Иди же.
На террасе показался мужчина маленького роста. Он был бледен и плохо переносил преждевременное облысение. Чувствовал себя неважно.
– Вот Рональд, наш сценарист. Это Лори… Рональд, поблагодари Лори. Посмотри на нее. Это она заполняла твои страницы в течение двух недель.
Мы злобно уставились друг на друга. Рональд бросил мне едва слышно «привет». Я воскликнула:
– Заполняла ваши страницы…
– Ты сделала нам наш фильм… – сказал Грегори с гордостью за меня.
Я вцепилась в кресло. Вмешалась Хелен:
– В «Трактире мертвых богов» есть сцена, где я страдала, как и вы, должно быть, страдаете теперь. Оказалось, что я влюбилась в мертвеца. Тягостно, не так ли?
Гарри закурил другую сигарету.
– Слишком молода, чтобы видеть этот фильм. Я его поставила на место.
– Я вас видела в черно-белом «Удод-мститель», когда мне было семь лет.
– Слишком молода? «Трактир мертвых богов» был снят после «Удода», – сказала Хелен.
– Почему она знает наши фильмы? – спросил Гарри.
– Она меня сводила с ума своими ссылками на старые фильмы, – объяснил Грегори. – Ни секунды жалости. К тому же она отметала реминисценции… Все… Послушай, Лори.
Он повернулся ко мне.
– Я понял, что твою историю можно использовать для создания увлекательного фильма. Ты нас всех прибрала к рукам. Что касается меня, я женат, у меня двое детей, образцовая семья и размеренная жизнь. Не следует считать актеров бабниками и соблазнителями. Мне не хотелось изменять своей жене. Но ты была обаятельна, само искушение.
– Так ты спал со мной, чтобы заставить меня говорить?
– Ты красива, Лори, проницательна и умна.
Джереми только что проглотил половину своего манго.
– И сексуальна. Возможно, потому что она француженка.
Все эти люди собирались делать деньги на моей жизни. Бабки на моих мыслях, моем теле, на всем моем существовании. Постепенно я менялась. Аморфиль мне помогал не запустить в их лица графин с водой. В одного из них. Я налила себе немного фруктового сока. Уселась на свое прежнее место. Посмотрела на них и произнесла:
– Когда вы собираетесь снять фильм?
– Как только у нас будет согласие звезды на женскую роль.
Я обратилась к Рональду.
– Из всего, что я смогла рассказать Грегори, вы состряпали красивую историю.
– Да, – сказал он. – Мне очень неприятно. Вступился Сэм.
– На всякий случай, хотя нам это и не требуется, но все же вы нам дайте письменное согласие. Мы снимем некоторые моменты вашего детства. Я уже представляю эпизоды в черно-белом.
– Я была ребенком в 1950 году, а не в 1930-м. Черно-белый вариант будет некстати. Ретро идет хорошо лишь в цвете…
Грегори воскликнул:
– Она всегда такая… Она вам спустит баллон… Бац… И больше ничего.
Сэм смотрел на меня с восхищением.
– У нее умная голова, это хорошо… Он дотронулся до своего лба.
– Соображает…
– В вашем фильме речь пойдет непосредственно обо мне?
– На сто процентов. Француженка, наделенная богатым воображением, одна в Нью-Йорке из-за любовного огорчения. Позволила беглецу подцепить себя.
Я повернулась к Грегори и сказала ему с безграничной нежностью.
– Я считаю, что ты гнусный подлец.
– Нет, Лори. Нет. Именно ты нас увлекла. Джереми пустился в объяснения.
– Мы сделаем очень красивый фильм. Романтический.
Меня понесло. Я произнесла с некоторым затруднением:
– Если вы хотите использовать мою жизнь, то следует мне заплатить.
– Вы уже получили вознаграждение, – сказал Сэм. – Вы его уже получили. Мы вас щедро одарили. Посмотрите на ваш браслет, посмотрите на ваши часы. Посмотрите на ваше кольцо…
– Я считала, что рядом со мной был влюбленный и щедрый мужчина.
– Он щедрый, – сказал Джереми. – Но не за свой счет.
Грегори попытался меня задобрить.
– Я был прижат к стене. Мне действительно хотелось делать тебе подарки. Мне было приятно видеть, как ты радуешься. Ты стала для меня, Лори, очень близким человеком. Я тебя никогда не забуду, Лори. Никогда.
– А как к этому относится твоя жена?
– Она знает, что такое подготовка фильма. Она знает, чтобы быть на вершине в нашей профессии, как я, нужны определенные жертвы.
– Жертвы…
Хелен бросила взгляд на свои часы-браслет.
– Это ужасно, дети мои… Сделать такое с женщиной.
– Даже с мужчиной, – сказал Гарри. – Даже с мужчиной.
Я посмотрела на Хелен и Гарри.
– Значит, вас, родителей, не было в первой версии?
– Нет, – сказал Сэм. – Это вы их придумали. Все, что выговорили о семье, нами использовано. Мы пригласили наших больших друзей. Мы их вернули в кино. Они хороши для родителей? Нет? Вы представляли их такими? Каковы ваши впечатления?
Я смотрела на себя как бы со стороны. Казалась себе крепкой. Сильной. Мне хотелось расплакаться, но ничего не получалось. Никакого волнения.
– За каждое мгновение моей жизни, за каждый мой вздох вам следует мне заплатить. Вы со мной поступили как с зародышем в пробирке.
– Что это – «зародыш в пробирке»? – спросила Хелен, поднимая глаза на Гарри.
Гарри нагнулся к ней и прикоснулся губами к ее руке.
– Именно то, что делается искусственно. Что ничего не имеет общего с любовью.
– Ах, так, – сказала она. – Ах, так? Вмешался Рональд.
– Мы могли бы использовать то, что происходит здесь. Раскрытый обман. Все, что она говорит, прекрасно.
Джереми налил воды в свой стакан.
– Особенно если сделать драматическую комедию. Немного чувств необходимо. Видно, что она терзается оттого, что Грегори не холостяк, и не психопат, и не баловень судьбы, а лишь актер, который хотел, чтобы его роль была правдоподобной.
– Это слишком запутано, – возразил им Гарри. – Боюсь, что если вы увлечетесь психоанализом, то потеряете значительную часть зрителей.
Они говорили обо мне. Я представляла себя римским воином, экипированным щитом, каской и копьем. Я представляла себя кетчисткой, парашютисткой, опустившейся на землю врага. Я решила не допустить, чтобы они меня одолели.
– Я хочу, чтобы вы меня отправили в Санто-Доминго. Верните свой вертолет.
– Это дорого, – воскликнул Сэм. – Мы его нанимаем только в исключительных случаях. У нас здесь две машины.
– Я хочу уехать незамедлительно. Джереми пытался меня успокоить.
– Не сердитесь. Оставайтесь здесь. Устраивайтесь. Отдохните.
– Чтобы вы следили за мной, мысленно снимая меня? Чтобы вы превратили каждую мою фразу в диалог? Я хочу уехать от вас сейчас же.
И я повернулась к Сэму.
– …Пожалуйста, позвоните сейчас же на вертолетную площадку в Санто-Доминго. Вызовите вертолет. Мне необходимо уехать отсюда. И вы должны мне заплатить.
Эта фраза вырвалась почти помимо моей воли.
– Как вам платить? – спросил Сэм озадаченно.
– Заплатить за сценарий, который вы собираетесь сделать из моей жизни.
Я не представляла, сколько денег следовало потребовать. Я не знала, сколько стоит человеческая жизнь, сколько стоит прожитое, сколько стоит чувство, молодость, непосредственность, мои восклицания, унижение…
– Сто тысяч наличными.
Я произнесла сумму, как это делают в вестернах. Мне казалось, что я в кино. С почти высохшими волосами, устроившаяся в тени, я казалась себе совсем крохотной перед этими акулами. Я торговала своей жизнью. Они должны были дать мне деньги, а с этими деньгами я куплю себе квартиру, а с квартирой я устрою себе новую жизнь. Жизнь за жизнь. Надо, чтобы они заплатили.
– Сто тысяч! – воскликнул Сэм. – Да она сумасшедшая!..
Грегори молчаливо ждал, съежившись в кресле. Джереми внимательно посмотрел на меня и произнес:
– А что, если бы вам остаться еще на одну неделю, чтобы завершить комедию…
– Ни в коем случае…
Хелен обратилась к Сэму:
– Вы должны платить, это ясно… Эта малышка не упала с неба с последним дождем. Мне кажется, что она настроена воинственно. Вы нам говорили о каком-то беззащитном, уязвимом существе.
Гарри произнес:
– Это новое поколение. Ты понимаешь, Сэм. Это так… Нельзя делать с людьми, что угодно. Они нами больше не восхищаются, как это было каких-то десять лет назад. И даже если они восхищаются, они выходят сухими из воды. Они требуют обоснования нашего существования. Это непосредственное влияние кино и телевидения. Всей информации, которая идет о нас. Теперь известно почти все о съемке фильма. Раньше это было тайной. Сегодня люди следят за бюджетом, им известны цифры…
Именно Грегори прекратил наш спор.
– Сэм, на твоем месте – я бы не спорил. Нам нечем гордиться в этом деле.
Рональд грыз ногти. Джереми произнес:
– Поговорим о цене.
Я повторила, глядя себе под ноги:
– Сто тысяч долларов. Сэм вымаливал:
– Пятьдесят.
– Сто!
Я не могла поверить, что я осмелилась. Что я теряла?.. Они слабели на глазах. Особенно мой любовник, у которого вместо сердца был таксометр. Калькулятор чувства. Я согласилась на их предложение с семьюдесятью пятью тысячами долларов наличными. У меня никогда не было полного доверия к чекам. По курсу доллара во Франции мне с лихвой хватило бы на покупку квартиры.
– Однажды я приеду в Париж, чтобы тебя повидать, – сказал Грегори. – Я действительно привязался к тебе. Ты девушка щедрая, великодушная, бескорыстная… Я никогда не забуду тебя, Лори.
– До свидания, Грегори…
У меня сдавило горло от волнения. Я их ненавидела, я их любила.
– Прощай, Грегори.
Этот подлец чуть не сделал мне больно.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - У каждого свой рай - Арноти Кристин

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Ваши комментарии
к роману У каждого свой рай - Арноти Кристин



Полный бред. Мне не понравилось!
У каждого свой рай - Арноти КристинКристина
20.07.2013, 14.03





Ерунда, жаль потраченного времени. Героиня показалась мне отвратительной
У каждого свой рай - Арноти Кристиннатти
14.12.2013, 18.06





Не люблю читать одни диалоги. Это не для меня.
У каждого свой рай - Арноти Кристиниришка
23.10.2015, 23.18








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100