Читать онлайн У каждого свой рай, автора - Арноти Кристин, Раздел - Глава 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - У каждого свой рай - Арноти Кристин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.88 (Голосов: 16)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

У каждого свой рай - Арноти Кристин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
У каждого свой рай - Арноти Кристин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Арноти Кристин

У каждого свой рай

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 6

КАК НАДОЕДЛИВЫЙ мотив, от которого трудно отделаться, меня преследовала фраза: «Лоранс, ты делаешь колоссальную ошибку». Иногда я произносила вслух: «Колоссальная». Я оказалась в Нью-Йорке, в полном одиночестве. Мои теории относительно интеллектуалки, которая сосредоточенно мыслит, как в моем случае, потерпели крах. Как всем, мне нужно чье-либо присутствие, общение. Герой или морская свинка, не важно. Во время своих скитаний я проходила мимо конуры, приклеивалась лицом к витрине и делала дурацкие знаки всклокоченным щенкам с влажными от волнения глазами, которые перебирали лапами от нетерпения. Им хотелось, чтобы их любили. Но я сохраняла свою трезвость. Ни одна из моих жизней не смогла бы выдержать обузу на четырех лапах.
Мать затерялась где-то в Европе, отец был в виноградниках на юге, а муж пребывал в объятиях девицы, я чувствовала себя забытой. Я больше не ломала комедию перед собой, я оказалась уязвимой и мне до безумия хотелось сварить овощной суп первому попавшемуся соблазнителю. Я бы все простила: шлепанцы и трубку, чтение газеты в постели и неожиданный приход друзей на импровизированный ужин в субботу. Совсем одна в городе с десятимиллионным населением, я ждала.
После Дня независимости жара усилилась. Удушающий летний зной выгнал всех обитателей из дома, по которому я блуждала. Не было говорливых пуэрториканцев с третьего этажа, никаких вестей от дамы, квартиру которой я залила. Исчез мой бельгийский соблазнитель-браконьер. Он, должно быть, устроил себе прекрасный отдых на Карибских островах в компании своей жены. Я ждала мечущего молнии страхового агента, который должен был удостоверить ущерб от протечки у соседей, оставивших мне свой ключ для экспертизы. Я мечтала о супермене, который протянул бы мне с насмешливой улыбкой бланки: «Вот, малышка… Вам следует только расписаться здесь…» – а затем, распрямив плечи, добавил бы: «Что вы делаете сегодня вечером?»
Вместо страхового агента я получила пачку бланков. Я должна была описать ущерб и покаяться от имени Элеоноры. Единственным общением в Нью-Йорке после отъезда моего бельгийца-покорителя была отправка заказного письма в страховую компанию.
У меня были плохие перспективы относительно здоровья к новому учебному году. Мне не хватало кальция и сна. Сжатая челюсть, одеревенелый затылок, все больше и больше страдающая от удушливой жары, с бегающими черными точками перед глазами, что было вызвано какой-то анемией, я чувствовала, как постепенно изматывалась от тоски. Случалось, что я ударяла по несуществующей, быстро прыгающей мухе, в то время как настоящие бодро ускользали от меня. Терзаемая сильными головными болями оттого, что часами просиживала у телевизора, я уставала от ничегонеделания. Каждое утро я приносила поднос с кофе в кровать и считала себя в привилегированном положении. Едва я дотрагивалась до чашки, как начинались боли в желудке. Надо было выйти подышать этим густым конфитюром из выхлопных газов, который с большой натяжкой назывался воздухом. Я быстро направлялась к «Sweet Hell». Кондитерские меня пьянили, вызывая желание обжираться сладостями. Кексы, пухлые блинчики, в которые превращались великолепно поджаренные блины. До чего же они были пухленькими! Они меня перенасыщали калориями. Случалось, что я проглатывала еще и яичницу с ветчиной, которую поглощала в ярости, обещая себе тысячу раз ничего не есть днем.
Чтобы искупить свое чревоугодие, я проходила километры и, шатаясь от усталости, приземлялась у стойки другой кондитерской. В тот день, когда я с трудом натянула на себя джинсы, я решила начать борьбу с обжорством. Прощайте, великолепные ломтики сала, трепещущие сосиски, пухлые «french» фриты, золотистые кусочки картофеля, намоченные в яичном желтке. Прощайте горячие тосты, пропитанные маслом, творожные кексы, перенасыщенные углеводами. В специализированном магазине я купила коробку порошков с разным вкусом. Инструкция обещала избавить меня от трех килограммов в течение пяти дней. Мне надо было сбросить шесть. Я решила похудеть и сэкономить. Однажды мой практицизм меня уморит. В тот же вечер я начала питаться содержимым пакетиков. Разбавленный порошок превращался в желтоватый сок, в крем-желе с белой начинкой, в пирожные, в суп с грибным запахом, зеленоватое пюре. Я обнаружила даже горчицу в порошке, предназначавшуюся для биотеста, которое должно было заменять бифштекс. Меня терзал ложный голод, скорее психический, чем физический. Мне страшно хотелось есть от огорчения.
Нью-Йорк, гигантская мать-сводница, кормил одиноких, перекармливал их продуктами, чтобы снять тоску. Я не могла устоять перед запахом жареного и засахаренного миндаля. Уличные торговцы заполняли тротуары кварталов независимо от того, были ли они шикарными или нет. Они предлагали красноватые хот-доги, смазывая их горчицей перед истекающими слюной. Только что выжатый апельсиновый сок был доступен даже младенцам, а другие подтверждали правильность теории Дарвина, набивая себе брюхо арахисом.
Каждый день я отправлялась на Бродвей. Мне удавалось добраться туда, проходя мимо Пятидесятой улицы. В Нью-Йорке эта улица была бесплатным кино. Надо было лишь избегать потасовок, чтобы не оказаться избитым. Или не корчиться от безумного смеха с ножом в спине. Мое горькое приключение делало меня жадной. Я себя уже больше не задаривала. Мне хотелось вернуться с остатком моих денег во Францию. Меня утешала мысль о том, что, за вычетом стоимости авиабилета, я тратила меньше здесь, чем в Париже. У меня были дни «без» и дни «с». Я имею в виду культурную программу. Иногда я обрекала себя на блаженство в Метрополитен-музее, бродя целыми днями среди шедевров. Задерживалась у египетских саркофагов, надеясь проникнуться всеобщей идеей о метафизической красоте. А в маленьком музее музыкальных инструментов я рассматривала экспонаты с примерным прилежанием, умирая от скуки. Читала книги Элеоноры, специализировавшейся по психотерроризму. Я худела на глазах, становилась возвышенной, последователи Кришны в сравнении со мной были весельчаками. Пресыщенная эстетка, переполненная культурной информацией, интеллектуалка с пристрастием к утонченности, с мозгом, разделенным на ячейки с этикетками, я старалась оправдать свое присутствие в Нью-Йорке. Я не теряла времени, училась, пополняла копилку памяти. Накапливала впечатления, извлекала пользу из своего пребывания здесь. Все должно будет сохраниться и превратиться в свидетельство о прожитом. Тем не менее меня искушала мысль сбежать к теплому морю. Уехать в Средиземноморский клуб в Санто-Доминго, на Антильские острова или еще куда-нибудь. В Гваделупу? У меня не было недостатка в выборе. Я оставалась из гордости. Я бы не отказалась от психотерапии с близнецом Вуди Аллена. Мне не хотелось признаться, что меня одолело одиночество. Отсутствие делает притягательной самую заурядную личность. Доказательство тому – мне не хватало Марка.
Угнетенное состояние было не в моем стиле. Но, изголодавшуюся по общению, меня подстерегала опасность. Я часто набирала номер нашей парижской квартиры. Я не знала, что скажу Марку. Я бы что-нибудь придумала, я бы стала «товарищем», «вольноотпущенной».
Я также попыталась дозвониться до отца. Устраивалась у телефона около часа ночи, уставившись в телевизор с отключенным звуком. Если вдруг мне кто-то ответит, мне не хотелось, чтобы мне мешал звук. Наконец, на семнадцатый день изматывавшей меня свободы, ответил отец. Я услышала слабое «алло».
– Папа? Это я, Лоранс. Я тебе звоню из Нью-Йорка.
Он что-то пробрюзжал недовольно. Произнес со сна:
– Лоранс? Но который час? Подожди. Здесь семь утра… Ты отдаешь себе отчет, семь часов утра…
– Я тебя разбудила, согласна, но не ругайся. Мне надо было с тобой поговорить.
– Это правда, – согласился он. – Я бываю очень редко дома. Вчера вечером я вернулся из поездки. Твое путешествие проходит удачно?
– Не совсем так, как мне хотелось бы.
– Тогда возвращайся! Чего ты ждешь там?..
У отца был дар сводить самые большие проблемы до уровня шаблона. Я тотчас спросила себя: «Чего я здесь околачиваюсь?» Следовало быстро перевести разговор на что-то другое до того, как он сведет мою жизнь до головы Живаро.
– Что ты знаешь о маме?
– Сорок девять лет, метр семьдесят два, добропорядочная христианка.
– Папа, ты меня убиваешь! Где она? Он смеялся.
– Папа, разговор стоит дорого.
– Исключительная, преданная, безупречная, святая женщина в Швейцарии.
– В Швейцарии?
– Да. Она мне сказала, что встретила там друзей. Дамы, занимающиеся благотворительностью, вяжущие фуфайки…
– У мамы друзья в Швейцарии?
Доктор из Ивисы возник в моей памяти. Неужели это возможно?
– Прекрати постоянно издеваться над мамой. Ты невыносим.
– Я знаю, дорогая, я должен освободиться от неудовлетворенности, когда говорю о ней.
– Ты знаешь ее адрес?
– Нет. Она не знала еще, поедет ли она к друзьям или останется в гостинице. Она собиралась также поехать в Италию.
– Мама, одна? В Италию? Ты знаешь маму.
– О да. Она оказалась энергичной.
– Энергичной.
– Что касается твоей матери… Одним словом… Не исключено, что я снова ее подберу.
– Кого?
– Твою мать…
Я воскликнула:
– Ты говоришь о ней, как о собаке, «я снова подберу»! Что это значит?
– Лори, не деликатничай. И от тебя мать натерпелась. В пятьдесят пять лет, если хочешь гулять с девицами, с молодыми, надо быть богатым и выносливым. Я больше не выдерживаю. Уши и ноги тоже. Дискотека меня убивает, а девицам подай все. Одновременно деньги и физическую силу. Возраст стоит все дороже и дороже.
Я прервала его. Мама достойна большего, чем возвращение бабника поневоле.
– Мама еще хороша собой… Красивая женщина.
– О да, – сказал отец тоном чревоугодника. Я его ненавидела.
– Я бы никогда не жил с феей Карабасс.
– Ты ее заставил ужасно страдать.
– Поэтому ее еще более обрадует мое возвращение.
Мне не хотелось ссориться с папой. Надо, чтобы я владела собой, но мой отвратительный характер был сильнее моего разума.
– Папа, я считаю твое поведение недопустимым. Ты наихудший из всех, кого я когда-либо встречала. Ты осмеливаешься говорить о совместной жизни с мамой, не спросив ее мнения, не принеся повинную.
– Спокойно! Спокойно! Ты тоже не была пай-девочкой. Ты ей доставляла еще худшие огорчения.
– Но я изменилась! Я почти кричала.
– Вы для меня были отвратительным примером. Из-за тебя я всегда видела чрезмерные недостатки в Марке… Я бы никогда так не отреагировала на белобрысую девчонку, если бы я не видела, как ты всегда бегал за девицами. Лучше сдохнуть, чем иметь жизнь, как у мамы. Ты считаешь, что тебе все позволено. А если она тебя больше не хочет…
– Не хочет больше она? Меня? Он разразился смехом людоеда.
– Она меня любит, она всегда хочет меня… Слушай… Ты не собираешься сеять раздоры теперь? Я намерен как раз подыскать квартиру побольше моей двухкомнатной. Может быть, в Каннах.
Я запротестовала.
– Я, я, я, я… У тебя во рту только «Я». В Каннах не будет даже ювелирного магазина, чтобы ей работать. Она совсем не будет видеть меня.
– Мы поговорим обо всем этом, когда ты вернешься. Она ждет в течение двадцати лет. Еще один месяц ничего не изменит. Ты забываешь, что мы были заодно.
Мне было невыносимо, что мы действовали заодно. Мне стало ясно, что я солидарна с мамой. Я помешала ее свиданию со швейцарским доктором в Ивисе. Ей тогда был всего лишь тридцать один год. Я вспомнила бернца. Мы понимали друг друга за спиной мамы. Как ядовитая почка, я хотела соблазнить его, чтобы он стал первым мужчиной в моей жизни. Он пялил глаза только на маму. И моя мать, бедняжка, держала меня за руку всю ночь, когда я разрывалась от несуществующих болей. Я ждала, что она возмутится и влепит мне пару хороших затрещин.
Сегодня ночью в Нью-Йорке мне было больно из-за того несостоявшегося маминого свидания. Очень больно. Я легла спать расстроенная. Отец, несокрушимый, как скала, должно быть, уже спал. Он спал везде. Он восстанавливал свои силы в двадцать минут. Даже в автобусе, сидя между двумя типами с сигарами.


На следующее утро, позавтракав пакетиком разведенного порошка, я решила прогуляться по Центральному парку, все та же история со свежим воздухом. Но в пышущем зноем парке мои буколические амбиции угасли. Даже в тени я потела.
У меня болела голова, мне хотелось пить, я искала продавца с напитками. Шла по аллее прыгающих атлетов. На дорожке, выделенной для них, находилось несколько первоклассных атлетов. Среди них одетый в красную рубашку и зеленые шорты цвета шпината черный атлет описывал круги. Он, наверно, писал слова на бетоне, тщательно подготавливая свои движения. Я присела на ободранную скамейку рядом с пожилой дамой и поздоровалась с ней: «Привет». Она поднялась и ушла. Ватная атмосфера анестезировала меня. Несмотря на старания, я пребывала в одиночестве. Мне казалось, что мужчины и женщины, которые прогуливались в парке, замкнуты каждый в отдельный пузырь одиночества. Я продолжала свой путь по дорожкам, по которым бегали дети с шарами на шнурке. Мне хотелось до смешного купить себе у уличного торговца плюшевого кролика с ушами из желтого бархата.
Позже, в изнеможении от жары, я направилась домой. Шла отупевшая, икры сжимались в судорогах. Собиралась гроза, и небо окрасилось в светло-желтый цвет. С трудом добралась до квартиры. Вообразила, что за мной следят. Вспомнила о плакате, выставленном в витрине магазина на Десятой улице. Плакат изображал огромное око, прикованное к каменными джунглям Нью-Йорка. Луч света исходил из этого ока к обозначенной точке и задерживался на человеке-муравье. Я тотчас отождествила себя с этим муравьем. Я должна была справиться с психозом, чтобы не наброситься на кого-нибудь. Или на что-нибудь. В Париже была полночь. Я решила позвонить Марку, слушала, как звонит телефон.
– Алло? Марк был дома.
– Марк?
– Лоранс?
– Я тебя разбудила?
– Нет. Немного. Не важно.
– Ты один, Марк?
– Да.
Затем спросил он:
– А ты?
– Я тоже… Тебя это устраивает?
– Не знаю. Очень любезно с твоей стороны позвонить мне. Очень.
Мы чуть не расчувствовались. Я поспешила ему сказать:
– Сейчас я гораздо более терпима, чем при отъезде. У меня было время подумать. Эта девица…
– Не говори «эта девица».
Он снова меня раздражал.
– Ты ее часто видишь?
– Она уехала с родителями на Сардинию.
– А ты? Один в Париже?
– Я согласился на замену.
– Без отпуска?
– Нет. Позже. Или зимой. Не знаю. Мне кажется, что я нахожусь в другом мире, потому что я один. Это так странно… Привыкаешь…
Я улыбалась. Девица уехала, его существование походило на мое. Я была почти утешена.
– Можно было бы попытаться начать сначала.
– Да, – сказал он очень нежно. – Если бы мы могли быть друзьями.
Небо, этот младенец-исполин, только что отрыгнулось переменой.
– Ты хочешь, чтобы я тебе звонил время от времени? – спросил он.
– Нет. Но я думаю о тебе. А ты тоже?
Мне нужен был комплимент, как рыбка тюленю в цирке.
– Я думаю о тебе, – повторил он. – Часто.
У меня вертелось в голове это «часто», и в тот вечер я уснула быстрее чем обычно.
На следующее утро Нью-Йорк набух, как созревший нарыв. Что делать с моим днем?
Начав уборку в день приезда, я все время что-то приводила в порядок Квартира Элеоноры сверкала. Мне удалось даже починить решетчатый ставень, который опускался лишь наполовину. Я сумела опустить его и окунуть гостиную в благотворный полумрак. Таская ведра воды, я вымыла ковровое покрытие, которое было испачкано или сожжено. Навела порядок на кухне. Выбросила надорванные коробки.
Несколько полиэтиленовых пакетов, наполненных превратившимися в камень колбасами, венскими сосисками неопределенного возраста, несколько пачек масла твердого, как кусочки льда в морозильнике. Зачем Элеонора покупала столько масла? Я обнаружила также пакеты рогаликов, которые надо разогревать, с просроченной датой. Разобрала, перерыла этот музей пищи быстрого приготовления. Я не доверяла пакетам. Я видела так много фильмов ужасов, что я не удивилась бы, увидев замороженный человеческий палец или уставившиеся на меня со дна бокала с напитком глаза. Я была напичкана отвратительными видениями. Я не могла больше переносить улицы, кишащие необычными сценами. Пресытившись фантазиями, счастьем, несчастьем, мишурой, убогостью, хиппи, маргиналами, японскими туристами, китайскими учеными, торговцами арахисом, дельцами, покупателями и продавцами порнографии, я хотела оказаться в другом месте.
Я смотрела на небо. Если бы разразилась гроза-освободительница. Перед тем как сбежать отсюда, я решила сходить в кино на «Е.Т.» – «Инопланетянина» Спилберга. Я была готова стоять в очереди часами.
В окаменелом Нью-Йорке у меня, возможно, был шанс стать героиней. Головокружение, вызванное окисью углерода, вдобавок к голоданию, приводило меня в состояние, похожее на истерию ожидания. Похудев на пять килограммов за десять дней, после психического потрясения, под воздействием различных впечатлений и безумных соблазнов, я бессмысленно изнемогала от усталости. Нью-Йорк падет, и я – под его обломками.


Я тащилась по улицам, которые, казалось, были одеты в лохмотья света. Солнце тлело за плотными облаками. Я добрела до Таймс-сквер. Было три часа пополудни. Первый сеанс «Е.Т.», наверно, начался в два часа. Зрители собирались небольшими группами вокруг кинотеатра. Я пристроилась в конце очереди и единственно, чего боялась, чтобы мне не стало дурно. Я растворилась в терпеливо ожидающей толпе. Наконец купила билет и оказалась в прохладном зале.
Я по-настоящему плакала, радовалась, воодушевлялась, бредила от нежности, ликовала от любви, успокаивалась. Когда Е. Т. произнес: «Ноте, I want to go home… Ноте». Я понимала себя. Надо возвращаться в Париж. Больше не воевать ни с миром, ни с близкими. Включили свет, я все еще оставалась на своем месте, потом вышла вместе с последними зрителями. Мы выходили из кинотеатра с окрыленной душой, благородные, прекрасные, возвышенные, все еще пребывая в раю детства.
Из кинотеатра мы вышли ангелами. Помятыми, но ангелами. Я находилась на Даффи-сквер, собиралась перейти площадь. В одно мгновение, как из внезапно открытого люка, на город обрушился дождь. Желтый дождь, опустошительный, как текучий занавес с пенящейся бахромой. Настоящий потоп. Промокшая до костей за несколько секунд, я не нуждалась в укрытии от дождя. Я не хотела больше страдать в одиночестве. Надо было собрать чемодан и «home… go home…».
Продолжительный ливень превратил вторую половину дня в сумерки. Настоящий шквал. Удары мачете. Вал воды. Теплая от бетона вода хлынула с верхней части Бродвея вниз на проезжую часть, превращаясь в неистовую реку. Машины, затопленные до бамперов, сигналили. Световая сетка фар высвечивала блестящие круги и точки на текучем занавесе. Воздух уплотнялся влажными выхлопными газами. Потоп обрушивался и утрамбовывал в дверных проемах ошеломленных, промокших до нитки людей, которые прижимались к витринам, проникали внутрь магазинов.
Я решила продолжить путь, намокшая от сильного дождя одежда прилипла к телу, я чувствовала себя почти обнаженной. Сквозь темные стекла очков мне казалось, что мир погружен в туман. Как в научной фантастике, я должна была пробираться среди застрявших в пробке машин.
Изнемогая под тропическим ливнем, я стояла на островке, отделявшем широкую проезжую часть от топ-линии, кто-то схватил меня за руку. От неожиданности я, должно быть, вскрикнула. Оглянулась и увидела рядом с собой мужчину, лицо которого закрывали темные очки, с его одежды стекала вода. Он потащил меня на другую сторону площади, говоря:
– Не бойтесь. Я не сделаю вам зла. Я прошу вас помочь мне перейти. Я должен идти в гостиницу напротив. На этой же улице. Надо, чтобы я вошел в гостиницу с вами. Не бойтесь. Идемте… Идемте… Спасибо.
У него не было ни белой трости, ни того колебания, которое свойственно не уверенным в себе людям. Правильный профиль и подбородок, превратившийся в водосточную трубку. Вода собиралась и стекала с нас. Я растерялась. Попыталась испугаться. Не получалось. Я была просто довольна случившимся. С моей отвратительной натурой под стать нержавеющей стали я могла вынести все. Мужчина, который нуждался в моем присутствии, не бросит меня. Стихия, обрушившая потоки желтой воды, сделала нас похожими на китайцев. Мой спутник не был ни бродягой, ни наркоманом. Он не был пьян. Когда мы достигли тротуара, он взял меня за руку и побежал скорее трусцой, чем галопом.
– Посмотрите направо. Вы видите? Гостиница… Именно туда мы должны зайти.
Я видела, слово «гостиница» выделялось погасшим неоном на черном фасаде. Какая-то гостиница, более чем подозрительная. Скверная, категории «В».
Быстрым шагом мы подошли к входу. Он поднялся по ступенькам, я следом за ним. Чуть не поскользнулась и не разбила себе нос. Он вовремя поддержал меня. В обшарпанном холле сидевший на стуле негр поднял на нас пустой взгляд. У стойки портье толстая женщина продолжала читать газету. Наше внезапное вторжение не вызвало у нее ни беспокойства, ни удивления, ни любопытства.
– Семнадцать, – произнес незнакомец.
Она толкнула свой стул, развернулась и сняла ключ со стенда. Подала его моему похитителю.
– Идемте, – сказал он. – Я вам все объясню в комнате.
Мы поднялись. Затхлый запах отдавал дезинфицирующим средством и отравленными тараканами. Мой похититель открыл дверь комнаты, мы вошли. Я повернулась к нему. Я ждала продолжения событий.
– Итак?
– Сию минуту, – сказал он с облегчением.
Он направился к окну и потянул за шнурок, половина которого осталась у него в руке. Ему удалось опустить занавески. Он рассматривал внимательно шнурок. Он не был профессиональным душителем. Повернул выключатель. Жалкая лампочка в центре потолка в бумажном рожке окрасила комнату в желтый цвет. Работал кондиционер. Мне стало холодно. Я искала место, чтобы сесть. Затем стащила покрывало с кровати, чтобы накинуть на плечи. Мои бронхи были более чувствительными, чем моя душа.
Он снял очки. Мне показалось, что я его «где-то видела». Но тут же отбросила мысли относительно «этой рожи, которая не была мне незнакомой». Мне хотелось есть, я дрожала от холода. Неправдоподобное превращалось в обыкновенный эпизод.
У моего похитителя были черные глаза, черные волосы и щеки, слегка синеватые от бороды. Один неприкаянный, скорее здоровяк, столкнулся с одной неприкаянной, кажущейся слабой. Следовало узнать, что он хотел. Он не был похож на насильников из «Механического апельсина». Казалось, что он стесняется и подыскивает слова. Он смотрел на меня, хотел сказать что-то, но умолк, пожав плечами.
Чтобы ему помочь, я сказала:
– Вы в вашем состоянии, как Вуди Аллен в знаменитой сцене ограбления банка, где он должен помочь типу у окошка прочесть: «Я вооружен». Только он комичен. Вы нет.
Он казался безутешным.
– Послушайте, – сказал он.
– Это то, что я делаю…
– Я нахожусь в безвыходном положении.
Он был скорее приятным, соблазнительным и опустошенным. Как красивая простыня, вытащенная из сушильной машины, вся в складках.
– Не смейтесь, – сказал он. – Когда вы узнаете причину вашего появления здесь, вы будете меньше смеяться.
– Если вы хотите выкуп, то напрасно. Моя семья будет скорее довольна избавиться от меня. И даже если бы меня сильно любили, это не меняет дела. У них ни гроша.
– Это не похищение, – сказал он.
– К счастью. Никто не будет меня искать. И резать меня на куски напрасный труд.
Из-за сильного кондиционера мы все больше и больше становились похожими на пищу быстрого приготовления из морозильника Элеоноры.
– Вы не американка? – спросил он. – У вас незначительный акцент… Который может быть на юге…
– Спасибо. Я бы предпочла Бостон. Я француженка.
Он восхищенно присвистнул.
– И вы так говорите? По-американски. Я встала.
– Увы. Я вас спасла. Дело сделано. Тем лучше. Но я не хочу заболеть. Надеюсь, что вы не убийца. Я не люблю полицейских, но не считаю убийство экологическим. Вы могли бы предложить мне хотя бы кофе.
– Вы изумительно говорите по-английски. – Он поправился. – По-американски.
Как только мне делали комплимент относительно моего знания американского, я таяла, умиляясь от гордости.
– Вы находите?
Мне хотелось еще немного комплиментов.
– Да. Невероятно.
Когда настоящий американец говорит: «Невероятно», появляется желание броситься в его объятия. Надо еще, чтобы он этого хотел. Несомненно, несмотря на холод, этот тип мне нравился.
– Возможно, вы в каком-то роде крестный отец. Сын итальянских эмигрантов, – сказала я. – Я вас хорошо представляю маленьким мальчиком в лохмотьях на огромном судне в «Евангелии» Ильи Казана и ваши глаза с кругами крупным планом. В то время как на заднем плане бородатый старик повторяет: «Америка, Америка». Это именно он умрет до того, как причалят к берегу.
На его лице появилось мучительное выражение.
– Вы издеваетесь надо мной?
– Нет. Я ищу. Я чуть не приняла вас за слепого. Теперь я действую на ощупь в направлении Сицилии. Но, как бы то ни было, я хочу пить и мне холодно.
– Какое красноречие. С тех пор как мы вошли в эту комнату, вы не умолкаете…
– Я одна в Нью-Йорке. Не обмолвилась словом в течение семнадцати дней.
– Одна и говорлива, – сказал он задумчиво. – И изобретательна… Чем вы занимаетесь?
– Я преподаю.
– Что?
– Английский.
– Ваши ученики должны здорово смеяться. Над вашим жаргоном. Гамлет должен говорить у вас: «Сдохнуть или не сдохнуть? Вот вопрос».
Он поднялся, подошел к окну, посмотрел на улицу. Резко обернулся.
– Почему вы одна в Нью-Йорке?
– Потому что мой благоверный в Париже мне изменил. Я хотела отомстить.
– Благоверный?
– Мой муж.
– Отомстить?
– Да, бросив его. Но ничто не получается так, как мне бы хотелось.
– Как вас зовут?
– Лори… А вас?
– Грегори.
– Русский?
– Нет.
– Я хотела сказать, по происхождению.
– Совсем нет. Из Лос-Анджелеса.
Затем продолжил:
– Дождь прекращается, куда вы пойдете теперь?
У меня было впечатление, что, хотя он действовал обдуманно, ему хотелось бы избавиться от меня. Мне же хотелось остаться. Он меня интриговал. Он не делал никаких авансов, ни одного настойчивого взгляда. Это было поведение озабоченного пуританина.
– Идемте, – сказал он. – Я провожу вас до такси. Я вам очень благодарен за все.
Я не привыкла к безразличию. Это меня раздражало, удивляло, привлекало и подзадоривало, ведь я всегда производила впечатление. Из любопытства и уязвленного самолюбия, потому что он не хотел меня, я попыталась его удержать.
– Мы даже не выпьем кофе?
– Не сейчас. Это опасно.
– Опасно?
– Вы живете одна, если я хорошо понял?
– Да.
– Дайте мне ваш адрес, я приеду к вам, – сказал он.
Мне не нравилось выражение «приеду к вам», это было старо.
– Следует меня предупредить по телефону. Дверь парадной закрыта на ключ.
– Дайте ваш номер. Я его прервала.
– На самом деле вам не хочется приходить. Вы пытаетесь разыгрывать комедию.
– Пытаюсь? – воскликнул он. – Неужели, «я пытаюсь»?
Он сердился.
– Вам хотелось спрятаться. Поджидали одного мужчину, благодаря мне и вопреки мне вы оказались с женщиной. Вы вышли из положения. Убийцы искали одинокого мужчину, сопровождение для вас было ширмой. Я хорошо представляю киллера со снайперской винтовкой с оптическим прицелом. Он следит за нами. Мы попадаем в поле видимости с крестиком на спине. Движущиеся мишени.
– Это не так, – сказал он. – У меня была большая проблема. Это правда, вы мне помогли. Я вам пришлю цветы. Извините меня, но я очень нервничаю.
Я покачала головой.
– Ваша история не выдерживает никакой критики. Вы не свихнувшийся. Вы кажетесь совсем нормальным.
– Еще раз спасибо, – сказал он, – но если вы не перестанете меня разглядывать…
– Это вы меня привели сюда.
– Вас не пришлось долго упрашивать.
Он был бледен. Мне казалось, что я хочу поймать рыбу голыми руками. Рыба ускользала между пальцами. Что ему надо было от меня?
– Почему вы так легко пошли за мной?
– Браво. Я вам спасла жизнь, и вы же меня упрекаете. Я позволила себя похитить из-за Спилберга. Я вас приняла за Е.Т.
Он молчал, потом произнес:
– Почему вы не сопротивлялись?
– Я была рада, что кто-то обратил на меня внимание. Вода прибывала, я шлепала по грязи по лодыжку. Это походило немного на конец света.
Я смотрела на свои сандалии в грязи.
– Может быть, вы хотели мне помочь перейти через площадь. Помешать мне покончить с собой. Как знать?
– Было безумием идти под дождем, – сказал он.
– Мы оба были идиотами.
В своем смятении он был скорее симпатичен. Обеспокоенный, в меру угрюмый, раздосадованный. Есть такие типы, я их знала, с виду они меланхоличны, одновременно агрессивны и печальны, и, как только они открывают рот, они принимаются объяснять, что их нынешнее поведение вызвано несчастным детством. Он ходил взад и вперед по комнате.
– Я вам очень признателен. Я вам должен все объяснить. Но дайте мне немного времени. Я хочу с вами встретиться. В Нью-Йорке все боятся незнакомых людей. Почему вы не боитесь? Не боитесь меня?
Надо было его разочаровать, пусть ему будет неприятно.
– Я сожалею, но в вас нет ничего ужасного. Я не в состоянии вас бояться.
– Не только меня, – запричитал он. – Ситуация, в которой вы оказались…
– Я слишком много видела фильмов ужасов, чтобы не удивиться похищению такого рода. Вы не вооружены, у вас нет никакого желания меня удушить…
– Откуда вам знать? – сказал он, впервые он показался немного странным.
Я продолжила:
– У вас есть юмор. Вы могли бы сойти за невинного маньяка, который играет в большого злодея, позволяет себя обругать и уходит довольный. Мазохист.
Я попыталась его убедить.
– Если вы действительно в бегах, я могла бы вас спрятать у себя. Вам было бы лучше, чем в этой дыре… При условии, что вас не разыскивает полиция.
– Вы не последовательны.
– Я не хочу попасть в толстую книгу чиновника иммиграционной службы как персона non grata. Я слишком люблю США, чтобы лишиться возможности снова сюда приехать.
Мысль о том, что он мог бы у меня поселиться, мне понравилась. Я бы им занималась с удовольствием. Это был бы мой узник, мой заложник, мой протеже. Собеседник Мне нравилось, как он говорил. У него было прекрасное произношение. Я представляла, как готовлю ему еду. Мы обсуждаем нью-йоркское дно и другие метафизические темы. Я попыталась смягчить обстановку.
– Возможно, давно умерший гангстер перевоплотился в вас. И вы обречены, не та эпоха.
– Спасибо, – сказал он. – Вы изобретательны, у вас есть воображение…
Затем он повторил:
– Вы бы действительно согласились, чтобы я переночевал у вас?
– Одну ночь или несколько, места достаточно… Три спальни… Кровати приготовлены.
Он покачал головой.
– Вы неосторожны. Вы приглашаете неизвестно кого.
Я оправдывалась.
– Не думаю. Вы другой в своем роде. У меня впечатление, что мы знакомы давно. Странно, не правда ли? Что вы делаете в этой гостинице?
– Я живу здесь со вчерашнего дня.
– И вы хотите остаться?
– Нет, – сказал он. – Мне кажется, что нас засекли. Он мне нравился. Я желала, чтобы он поселился у меня. Мне не хотелось, чтобы он меня принял за нимфоманку, ищущую приключений.
– Я не собираюсь бросаться к вам на шею. Вы будете жить у меня как младший брат. Мое предложение может вас выручить, и я буду счастлива оказаться в компании на несколько дней. Я с удовольствием вас приму, если вы мне дадите слово, что никого не убили…
Он внимательно меня разглядывал.
– Вы выглядите скорее интеллектуалом, чем убийцей-садистом. Но, может быть, вы замешаны в более важном, более серьезном, личном или политическом деле, чем обычный разбой.
– Я слушаю вас, – сказал он с трудом.
– Нечего слушать. Я высказала лишь гипотезу по поводу вашего бегства… Мир безумен. Все бегут от чего-то. Я тоже. Семнадцать дней. Ни с кем не обмолвилась ни единым словом. Я почти стала неврастеничкой… Поэтому предлагаю вам поселиться у меня.
– Я найду вас, – сказал он. – Дайте мне ваш адрес.
Не было бумаги. Я написала на внутренней стороне его пачки от сигарет.
– Я вам позвоню, – сказал он. – Непременно. Черты его лица отекли, он казался усталым.
Я была почти готова его пожалеть, но мне необходимо было чье-либо присутствие. Его. Я настаивала:
– Скажите мне, что с вами происходит…
– Позже, – сказал он. – Потом. У вас. Договорились? Уходите теперь, я вас умоляю…
– Одна?
– Да.
– Мне неудобно. Толстуха у стойки портье может принять меня за проститутку.
– Номер оплачен, остальное ее не интересует. Мне было стыдно выходить из этой дыры.
– Мне ужасно неприятно от того, что она может вообразить.
– Какая разница! Уходите, пожалуйста. Я этого требую. И спасибо за все, что вы сделали для меня.
Он действительно хотел, чтобы я ушла. Он меня интриговал и сбивал с толку. Я была немного взволнована. Он был привлекателен, почти красив. Меня приводило в отчаяние то, что я расстаюсь с ним таким образом, продрогшая, без объяснений, без продолжения знакомства.
– Вы остаетесь в Нью-Йорке?
Я его заинтересовала.
– Это зависит от обстоятельств. Я делаю то, что мне хочется. Я не знаю.
Он взглянул на окно, все еще шел дождь.
– Уходите… – воскликнул он нетерпеливо. – Умоляю вас.
Я сказала ему мягко, чтобы у него появилось желание со мной снова встретиться:
– Не потеряйте мой адрес. Вам он может пригодиться. И не забудьте, что надо позвонить, перед тем как прийти.
– Я понял.
Он меня почти вытолкнул за дверь. Я услышала, как повернулся ключ в замке. Я прошла мимо портье, толстухи больше там не было. Я вышла и окунулась в теплый дождь. Дождь меня согрел, настолько я замерзла в гостинице. Меня бросало в дрожь, я относила это за счет шока. Остановила такси и поехала к ближайшему от дома Элеоноры супермаркету. Если мой странный беглец решится однажды навестить меня, я ему устрою королевский прием, чтобы ему захотелось остаться.
В магазине я набирала продукты с каждого прилавка. Заметила свое отражение в зеркале. Выглядела плохо, купила румяна, тушь для ресниц, тени для век. Прихватила ненужные вещи: дорогое мыло, флакон с солью для ванны. Я охотно бы купила шелковый халат в стиле ретро с огромными цветами на черном фоне, покрыла бы ногти ярким лаком. Я собрала все, что сумела, включая пудру светлого цвета. Мне захотелось накраситься. Приземлилась в нескольких шагах от супермаркета – дождя больше не было – в роскошной бакалейной лавке. Я уже составляла меню на вечер. Прикинула на руке вес дыни, попросила у торговца четыре персика, каждый из них был помещен в отдельный бумажный пакетик и стоил очень дорого, и взяла еще два пучка салата с плотными листьями. Купила ветчины и две банки крабов в ломтиках. За отсутствием парной куры, которая бегала по траве на ферме, я решила взять охлажденного цыпленка. В дальнейшем его местопребыванием будет холодильник Элеоноры.
Придя в квартиру, я начала готовиться. Настроилась на активное ожидание. Мое воображение уносило меня. Я окрестила личность моего незнакомца. Я его лепила. В воображении и наяву превращала квартиру Элеоноры в будущее гнездо заговора, подполья. И страсти, элемент, который, мне казалось, обязателен для моего романа. Я видела себя в роли нежной покровительницы, а также соблазнительницы, повелительницы, любовницы мужчины в смятении и хозяйки дома. Энергичная женщина, умная женщина. Чем я отличалась от паука, который собирался полакомиться мухой?
Во время генеральных уборок я обнаружила несколько бумажных салфеток цвета полевого мака. Нашла также свечи, толстые, тонкие, полые, огромные, наполовину использованные. Я их вытащила со дна ящика стенного шкафа и расставила. Зажгла. Мне казалось, что я нахожусь в сицилийской католической церкви, запах свечей у меня вызывал отвращение. Приоткрыла окно, влажная жара постепенно заполняла комнату. Мне стало плохо от нервного напряжения и благоговейного запаха, я задула свечи.
На следующий день я все еще ждала. Я теряла надежду, я была не только узницей Нью-Йорка, но и пленницей в квартире. Я не осмеливалась выйти из боязни, что Грегори позвонит, а меня не будет. Я была обескуражена. А если он не объявится? Ожидание продолжалось. Я стерегла тишину. Я его больше не увижу.
В половине седьмого вечера зазвонил телефон. Я бросилась к аппарату, но мужественно сосчитала до четырех, прежде чем подняла трубку.
– Алло!
И услышала, воскресшая от надежды, голос Грегори.
– Лори? Это вы, Лори?
– Да, это я.
– Какая удача застать вас дома, – сказал он. – Я могу прийти? Сейчас?
Я играла:
– Я оказалась совсем случайно дома. Я полагала, что вы не собирались звонить. Где вы?
– В двух шагах от вашего дома. В кондитерской. Он, должно быть, звонил из «Sweet Hell».
– Вы сумели уладить ваши дела?
– Я вам должен объяснить, – произнес он. – Если бы я мог остаться у вас на ночь, меня бы это устроило. Вам нечего бояться. Я нормальный человек.
Он заметно изменился. Я пыталась определить, в чем была разница. Он не хотел больше пугать, ему хотелось внушать доверие.
Он пришел. Я спустилась по лестнице и ждала его внизу несколько минут. Хорошо выбритый, с нежным взглядом, одетый в джинсовый костюм полинявшего синего цвета. У него был рюкзак. У меня не было ничего от роковой женщины, а у него все, что нужно для соблазнителя. Я быстро поднялась по ступенькам. Он следовал за мной. Я остановилась у двери, взволнованная.
– Вот и мы… Входите…
Он замер посередине гостиной. Я бросилась на кухню, чтобы попить воды. Время умерит мой пыл. Манок сработал – птичка в клетке. Я не была больше одна. Я становилась светской, как некоторые матери моих учеников. Я изображала владелицу замка.
– Я вам покажу квартиру. Выбирайте себе спальню. Ту, которая вам понравится.
Он ходил из одной комнаты в другую. Если бы он остался дольше, чем на один день, я бы вытащила куру из морозильника. Зажгла свечи. Грегори оставил рюкзак в бывшей комнате Дирка. Вернулся ко мне.
– Надеюсь, вы не ведете себя так всегда с незнакомыми…
– Я вам доверяю, и вы же упрекаете меня.
– Нет. Совсем нет. Я вам признателен, но вам следует быть более недоверчивой в Нью-Йорке. Этот город исключительно опасный…
– Все города опасны. Париж тоже не детский садик.
Он осторожно обнял меня. У него были повадки кота, который трижды обходит вокруг своей миски прежде, чем приняться за еду. Грегори целовал меня так, словно следовал какому-то правилу. Сначала в закрытые губы, затем медленно в приоткрытые, осторожно кончиком языка. Я высвободилась.
– Мы займемся этим позже.
Он посмотрел на меня с любопытством этнолога.
– Расскажите мне о моей жизни, – попросил он.
– Как это о вашей жизни?
– Свои догадки. Это меня позабавит…
– Представить вашу жизнь? Психоанализ наоборот?
– Игра. Именно вы попытались разгадать мои намерения. То, что я чувствую. Кем я мог быть в прошлом. В какой истории я замешан, и, когда вы будете близки к правде, я скажу: «Остановитесь, это как раз то, что есть».
Я привыкла к тому, что интересовались только моим телом. Это было оборотной стороной моей гордости. Грегори находил меня умной. Мне будет скучно. Я приготовила ветчину с дыней как раз вовремя, потому что ни та, ни другая не дотянули бы до следующего дня. Едва мы сели за стол, как он начал чихать.
– У меня аллергия на запах свечей. Вы их переносите?
Я погасила свечи, и мы навалились на ветчину. Он выпил немного калифорнийского вина. После ужина он пригласил меня прилечь возле него на кровати. Он меня дезориентировал. Я разговаривала с ним, чтобы его удержать здесь. Я ему придумала тысячу характеристик Я предполагала, что он связан с мафией. Эта версия его мало интересовала. Я ему приписывала возможные сицилийские корни. Я его представляла то богатым флегматичным молодым человеком, то, как в романе Диккенса, бедным, продающим газеты. Сегодня вечером он был даже сыном армянского портного. Я его очаровывала, почти разыгрывая перед ним жизни, которые ему предлагала. Со своей стороны, я все больше и больше убеждалась, что имею дело с богатым мегаломаном. Мы уснули рядом, не выключив света. Какое счастье не быть одной! Сумасшедший или плут, жулик или авантюрист, не важно – у меня кто-то был.
На следующий день, довольно веселый и свежевыбритый, он отвез меня в такси на Пятую авеню. Купил мне легкомысленную и дорогую одежду в очень дорогих магазинах и, чтобы завершить прогулку, остановился у одного из самых известных в мире ювелиров. Мысль о том, чтобы туда войти, ошеломляла меня. Могла ли я вообразить, что однажды проникну в эту святая святых денег, в этот храм, обитый бархатом? Мой беглец, по-видимому, был богат и его таковым знали. Как только мы перешагнули через порог, один из продавцов полностью посвятил себя нам. Впервые в жизни я была женщиной, которую хотели одарить, что меня приводило в восторг. Мы были «cool», и мне удалось принять полураздраженный, полускучающий вид, что могло убедить продавца, который нас обслуживал, что я постоянная посетительница такого рода мест.
Грегори потребовал у них браслет особой модели под названием «рабыня». Мысленно я представила себя, исполняющей танец живота. Я не знала точно, как выглядит мой пупок. Надеюсь, что он был в порядке.
Сидя за столом, мы ждали. Продавец вернулся с подносом, на котором лежало несколько браслетов. Он их примерил поочередно на запястье левой руки, они защелкивались на существе, которое щедро одаривали. Возлюбленному надлежало хранить золотой ключик.
– Мадам нужны еще красивые часы. Затем вы мне покажете ваши кольца в спортивном стиле.
Почему он называл меня мадам? Ему хотелось, чтобы я выглядела респектабельно?
Продавец принес на другом подносе часы. Я не знаю, ослабевает ли плоть в ювелирном магазине, душа ли уходит, но я почувствовала, что у меня нет больше ни ног, ни угрызений совести. Я пользовалась без зазрения совести хорошим расположением богатого человека, который встречается лишь в высших финансовых сферах, возможно, это был изощренный игрок, осуществлявший надзор за валютными сделками и их крахом на мировом финансовом рынке. Но почему я? С его внешностью спортивного Гамлета он мог бы отхватить любую девицу, гораздо более привлекательную, чем я… Грегори был соблазнительным. Это не богатый старик, который осыпал меня подарками, а плейбой.
– Мы украсим левую руку и ладонь сначала, – объяснил он продавцу. – Все сюда: браслет и часы тоже. И кольцо.
– Тебе они нравятся?
Я оглянулась. Но это был не сон. Он обращался ко мне. Ему хотелось убедиться, что мне нравятся эти чудеса из золота, серебра и вкуса.
– Что-нибудь, чтобы выделить пальчик мадам. У нее специфические руки. Хрупкие, но кажутся большими и сильными. Кольцо должно быть достаточно большим.
Если бы он купил мне бриллиант, я бы упала в обморок Он выбрал перстень с печаткой. Я прошептала ему на ухо:
– Я «пролетарка».
– Какие инициалы тебе хотелось бы иметь на кольце?
У меня не было родословной. Мне хотелось кольцо без монограммы.
Продавец надел на свой мизинец кольцо с печаткой. Оно придавало богатый и благородный вид одновременно. То, чего у меня никогда не будет.
Теперь было бы страшно гулять по Пятой авеню. Америка бедных меня уже потрясала несколько раз. Америка богатых заставляла меня парить. Как сказать ему «спасибо». Он нервно гладил мою руку.
– Мне хотелось тебе сделать приятное. Если мне удалось…
– Ты очень богат, Грегори?
– Есть более богатые, чем я… Намного богаче…
Я старалась вести себя как женщина-вещь. Немного жеманства, играть в девочку-куклу. Я была обезоружена. Золото на моей левой руке сняло все великие человеческие проблемы с моей совести.
Некоторые прохожие оборачивались, чтобы получше рассмотреть моего соблазнителя. Я почти ревновала. Снова одолевало меня любопытство: «Почему я?» Я все время задавала себе этот вопрос.
В день покупки драгоценностей он повел меня обедать в рыбный ресторан, роскошный ресторан. Решительно Нью-Йорк был сказочным городом. Одетая в дорогое платьице, с левой рукой, увешанной драгоценностями, я выглядела скорее хорошо. Волосы завиты, огромные очки высокой моды, которые он мне подарил, лишали меня естественности и простоты. Чего он добивался? В ресторане он нежно похлопал меня по плечу.
– Расскажи о своих впечатлениях.
Я дала волю своему воображению. Впервые в моей жизни меня слушали по-настоящему.
Когда мне было шестнадцать лет, я вела дневник, мой испытательный стенд, где я свободно говорила о матери, об отце и о самой себе. Я решила стать писательницей. Кто-то взял мой дневник. Я его никогда больше не видела и никогда не узнала, кто его похитил. Я никогда не слышала ни малейшего намека по поводу моих сочинений. Я следила за родителями. Подозревала отца. Но доказательств не было. Благодаря Грегори у меня наконец были и зрители. Я говорила по-английски все более изысканно, бегло, все более непринужденно. Слова, о которых я даже не подозревала, что их знаю, рождались сами по себе. Я перемешивала цитаты, поэзию Уолта Уитмена и сленг Марлоу. Я упражнялась в игре на музыкальном инструменте, которым было мое воображение. Я слушала себя.
В интимных отношениях Грегори вел себя скромно и осторожно. Он был искусен и прекрасен, но ему не хватало непосредственности. Его вежливость заменяла темперамент, которого ему недоставало.
– Что бы ты делал, если бы ты был бедным?
– Что-нибудь придумал бы, – сказал он.
Ему нравилось слушать мои рассуждения о бедном и богатом мегаломане, о мегаломане-эгоисте и щедром мегаломане.
– Если ты мне не скажешь, почему ты меня остановил, я рассержусь… Не на шутку.
– Потом, – сказал он. – Позже.
Рядом с Грегори Нью-Йорк был совсем другим городом. Я вышла из грязи, чтобы войти в роскошный мир с обувью за сто пятьдесят долларов и сногсшибательной одеждой. На десятый день совместного обитания я почти лишилась голоса, так много он заставлял меня говорить.
Однажды мы лежали в кровати после одного из этих спокойных любовных актов, во время которых он нагонял на меня скуку своей предупредительностью. Я никогда не была так несексуальна, как с этим соблазнителем. Повернулась к нему. Я смотрела на его профиль со слегка покатым подбородком.
– Ты страдаешь психозом. Тебе требуется все время самоутверждаться. Ты заключил пари, что остановишь первую встречную девицу.
Он оживился.
– Психоз? Я тебя слушаю.
Я приподнялась. Он посмотрел на меня с нежностью. Кто расплачивался головой в этом деле?
Я поцеловала его. Его умеренная страсть меня дезориентировала. Пусть бы провел рукой по моим волосам. Пусть бы сказал мне что-нибудь приятное. Любую банальность на французский манер, машинально и с чувством. Что-то ласковое, что говорят жене, любовнице, кошке, собаке. Кому угодно… Но говорят.
– Я тебе все объясню, – сказал он с раздражением – Потерпи. Я сделал все, чтобы ты была довольна.
– Но я не платное приключение, Грегори.
– Ты не так поняла. Какое значение имеют эти небольшие подарки. Эти знаки внимания так естественны. Ты мне принесла столько…
– Чего?
– Столько…
Он колебался. Я теряла терпение.
– Столько чего?
– Столько свежести…
Столько свежести. Это слово можно было понять уничижительно. Почему не столько нежности… Слова свежесть и нежность были немного избитыми, легко заменить одно другим.
– В моей жизни, – продолжал он, – ты – событие. Ты несешь в себе богатый мир. Которым ты делишься со мной…
Я попыталась пошутить.
– Мне еще не приходилось спать с кроссвордом. Ты для меня загадка. Главное, чтобы ты не оказался убийцей. Психозы излечимы. Должно быть, в детстве тебе доставалось, жестокая нянька оставляла тебя одного в темной комнате. Чтобы проучить. Твои сверхзанятые родители, твоя мать, очевидно легкомысленная, вспомнила о твоем существовании, когда тебя похитили. Скажем, это произошло в восьмилетнем возрасте. С тех пор ты травмирован. Ты спасаешься бегством. Ты боишься всего. Ты ждешь решения от женщины, которая была бы не похожа на твою мать. Женщина из другого мира… Следовало бы ей опустить тебя на реальную землю. Только бы она была здоровой, грубой и терпеливой.
– Ты говоришь о моих родителях? – спросил он заинтересованно. – Какими ты их представляешь, моих родителей?
– Нормальными. Совсем. Богатые и нетерпеливые. Властная мать. Я предпочитаю женщин умных, независимых. Кто-то из них, наверно отец, страдает сердечным заболеванием. Тебе следует его щадить. Симулирует болезнь сердца. Вы из Техаса, денежные мешки. Твоя мать очень манерная. У твоего отца приятная внешность и любовница лет на тридцать моложе его. Это тебе подходит? Мне хотелось бы с ними познакомиться. Похоже на клан Даллас, но попроще. Семья не такая большая.
Он присвистнул.
– Тебе хотелось бы с ними познакомиться?
– Они такие, как я их представляю?
– Посмотрим вместе, если тебе этого хочется.
– Тебя никогда не похищали? Когда ты был ребенком… Не мог ли ты сам играть в похищение во время твоих психозов? Тебе кажется, что тебя преследуют, и ты гонишься, чтобы успокоиться. И они это знают. Затем они устраивают похищение.
– Я должен позвонить, – сказал он.
Он направился в гостиную, до меня долетали потоки неясных слов. Это продолжалось довольно долго. Он вернулся веселым.
– Если хочешь, поедем в Санто-Доминго, где у моих родителей поместье.
– В Санто-Доминго? Возле Гаити?
Мир перевернулся вокруг меня. Теплое море…
– Санто-Доминго, – сказал он, – это – земной рай. У моих родителей там прекрасный дом. Тебя приглашают от всего сердца на купальный сезон. Ты можешь там пробыть столько времени, сколько захочешь.
Я смотрела на него с восторгом.
– Зачем меня приглашать?
– Ты начинаешь играть в моей жизни большую роль. Я им это сказал.
Я его слушала. Мне хотелось удостовериться.
– Сколько тебе лет, Грегори?
– Тридцать шесть, – сказал он.
– И ты никогда не был женат?
– Знаешь, моя личная жизнь…
– Если тебе хочется меня представить твоим родителям, это значит…
– Нет, – воскликнул он. – Я ничего не хочу в этом роде. Лишь продолжить еще немного наше знакомство. Поместье великолепно. Прямые рейсы связывают Санто-Доминго с Мадридом и Парижем. Или же я тебя подброшу реактивным самолетом на Майами, и ты вернешься оттуда в Париж.
– Каким реактивным самолетом?
– Мои родители предоставляют в мое распоряжение реактивный самолет. Небольшой реактивный самолет.
Я смотрела на него. Я не могла больше говорить. У них был самолет. Он нервничал.
– В Америке это не то, что в Европе. Здесь огромные расстояния. Проще передвигаться на самолете. Хотя бы на маленьком.
Я повторила:
– У них есть самолет!
– Увы…
– Скажи, Грегори, там красивое море?
– Бесподобное. Точнее, одно из самых красивых.
– Что ты сказал родителям?
– Они не задают слишком много вопросов. Они привыкли к неожиданностям со мной. Итак, мы едем?
Мне по-прежнему было непонятно. Я смотрела на свое тело, хорошо сложенное, свои маленькие груди, свои длинные ноги. У меня была нежная кожа и хорошо организованная душа. Острый ум. Но что бы то ни было, я не была неотразимой красавицей. Совсем. Что привязывало Грегори ко мне? Возможно, я узнаю об этом в Санто-Доминго. И внезапно своим вопросом я вмешалась в чужую частную жизнь.
– Чем ты занимаешься, Грегори?
– Предпринимательством, – сказал он. – Предпринимательством…
Если бы я могла дозвониться до мамы… Но я бы снова ей лгала. Я бы ничего не сказала о своих опасениях, а только о своих успехах. Я рассказала бы ей о встрече с богатым человеком. Это было ее мечтой. Мне хотелось бы знать, где находилась мама. Стоило лишь удалиться от нее, как я ощущала, что люблю ее всем своим сердцем.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - У каждого свой рай - Арноти Кристин

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Ваши комментарии
к роману У каждого свой рай - Арноти Кристин



Полный бред. Мне не понравилось!
У каждого свой рай - Арноти КристинКристина
20.07.2013, 14.03





Ерунда, жаль потраченного времени. Героиня показалась мне отвратительной
У каждого свой рай - Арноти Кристиннатти
14.12.2013, 18.06





Не люблю читать одни диалоги. Это не для меня.
У каждого свой рай - Арноти Кристиниришка
23.10.2015, 23.18








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100