Читать онлайн Память и желание Книга 2, автора - Аппиньянези Лайза, Раздел - 14 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Память и желание Книга 2 - Аппиньянези Лайза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.38 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Память и желание Книга 2 - Аппиньянези Лайза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Память и желание Книга 2 - Аппиньянези Лайза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Аппиньянези Лайза

Память и желание Книга 2

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

14

В сводчатом холле палаццо было прохладно – холодом веяло от мраморных стен, насчитывавших не одну сотню лет. С трудом верилось, что послеполуденные улицы Милана раскалены от солнца. Сильви почувствовала, как высыхает пот на лбу, как ослабевает лихорадочное возбуждение, владевшее ею в последние дни.
Вот уже два дня она наблюдала за величественным домом, укрывшись за платановым деревом, росшим на противоположном тротуаре. Сильви следила за тем, кто приходит в палаццо и кто оттуда уходит, пыталась представить себе жизнь его обитателей. Тайное наблюдение, едва уловимый аромат опасности наполняли ее сердце волнением, напоминая о другой эпохе, другой Сильви. Подполье, война, постоянный риск, чужое имя. После долгих лет скучной американской жизни, после давящего гнета обыденности Сильви как бы вновь стала собой. И произошло это превращение напротив палаццо, в тени раскидистого платана.
И вот огромная дверь полированного дерева распахнулась перед ней. Сильви последовала за мужчиной в темном костюме по длинной анфиладе, мимо античных бюстов, надменно посматривавших на посетительницу. На террасе было тихо; все цвета приглушены, если не считать ярко-зеленых пятен герани, тянувшейся вверх снизу, из сада. С террасы дверь вела в просторную библиотеку. Сильви опустилась в кресло, и другой служитель, тоже в темном костюме, принес на подносе кампари, соду и бокал со льдом. Затем, поклонившись, удалился.
Сильви стала ждать, невольно поддаваясь спокойному оцепенению, царившему в этом дворце.
Четыре года, четыре долгих года понадобилось ей, чтобы попасть сюда.
Сильви вспомнила, как все начиналось…
Она проходила курс лечения в пенсильванской клинике. Дело было в пятьдесят шестом году, Сильви только что исполнилось сорок лет. В клинике она оказалась не то в третий, не то в четвертый раз. Настроение у нее было ужасное – возраст разрушал не только ее красоту, но и психику. Ни один их тех людей, кого Сильви по-настоящему любила – ни отец, ни мать, ни брат, ни лучшая подруга Каролин, – не дожили до такого позорного возраста. Сильви все время думала о том, что в сорок лет у человека нет будущего.
Жакобу не нравились ее поездки в клинику, но Сильви тем не менее уезжала в Пенсильванию всякий раз, когда домашняя жизнь становилась для нее невыносимой. Жакоб плохо отзывался об этом учреждении, и чтобы досадить ему, Сильви каждый раз отправлялась именно в эту клинику. В лечебнице ей было хорошо. Хороши были пухлые медсестры в обычной цивильной одежде, эксцентричные пациентки, покладистые врачи. Здесь можно было делать все, что угодно, – запрещались лишь спиртные напитки. С этим ограничением Сильви охотно мирилась – вместо алкоголя ей давали таблетки, благодаря которым окружающий мир начинал расплываться, окутываться туманом, явь сменялась фантазиями. Эти чудесные таблетки Жакоб не одобрял.
Особенно Сильви любила окрестности клиники – рощи, поля, так мало похожие на уродливый и зловонный городской пейзаж.
Но на этот раз, в отличие от предыдущих, среди пациентов клиники появился мальчик – лет восьми, кудрявый, смуглый, выглядящий куда младше своих лет. Он всегда сидел в одном и том же углу, сидел совершенно неподвижно – лишь по бледным щекам время от времени сбегали слезы. Почему-то вид этого мальчугана приносил Сильви успокоение. Мальчик напоминал ей о ком-то или о чем-то – возможно, о потаенном участке собственной души.
Сильви садилась неподалеку, но все же сохраняла некоторую дистанцию. Она наблюдала за ребенком и видела, что он отказывается от всего – от еды, от разговоров, от заботы окружающих. Однако было заметно, что мальчик обращал на нее внимание. Сильви это чувствовала. Она держалась не слишком близко и не слишком далеко от него. И вот, в один прекрасный день, он взглянул в ее сторону.
Сильви подождала, пока это повторится, а потом подошла к нему.
– Я иду погулять, – сказала она. – Если хочешь, пойдем со мной…
Она не слишком настаивала, приглашение не должно было прозвучать назойливо. Мальчик с сомнением посмотрел на нее. Сильви стояла и ждала – минуть пять, а то и больше. Потом он кивнул.
Медленно, не говоря ни слова, они гуляли по парку. Сильви достала из кармана яблоко, надкусила, предложила ему. Ребенок озадаченно посмотрел на яблоко, а в следующую секунду жадно впился в него зубами. За все время не было произнесено ни единого слова, но на следующий день и послезавтра прогулки повторялись. На третий день Сильви спросила, как его зовут. Мальчик ответил не сразу. Лишь когда они обошли пруд, он произнес: «Иванов». Потом, чуть изменив интонацию, добавил: «Иван».
– Иванов Иван, – повторила Сильви. В ее сердце шевельнулось какое-то смутное воспоминание, но тут же поблекло.
– Хорошее имя, – сказала она.
На следующий день Иван начал с ней разговаривать – сначала с запинкой, бессвязно. Он говорил на странном английском, понять который было непросто. Мальчик приехал в Соединенные Штаты несколько месяцев назад. Он оказался не русским, а венгром. Мать отослала его из охваченной гражданской войной страны в Америку. У него теперь были новые приемные родители. Они были добры к нему, но не понимали, не могли понять – и дело было не только в языке. В конце концов, отчаявшись, приемные родители послали мальчика лечиться.
Зато Сильви его понимала. Понимала его мечты, мучившие его видения, нежелание воспринимать окружающую действительность. Таким же был маленький Габриэль и прочие сироты большой войны. Сильви обняла ребенка и с тех пор старалась не отходить от него ни на шаг. Когда он начинал говорить, она слушала.
Когда он плакал, она прижимала его к себе.
Однажды во время прогулки он спросил:
– У тебя уже есть маленький мальчик, как я?
Спросил – и умоляюще стиснул ее руку.
Его слова подействовали на Сильви странным образом – словно отворили какие-то невидимые дверцы, пробежали лучом света по темным углам. Сильви посмотрела на маленького Ивана, наклонилась и поцеловала его.
– Нет, маленького мальчика у меня нет. А жаль.
В ее памяти возникла картина: родительский дом, переставший быть родным. Первый послевоенный год. Две женщины, лежащие в кроватях. Их крики, рвущиеся из перекошенных ртов. Сильви увидела обеих страдалиц как бы сверху, потом оказалась внутри одного из этих тел. Это было ее собственное тело, Сильви рожала. Медсестры то лаяли, как гиены, то по-ослиному кричали. Шум, слишком много шума. На соседней койке тоненькая девушка. Как же ее звали? Ганка. Она бледная, заходится от крика. И еще там был мужчина. Да-да, его тоже звали Иван. Иван Макаров.
Воспоминание померкло, но затаилось где-то недалеко от поверхности, не давая рассудку успокоиться.
Сильви провела в клинике еще три недели, не расставаясь с Иваном. Она перестала принимать таблетки. Гуляя с мальчиком или просто сидя в гостиной, она вспоминала прошлое, пыталась связать воедино бессвязные эпизоды. Когда маленький Иван отправился к родителям, сжимая в кулачке бумажку с адресом Сильви, та тоже не стала задерживаться в клинике. Она загорелась новой, почти неосуществимой идеей.
О членах своей семьи Сильви не думала. Вернувшись в Нью-Йорк, она смотрела на них с ненавистью. Жакобу о своем решении рассказывать не стала – он наверняка подумал бы, что она бредит, воспринял бы ее замысел как проявление болезни. Или во всяком случае сразу стал бы копаться в причинах и мотивах, убеждать, отговаривать. Сильви ненавидела Жакоба – за то, что он давно перестал заниматься с ней любовью.
И еще она ненавидела Катрин.
Ее буквально передергивало от отвращения, когда она читала в холодных серых глазах девочки безмолвный упрек. Сильви ненавидела дочь за вечно испуганное выражение лица, за чистую кожу, за стройную фигуру, слишком часто оказывающуюся в объятиях Жакоба. Ненависть была настолько жгучей, что по временам даже заставляла забыть о новой идее.
Поначалу она собиралась посвятить в свой план сына, но затем передумала. Дело в том, что сыскное агентство, к услугам которого обратилась Сильви, не только не смогло ей помочь, но и отнеслось к клиентке как к ненормальной. Ведь у нее ничего не было, кроме имени и места рождения того, кого она хотела найти. Сильви решила, что Лео скорее всего тоже сочтет ее сумасшедшей. Да и чем мог ей помочь юноша, увлеченный своей собственной жизнью и учебой в университете? Возможно даже, что они поссорятся, а Сильви не хотела ссориться с любимым сыном.
Тогда она решила обратиться за помощью к принцессе. Матильда наверняка знала, как поступать в подобных случаях. Кроме того, у нее повсюду были связи: знакомые послы, крупные чиновники и так далее. Сильви вылетела в Швейцарию.
Она не посвятила принцессу во все подробности. Хотя бы потому, что таинственность всегда была ей по вкусу. Тайна оживляла Сильви, создавала атмосферу настоящего приключения. Принцессе Сильви сказала, что ищет сына своего друга Анджея Потацкого – того самого, который сражался и погиб в партизанском отряде вскоре после войны. Сильви сообщила Матильде, что мальчик был отдан на воспитание одному русскому офицеру, знакомому Анджея. Да, действительно странно, что у Анджея был друг из числа советских солдат, но чего на свете не бывает. Русского звали Иван Макаров. Кажется, он был кадровым офицером. Необходимо во что бы то ни стало найти этого человека. В Польше творится черт знает что, в Советском Союзе – тем более. Однако в последние годы железный занавес чуть-чуть приоткрылся. Может быть, удастся найти мальчика? Сильви хотела бы встретиться с ним, помочь ему.
Принцесса выслушала ее с некоторым удивлением, но в конце концов Сильви удалось ее убедить. Она взяла с Матильды обещание хранить все в тайне. Сильви догадывалась, что Матильда считает Анджея Потацкого ее любовником, но это лишь делало легенду более правдоподобной. Какая разница, что думает принцесса? Лишь бы помогла.
И принцесса помогла. Она знала, куда следует обращаться в такой ситуации, была лично знакома и с польским, и с советским послом.
Поиски заняли много времени. Так много, что Сильви почти утратила надежду. За это время она побывала в клинике несколько раз.
Минувшим летом, наконец, поиски дали результат. Выяснилось, что сына Ивана Макарова – о чудо! – усыновил богатый миланский промышленник. Охваченная радостным нетерпением, Сильви немедленно вылетела в Италию. Она сама не знала, что намерена предпринять, но хотела во что бы то ни стало увидеть мальчика.
Палаццо Сильви нашла без труда, но великолепие этого дворца несколько пригасило ее пыл. Она решила выждать – затаилась напротив и стала ждать, пока мальчик выйдет. Утром Сильви впервые увидела его – стройного юношу с густыми темными волосами и ярко-синими глазами. Я узнала бы его по одним глазам, подумала Сильви. Ей захотелось броситься к юноше, но какая-то сила удержала ее на месте. Сильви провела возле палаццо еще три дня. Темные очки создавали у нее иллюзию анонимности.
Однажды она не выдержала и окликнула юношу. Но когда он обернулся, Сильви бросилась бежать. Она не знала, что ему сказать.
Она вернулась в Нью-Йорк. Американская жизнь показалась ей еще большим кошмаром, чем прежде. Присутствие Катрин было невыносимо. Эта девочка казалась воплощением всего, что не сложилось в жизни Сильви. Кроме того, она совершенно непозволительно ластилась к Жакобу и Лео. Вселенная Сильви заполнилась ненавистью. Вскоре снова началось пьянство, Сильви взяла нового любовника, но все это не приносило облегчения.
Потом Катрин вдруг исчезла, и Сильви, испытывая неимоверное облегчение, стала мыслить яснее. Чего, собственно, ей хочется? Мысли путались, никак не желая повиноваться. Однако в конце концов созрел новый план.
Вновь понадобилась помощь принцессы.
Сильви сообщила, что хочет написать серию статей, возможно даже целую книгу. Надо же ей чем-то заниматься. Это будет книга о детях войны, о сиротах, которые выросли в приемных семьях, вдали от родины. Книга о сиротах Гитлера, сиротах Сталина. Может ли Матильда помочь в этом деле? Сильви понадобятся рекомендательные письма, советы, информация. Принцесса знает о сиротах военной поры буквально все. Прошлым летом, когда Сильви ездила в Милан, чтобы повидаться с сыном Анджея Потацкого, у нее не хватило духу поговорить с мальчиком. Сбор материалов для книги станет отличным поводом для сближения. Сильви упрашивала Матильду, почти умоляла.
Принцесса слушала ее с грустью. Прежде чем ответить, долго молча смотрела на Сильви. Потом неохотно кивнула.
– Знаете, Сильви, вы выбрали очень сложный, кружной путь, чтобы примириться с собственным детством. Нужно, чтобы вы это понимали. На самом деле цель ваших поисков – вы сами. Очень может быть, что никаких магических ответов вам найти не удастся.
Тем не менее принцесса написала рекомендательные письма, помогла наладить контакты, даже придумала для Сильви литературный псевдоним.
И вот Сильви, наконец, допущена в заветный дом. Она отхлебнула из бокала, расправила плечи, напомнила себе, что пришла сюда в качестве журналистки. Сильви как следует отрепетировала свою роль, приготовила вопросы. Она достала из сумки блокнот, приготовила магнитофон. Этим техническим приспособлением она была особенно горда – оно как бы символизировало ее принадлежность к новой профессии. Сильви перемотала ленту, подключила микрофон.
Жалела она только об одном – короткое, суховатое письмо, полученное от хозяина палаццо, давало разрешение на полуторачасовое интервью, однако запрещало делать фотографии.
Вспомнив о своем артистическом прошлом, Сильви поправила широкополую шляпу, закинула ногу на ногу, разгладила чулок. Ей хотелось, чтобы мальчик нашел ее красивой, привлекательной. А вот и он – высокий юноша в легкой рубашке, обтягивавшей не по-мальчишески широкие плечи. Сильви задохнулась от волнения и встала.
Он протянул ей руку.
– Здравствуйте, я – Алексей Джисмонди.
– А я – Лора Стирлинг – назвала Сильви свой псевдоним.
Рядом с Алексеем стоял какой-то мужчина – скорее всего наставник. Похож на англичанина, подумала Сильви. Втроем они немного поболтали о погоде, об Италии, о Нью-Йорке. Алексей говорил по-английски с акцентом, но вполне свободно. Войдя в роль, Сильви живописала красоты и чудеса Нью-Йорка, веселую ночную жизнь большого города. Несколько раз юноша рассмеялся. Потом Сильви объяснила цель своего визита. Она хотела поговорить с Алексеем о его сегодняшней жизни и о его прошлом.
Юноша посмотрел на нее с полусерьезной, полунасмешливой улыбкой. Сердце Сильви учащенно забилось – слишком уж он был похож на своего отца.
Алексей спокойно разглядывал гостью. Эта дамочка из Нью-Йорка, думал он, в юности, наверное, была красоткой. Он видел нечасто американцев, а представление о Нью-Йорке составил исключительно по гангстерским фильмам и дешевым книжкам в мягких обложках. В этом фантастическом мире царили приключения и преступления, выли полицейские сирены и скрежетали тормоза. Алексей представил, как его гостья, небрежно опершись на руку Хэмфри Богарта, входит в подозрительный ночной бар. Эта картина ему понравилась. Он отошел к пианино, и Сильви присоединилась к нему.
Широко улыбнувшись, она попросила юношу рассказать о его жизни.
– Скукотища смертная, – честно признался Алексей.
Мир вокруг действительно казался ему невыносимо скучным – если не считать чтения и кинематографа.
– Хожу в школу, возвращаюсь домой, делаю уроки, учу английский. Расскажите мне лучше еще про Нью-Йорк.
В четырнадцать лет Алексей Джисмонди не был склонен к откровенности. После переезда в Италию он почти все время проводил в уединении в роскошном палаццо. Алексей и в школу-то начал ходить всего два года назад, а до этого учителя приходили к нему на дом. Спасибо английскому воспитателю, убедившему дядю, что кино – отличный способ для изучения иностранного языка. Таким образом, уроки английского стали сопровождаться экскурсиями на фильмы Хичкока, Хьюстона и Уайлдера.
Потом дядя решил, что мальчику не помешает поучиться в школе – пусть общается с другими детьми. Однако обзавестись друзьями Алексею так и не удалось. Этому мешали богатство дяди, лимузин с шофером, привозивший его в школу, детские воспоминания. Прошлая жизнь была неразрывно связана с сегодняшним днем. И все же Алексей не слишком страдал от одиночества. Он любил мечтать, ему нравилось жить в воображаемом мире. Этот мальчик относился к породе мечтателей-одиночек, хоть и не страдал обычной для таких фантазеров угловатой неуклюжестью.
Беседуя с ним, наблюдая за его изящными жестами, Сильви все это поняла. Сначала она завела разговор о том, что его интересует, о любимых книгах и фильмах. Потом перешла к более рискованной теме – воспоминаниям прошлого.
– Значит, господин Джисмонди – не ваш отец? – как бы между прочим спросила она.
– Разве вы не знали, это мой дядя. Я воспитывался у дяди и тети, она – сестра моей матери.
Сильви непроизвольно нахмурилась.
– Дядя и тетя меня усыновили, поэтому я и ношу их фамилию. К сожалению, тетя Лара два года назад умерла.
– А ваша мать?
Взгляд Алексея затуманился.
– Она умерла, когда я родился, – тихо сказал он. – Она была полька.
– Я тоже родилась в Польше.
– Правда? – похоже, это известие мальчика не слишком заинтересовало. – Я не говорю по-польски. Отец увез меня к себе на родину в Советский Союз, когда я был совсем маленьким. Мы жили в Ленинграде, а потом в Москве, – с гордостью сообщил он. – А потом…
Он не договорил.
Сильви очень хорошо знала это выражение лица. Страх. Точнее, воспоминание о страхе. Впрочем, тень тут же исчезла, лицо мальчика вновь стало невозмутимым.
– Но все это в прошлом. У дяди и тети своих детей не было, они решили меня усыновить. Они оба были очень добры.
Алексей не стал рассказывать своей гостье о последнем годе, проведенном с отцом.
Память со временем постепенно слабела, превращалась в вереницу выцветших фотографий. Зато этот альбом можно было перелистывать в любое время и в любой последовательности. Правда, за краями воображаемых снимков царила чернота. Лишь воспоминания о самом последнем годе сохранили яркость и четкость; эмоции не поблекли и не забылись.
На каждой странице альбома воспоминаний был свой ключевой снимок. Вот Ленинград. Отец в военной форме сидит на корточках перед маленьким мальчиком и что-то рассказывает ему. Вот Москва. Грандиозный военный парад. Воины доблестной Советской Армии маршируют по Красной площади, а отец показывает на человека с большими усами и черными глазами. «Это Сталин», – сказал он тогда восхищенно Алексею.
Потом был Будапешт. Посольство, приглушенные голоса. Отец выглядит совсем иначе. У него хмурый, встревоженный вид. Он теперь редко разговаривает с Алексеем так, как прежде.
Последний год: большое путешествие на север. Бесконечная заснеженная равнина в окне вагона. Изображение не желает застывать, все время движется. По равнине задувает вьюга, такая же неистовая, как гнев отца.
Иван Макаров теперь почти не бывает с сыном, мальчик живет в деревне у бабушки. Всякий раз, когда появляется отец, выглядит он хмурым и озабоченным. Однажды он берет Алексея с собой и они едут куда-то в машине. Очень холодно, мальчика клонит в сон. Вдали показываются длинные ряды бараков. По снегу идет колонна людей – некоторые из них падают, потом вновь поднимаются. Алексей видит, как одного из упавших избивают. Становится страшно. По лицу текут слезы и замерзают прямо на щеках.
Машина едет дальше. Лес. Стук топоров. Алексей видит лица дровосеков. Они пустые, изможденные, похожие на черепа. Мальчик зажмуривает глаза, а отец говорит сыну сухо: «Я хочу, чтобы ты все это увидел и запомнил».
Потом они возвращаются в бабушке. Отец обнимает сына, говорит: «Запомни, Алеша, все, что ты сегодня видел. Многое ты сейчас не поймешь, но это неважно. Главное – запомни. И пойми, почему я отправляю тебя отсюда».
Мальчик плачет. Отец и сын стоят, обнявшись, возле печи; Иван Макаров терпеливо ждет, пока мальчик перестанет плакать. «Это великая страна, Алексей. Никогда этого не забывай. – И, почти шепотом: – Но наша революция свернула не в ту сторону. Может быть, все еще наладится. Справедливость на нашей стороне. Но лучше тебе отсюда уехать. Я получил для тебя приглашение от твоих дяди и тети. Я знаю, твоя мать меня бы одобрила».
Алексей знает: когда отец говорит о матери, спорить бесполезно. Он прижимается к отцу: «Когда мы с тобой увидимся опять?»
Отец обнимает его еще крепче, но ничего не говорит.
Через два дня приезжает женщина, которую зовут товарищ Тулаева. Она высокая и толстая, взгляд у нее неприветливый. Мальчик сразу понимает, что плакать бесполезно – слезами тут не поможешь.
Отца он больше никогда не видел.
На финской границе Алексея встречает полный мужчина со смуглым улыбчивым лицом. На нем теплое пальто с меховым воротником.
– Я твой дядя Джанджакомо, – сообщает смуглый, скаля белые зубы.
Больше до самого Милана они не разговаривают, потому что не знают языка друг друга…
– Сколько вам было лет, когда вас привезли в Италию? – спросила американская журналистка, нарушив ход его мыслей.
– Мне было семь лет, – спокойно ответил он. – Поэтому, сами понимаете, я мало что помню.
Он улыбнулся и красноречиво взглянул на часы.
На самом деле Алексей очень хорошо помнил, как впервые приехал в этот дом. Он был растерян, подавлен размерами и великолепием дворца, никак не мог понять, зачем его привезли в это присутственное место. Потом появилась тетя – ее длинные прохладные пальцы гладили его по волосам. Пахло от нее очень странно, совсем не так, как от других женщин. Тетя немного говорила по-русски. Она была очень добра, объяснила, что Алексей теперь будет здесь жить.
Лишь позднее он понял, что это был за запах. От тети пахло ладаном, сладким церковным ароматом. Лара стала водить мальчика в церковь. Раньше он никогда не бывал в храмах. В церкви было холодно, сумрачно, гулко. Тетя опускалась на колени перед статуей женщины с чистым, невинным лицом, очень похожим на ее собственное. Тетя крестилась, с мольбой смотрела куда-то вверх, потом закрывала глаза. Мальчик никак не мог понять, чем она занимается.
Ему объяснили. Лара ходила в церковь каждый день. Она знакомила мальчика со священниками, рассказывала ему истории о святых. Алексея крестили, потом он прошел обряд конфирмации. Тетя часто говорила, что он попал в Милан лишь благодаря ее молитвам. Позднее, когда Лара умерла, Алексея не раз посещала сочувственная мысль, что именно молитвы тетю и погубили – слишком уж холодно было стоять на коленях на каменном полу. После смерти Лары он ни разу не побывал в церкви.
Юношу удивило, что именно сейчас он думает о таких вещах. Очевидно, все дело в том, что между тихой, благостной тетей и этой длинноногой блондинкой, утверждающей, будто она родилась в Польше, слишком большой контраст.
Алексей поднялся.
– Неужели мое время уже кончилось? – испугалась Сильви. – Мы ведь только начали! Пожалуйста, не могли бы вы показать мне дом, вашу комнату?
Она смотрела на Алексея с мольбой.
Юноша вежливо согласился:
– Почему бы и нет?
Воспитатель неодобрительно покачал головой, отвел посетительницу в сторону:
– Только учтите, миссис Стирлинг, что бы вы ни увидели в этом доме, в вашей статье об этом не должно быть ни слова.
В его голосе явно звучала угрожающая нотка.
Сильви посмотрела на него, ничего не понимая.
– Я знаю, что вы попали сюда по самым наилучшим рекомендациям. Иначе сеньор Джисмонди не предоставил бы вам такую редкую возможность. Но журналистов в этот дом не впускают. Синьор Джисмонди очень оберегает покой своего домашнего очага.
Алексей громко рассмеялся:
– Еще бы! Однажды он пустил в дом репортеров снимать внутреннее убранство, а через неделю нас обчистили.
Похоже, этот эпизод казался юноше забавным.
– Нет-нет, я вовсе не собираюсь описывать в своей статье какие-то подробности интерьера, – уверила их Сильви. – Это совсем не в моем стиле, – добавила она, расхрабрившись. – Меня интересуете только вы, Алексей.
Юноша смущенно улыбнулся и сразу стал похож на мальчика своего возраста. Сильви вспомнила, каким неуклюжим и закомплексованным был Лео в четырнадцать лет. Алексей же держался уверенно и очень по-взрослому. Интересно, откуда это у него? Сильви почувствовала, что больше всего ей сейчас хочется крикнуть ему, кто она такая, и будь что будет. Прямо сейчас! Она из всех сил вцепилась пальцами в сумку.
Алексей отвернулся, не в силах выдержать ее горящего взгляда. Вежливо открыл перед гостьей дверь, и они, пройдя через террасу, оказались в широком зале.
– Здесь мы принимаем гостей, – объяснил Алексей. – Правда, после смерти тети это случается не часто.
Сильви осмотрела зал классических пропорций: потолок, расписанный в стиле барокко, вычурные мраморные камины, зеркала, мягкие диваны, фарфоровые лампы, полированное дерево. Общее впечатление роскоши и великолепия. Все это ее не интересовало.
– Какая она была, ваша тетя? – спросила Сильви и обвела жестом зал. – Должно быть, у нее был безукоризненный вкус.
Алексей поморщился и неуверенно ответил:
– Да.
Потом, неожиданно разоткровенничавшись, добавил: – Знаете, она всегда была какая-то грустная. Однажды сказала, что чувствует себя виноватой. Ей повезло, а другим нет. Она была в Италии, когда Гитлер оккупировал Польшу. Лара была старшей, моя мать – младшей. Это тетя добилась того, чтобы меня выпустили из Советского Союза.
Лицо у него стало грустным, и он опять стал похож на маленького ребенка.
– Вы любили ее? – прошептала Сильви.
Алексей кивнул.
– Да, она была очень добрая.
– У вас сохранились ее снимки? Ваши детские фотографии?
Алексей заколебался. Он не любил показывать посторонним свои фотографии.
– Алексей, уже поздно, – вмешался наставник. – Скоро вернется сеньор Джисмонди. Вы знаете, он не любит, когда опаздывают к столу.
– Но я очень хотела бы посмотреть вашу комнату! – воскликнула Сильви, желая во что бы то ни стало оттянуть миг расставания.
Она была в отчаянии – юноша не проявлял к ней никакого интереса.
Они поднялись по широкой лестнице – первым учитель, за ним Сильви, последним Алексей. Ей показалось, что юноша рассматривает ее ноги. Что ж, мужчин всегда интересует одно и то же, и этот мальчик не исключение. Сильви постаралась двигаться как можно грациознее и соблазнительнее.
В комнате Алексея сразу нашлась новая тема для разговора. Окна выходили в сад, внутри царил беспорядок. Повсюду были разбросаны книжки в ярких обложках, на полке стояли тома с русскими буквами на корешках, на столе лежали школьные учебники. Внимание Сильви привлек кинопроектор, экран, коробки с пленками.
– Вы снимаете кино?
Алексей усмехнулся:
– Ну, «кино» – это слишком сильно сказано… Так, балуюсь немного. Дядя подарил мне на день рождения кинокамеру.
Но Сильви заметила, что в его глазах зажегся огонек.
– А могла бы я посмотреть то, что вы снимаете? Мне бы очень этого хотелось.
Алексей заколебался, но Сильви настаивала, и он уступил. Пока юноша заряжал пленку в проектор, Сильви думала, что у него, должно быть, не так-то много людей, с кем можно поговорить. Она начала рассказывать о фильмах, которые недавно видела. Оказалось, что Джисмонди-младший обожает Хичкока, Богарта и Раймонда Чайндлера. Атмосфера стала совсем непринужденной. Сильви взглянула на полку, увидела там три фотографии: светлые распущенные волосы, тонкие черты лица. Это Ганка. На другой фотографии мужчина в советской военной форме. Должно быть, Макаров, которого она толком не рассмотрела тогда. На третьей фотографии – полный господин и худенькая женщина с печальными глазами. Вся семья Алексея в сборе.
Сильви почувствовала, что ее пребывание здесь бессмысленно. На глазах у нее выступили слезы – благо Алексей выключил свет. На экране появилась улица, дверь, дверная ручка, потом крупно – деревянная поверхность. Дверь открылась, вышла женщина. Лицо хмурое, озабоченное. Камера следует за женщиной, которая идет по посыпанной гравием дорожке. Ноги быстро переступают по земле. Фильм был немой, но Сильви казалось, что она слышит хруст щебенки. Камера поползла вверх, показала глаза женщины. Женщина смотрит вниз, что-то ищет, потом ее лицо вдруг озаряется улыбкой. Нагибается, смотрит на что-то, посверкивающее в траве. Камера крупным планом показывает ее руку. Это кольцо. Все, пленка оборвалась. Проектор застрекотал вхолостую.
– Дальше пока не снял, – объяснил Алексей.
– Кто эта женщина? – заинтересованно спросила Сильви.
– Это Анна. Она тут работает. Разрешила мне снимать. Еще она учит меня французскому. Анна предложила идею сценария. Кажется, это по какому-то французскому писателю. Женщина потеряла кольцо, думая, что оно очень дорогое. А на самом деле драгоценность фальшивая. Запутанный сюжет, и я пока работаю над всякими второстепенными эпизодами. На восьмимиллиметровой пленке особенно не разлетишься.
Он пожал плечами.
– По-моему, у вас очень хорошо получается. Прекрасно передана атмосфера. Я хотела бы знать, что будет дальше.
– Правда? – скептически взглянул на нее Алексей. – Ведь это набросок, не более. А я хотел бы снимать настоящее кино.
Вот в чем дело, подумала Сильви. Теперь ясно. Алексей ничем, кроме кино, по-настоящему не интересуется. Она посмотрела на него. Он весь в себе, для нее в его душе места не найдется. Ах, если бы мальчик был несчастен, если бы он в чем-то нуждался – тогда она пришла бы ему на помощь, а в конечном итоге рассказала бы обо всем. Но, увы, она Алексею не нужна.
И все же Сильви очень хотелось, чтобы он признал ее, допустил в свой замкнутый мир.
– Если вы захотите познакомиться с кем-нибудь из влиятельных кинематографистов… – начала она, но в это время раздался стук в дверь. Женский голос произнес по-итальянски:
– Вернулся синьор Джисмонди. Он ждет вас, Алексей.
Очевидно, это и была Анна. Алексей пошептался с ней о чем-то, потом обернулся.
– Может быть, вы хотите познакомиться с моим дядей? – вежливо предложил он. – Он ждет вас, раз вы еще здесь.
Сильви кивнула, готовая на что угодно, лишь бы отдалить миг расставания.
Они спустились по лестнице и оказались в приемной. Навстречу вышел полный мужчина в элегантном костюме. Крепко пожав Сильви руку, он окинул ее проницательным взглядом, растянул губы в улыбке.
– Добрый вечер, синьора Стирлинг, – сказал Джисмонди-старший с сильным акцентом. – Ведь вас надо называть этим именем? Я не ошибаюсь, это ваш псевдоним?
Ей показалось, что в его голосе звучит завуалированная угроза. На миг она запаниковала, но, еще раз взглянув на его улыбающееся лицо, ответила столь же безмятежной улыбкой. Естественно, магнат выяснил, кто она такая, прежде чем допускать в свой дом. Какая, в сущности, разница? Главное, что цель достигнута – хотя бы частично.
– Ну разумеется, принцесса вам рассказала обо мне, – прошептала она.
– Естественно.
Джисмонди небрежно взмахнул рукой. Сильви заметила, что, несмотря на толстый живот и короткие ноги, этот человек двигался грациозно и в то же время властно и уверенно.
Слуга принес поднос с бокалами. Сильви с облегчением отпила шампанского.
– Кроме того, – продолжил хозяин, – мне известно, что вы говорите по-французски. Моему бедному языку нелегко дается английская речь. Но мой сын, к сожалению, пока недостаточно владеет французским.
Сильви с любопытством взглянула на Алексея, и синьор Джисмонди отлично понял смысл этого взгляда.
– Должно быть, Алексей называл меня дядей? – Он дружелюбно потрепал юноше волосы. – Ужасный упрямец. Но это неплохо. Ему хочется думать, что его настоящий отец жив. Хотя, по правде говоря, надежды на это мало. Бедняга исчез в сталинских лагерях. – Хозяин сокрушенно помотал головой. – Бедный народ.
– Однако надо думать не о прошлом, а о будущем, – продолжил он. – Отец, дядя – какая разница? – Он взглянул на Алексея. – Ты ведь счастлив здесь, правда?
Мальчик кивнул, смущенно переступив с ноги на ногу.
Синьор Джисмонди посмотрел на часы, и Сильви поняла, что ей пора уходить.
– Была счастлива познакомиться с вами, синьор Джисмонди. А также с вашим сыном. У вас очень хороший мальчик, очень талантливый, – произнесла она ровным тоном, который давался ей с огромным трудом.
Сильви пожала Алексею руку, чуть задержала ее в своей, наслаждаясь прикосновением.
– Спасибо вам, Алексей.
Он мечтательно смотрел на нее, видя в этот момент бесподобную голливудскую звезду Лорен Бокалл, плавно пересекающую освещенный зал. Или Мерилин Монро, обнажавшую в соблазнительной улыбке безупречные зубы.
– Надеюсь, вы пришлете мне рукопись перед опубликованием, – сказал синьор Джисмонди на прощание, и его слова прозвучали не как просьба, а скорее как неукоснительное распоряжение.
Сильви на миг сконфузилась, потом вспомнила о своей маскировке
– Конечно-конечно, – спохватилась она. – Но это будет не скоро. Мне нужно взять еще несколько интервью.
Лицо ее просияло ослепительной улыбкой – так улыбалась когда-то Сильви-актриса, умевшая распалять сердца и вожделения мужчин.
Синьор Джисмонди не остался равнодушен к ее чарам.
– Буду с нетерпением ждать, – сказал он, поклонившись.
Сильви помахала рукой Алексею, но тот смотрел уже куда-то в сторону. Гостья уже перестала его интересовать. Сильви вышла. У выхода слуга вернул ей магнитофон и сумку. Руки Сильви дрожали.
Вечер выдался влажный и теплый. Она стояла у стены напротив палаццо, чувствуя себя совсем обессиленной. Думала об Алексее, о его жизни, о богатстве и комфорте, которыми он был окружен, о его семье. Ее жалкая попытка проникнуть сквозь эту броню была обречена на провал.
В жизни сына для нее места нет.
Сильви почувствовала, что это была ее последняя роль.
Депрессия обрушилась на нее с новой силой. Целых четыре года ей понадобилось, чтобы найти сына, а встреча с ним продолжалась всего час. Сильви вновь и вновь воскрешала в памяти картину, всплывшую из прошлого, когда она лежала в клинике. Начало ее записям положило именно это воспоминание. Но теперь она восстановила тот давний эпизод с начала и до конца.
На соседних кроватях лежат две женщины. Суетятся медсестры, звучат крики. Ганка, с белым от напряжения лицом, стонет от боли, шепчет: «Мальчика, мальчика для Ивана». Какой еще мальчик? Сын? Нет, мне нужна девочка, Катрин. Я обещала Каролин девочку. И Жакобу нужна девочка. Сильви видит перед собой на кровати двух младенцев. Сестры сказали, что у нее родился сын, а у Ганки девочка. Мальчик и девочка. Каролин нужна девочка, нужна Катрин. Ганке нужен мальчик. Что ж, пусть ей достанется мой сын.
Все теперь стало окончательно ясно. Так вот почему она так ненавидели Катрин – именно с нее начались все несчастья. Как мог Жакоб обожать девчонку, которая не была его дочерью! Он должен был догадаться, почему Сильви относится к ребенку с такой неприязнью! Ведь Жакоб такой умный! Но нет, он с самого начала боготворил эту маленькую дрянь. Она сделала его слепым. Что бы девчонка ни творила, ему все нравилось. Это она, Катрин, украла Жакоба! С первой же минуты, как только он взял ее на руки. Сильви больше для него не существовала.
Надо же было вырастить кукушонка в собственном гнезде!
И с сыном вышло не лучше. Она смогла найти его, встретилась, затрепетала, увидев, до чего он похож на Жакоба, но мальчик не подпустил ее к себе. Увы, это не какой-то крестьянский подросток, которого можно было бы сманить обещанием лучшей жизни. Сын был надежно защищен от нее своим богатством.
Все возбуждение, поддерживавшее Сильви на плаву четыре последних года, схлынуло. Для чего теперь жить? Впереди простиралась пустая, безрадостная жизнь. Жизнь без ее мальчика, которого чужие люди назвали Алексеем. Она нашла сына для того, чтобы убедиться – он безвозвратно потерян. Краткий миг встречи. Миг, которому не суждено повториться. Это похоже на смерть. Примерно то же произошло с бедняжкой Каролин – она родила ребенка и тут же его потеряла.
Сильви бесцельно бродила по людным вечерним улицам. Мимо проходили совсем юные парочки, почти такого же возраста, как ее сын, ее Алексей. Они смеялись, смотрели только друг на друга, на нее, Сильви, внимания не обращали. Эти юные создания жили настоящим и будущим. Будущим, в котором для нее места нет. Сильви оставалась невидимкой. Да, она превратилась в пустоту, где живут голоса из прошлого. Вот слабый, печальный голос говорит: «Ты ничего не поняла, Сильви. Ничего. Катрин, мое дитя, мое будущее – умерла раньше меня». Это голос Каролин. Она мертва. А вот другой голос: «Увези ее отсюда! Увези! Я видеть ее не могу!» Папуш, посмотри на меня. Посмотри. Я родила сына. Но он мертв, мертв, как и ты.
Сильви брела по незнакомым улицам, продиралась сквозь толпу теней. Она и сама превратилась в тень.
Она не помнила, как оказалась у себя в гостинице. Зашла в бар. Да, нужно выпить. Повсюду сидели все те же влюбленные парочки – перешептывались, смотрели только друг на друга. А она была совсем одна, невидимая для окружающих. Сильви выпила стакан, другой. Потом чей-то голос, не выдуманный, а настоящий, спросил по-английски:
– Могу ли я составить вам компанию, синьора?
Сильви увидела перед собой молодого человека. Он смотрел на нее, видел ее! В его глазах читалось восхищение. Молодое лицо, живое, без морщин. Почти как у Алексея. Может быть, это и есть Алексей? Сильви отпила из бокала, спокойно улыбнулась незнакомцу.
– Как тебя зовут?
– Умберто.
– Сколько тебе лет, Умберто?
– Восемнадцать.
– Восемнадцать, – повторила Сильви.
В восемнадцать лет она еще училась в монастырской школе. Вместе с Каролин. Они проказничали, изводили монахинь. Размалевывали лица косметикой, устраивали вылазки в кафе, где на них пялились незнакомые мужчины. Улыбаясь ярко накрашенными губами, Сильви выбирала одного из них. Мужские руки, мужские взгляды. Сердитый, ревнующий взгляд Каролин…
Умберто погладил ее по руке.
– Потанцуем, да? А потом… – Он многозначительно закатил глаза и провел языком по полным губам.
Сильви не стала противиться, когда Умберто потянул ее за собой. Проходя через вестибюль, она горделиво улыбнулась седому портье.
– Что ты здесь делаешь? – прошипел портье.
Умберто замер на месте и выпустил руку Сильви.
– Я запретил тебе здесь появляться! – рявкнул седой. Затем взглянул на Сильви с жалостью и презрением.
– Да будет вам известно, синьора, что этот молодой человек берет деньги за свои услуги.
Сильви недоуменно воззрилась на него, потом, размахнувшись, влепила Умберто пощечину. Тот со всех ног бросился к выходу.
Сильви никак не могла унять дрожь. А портье усмехнулся и одобрительно заметил:
– Так-то лучше!
Сильви хрипло расхохоталась. Дура. Какая же она дура! Растерянно огляделась по сторонам, увидела, что на нее пялятся со всех сторон. Несчастная, униженная дура! Ей больше нечего делать в этом городе.
Первым же самолетом Сильви вылетела в Нью-Йорк.
Жакоб был добр, внимателен, но поцелуй, которым он ее встретил, не был настоящим поцелуем – обычная пустая формальность. Он смотрел на нее и не видел ее. Для него существовало лишь ее «психическое состояние»: пьет ли она, принимает ли таблетки, адекватно ли реагирует на окружающую действительность? Сильви читала в его глазах эти вопросы, хотя вслух он спрашивал совсем о другом. Удачен ли был полет? Хорошо ли она отдохнула? Доктор проявлял терпение, беседуя с пациенткой. Не больше и не меньше.
Сильви ненавидела их нью-йоркскую квартиру так же, как Жакоб, хотя сама украшала и декорировала ее. Надо было бы сказать: «Я ездила встречаться с сыном». Тогда Жакоб взглянул бы на нее иначе. Но он уже спрашивал про Матильду, про Катрин. Снова Катрин! Больше его никто не интересует. Причем спросил про дочь не сразу, выждал – проявил деликатность. Как же хорошо она его знает! Со всеми его маленькими хитростями. Но, сколько бы он ни задавал вопросов, по-настоящему волнует его только Катрин.
Муж смотрит на меня и думает об отсутствующей дочери, сказала себе Сильви.
Вновь ею овладело искушение сказать ему: «Она не твоя дочь!» Нет, делать этого не следует. Сильви отлично представляла, что будет дальше. Жакоб бросит на нее ничего не выражающий взгляд и тихо, спокойно скажет: «Сильви, перестань фантазировать. Я знаю, ты хотела бы, чтобы Катрин не была нашей дочерью. Но не будем смешивать желания с действительностью». Что ему на это сказать? «Нет, это не твоя дочь, это дочь чужих людей»? И что дальше? Он пожмет плечами, отвернется. В лучшем случае скажет: «Все это было так давно, какая теперь разница? Так или иначе – она теперь наша дочь».
Есть способ получше, чтобы вывести его из равновесия, пробить стену терпения, заставить Жакоба наконец заметить ее, прислушаться к ней.
Сильви наполнила бокал, расправила складки платья.
– Там был этот симпатичный Томас Закс. Очень приятный человек.
Она опустилась в кресло, закинула ногу на ногу.
Жакоб сразу насторожился, весь обратился в зрение и в слух.
– Настоящий джентльмен. По-моему, твоя Катрин в него влюблена, – фыркнула Сильви.
Жакоб вскочил на ноги.
– Почему ты так говоришь?
– Мы, женщины, разбираемся в подобных вещах.
Сильви нарочно дразнила его, провоцировала на все новые и новые вопросы. Изводила намеками, описывала многозначительные взгляды, которыми обменивались Катрин и Томас.
– Вполне возможно, что у них любовная связь, – говорила она. – Как знать, может быть они даже поженятся.
Довольная произведенным эффектом, Сильви злорадно засмеялась.
Ночью Жакоб пришел к ней в спальню. Они занимались любовью в темноте. Он вроде бы принадлежал ей и в то же время находился где-то очень далеко. Неужели эти бессмысленные телодвижения называют любовью?
На следующий день ею овладело безразличие. Она бродила по пустой квартире, бесцельно слонялась из комнаты в комнату. На глаза Сильви попался магнитофон. Она нажала кнопку, услышала голос Алексея. Прослушала пленку несколько раз подряд, бормоча что-то под нос. Потом взяла ручку, стала делать наброски на бумаге. Какие-то звери с человеческими телами, птицы с напуганными глазами, фантастические чудовища. Сильви занималась этим несколько дней подряд.
Как-то вечером Жакоб наткнулся на ее альбом.
– Ты снова начала рисовать? Превосходные работы!
Он принес бумагу, краски, уголь. Хотел, чтобы Сильви рисовала. Его взгляд смягчился.
Сильви слушала голос Алексея и делала все новые и новые наброски. Магнитофон она больше не включала – каждое слово, каждая интонация крепко запечатлелись в памяти. Но иногда, заглушая голос Алексея, речитативом звучал один и тот же вопрос: «Что мне делать? Что мне делать?»
Жакоб был в восторге от ее рисунков, назвал этот цикл «бестиарий». Тогда Сильви начала медленно, методично рвать листки на мелкие клочки. Стоило Жакобу похвалить какую-то работу, и на следующий день она бесследно исчезала. Тогда Жакоб решил, что лучше воздержаться от комментариев.
Однажды он вошел в комнату, когда Сильви вновь включила магнитофон.
– Что ты слушаешь? – спросил он.
Сильви рассеянно взглянула на него, небрежным жестом выключила магнитофон.
– С кем это ты разговаривала? – с любопытством осведомился Жакоб.
Она выпрямилась. Наконец-то он обращает на нее внимание. Глаза ее вспыхнули прежним огнем.
– Разве я тебе не рассказывала? – улыбнулась Сильви. – Я делаю книгу. Это – одно из интервью.
Ложь давалась ей легко, без малейшего труда.
На лице Жакоба появилось скептическое выражение.
– Нет, ты мне этого не рассказывала.
– Что ж, у меня есть мои маленькие секреты, – хрипловато рассмеялась она.
– Что это за книга?
Сильви стала объяснять, и его первоначальный скептицизм исчез. Он готов поверить в любую чушь, думала она. Во что угодно, кроме правды. Может быть, все-таки попробовать?
– Жакоб, – начала она, но он обнял ее, поцеловал и поздравил.
– Отличная мысль! Просто великолепная. Как продвигается работа?
– Я в самом начале.
– Ты мне должна рассказать об этом поподробнее. Если, конечно, хочешь, – осторожно добавил он. – Сейчас я приму душ, и мы поговорим об этом по дороге.
Сильви недоуменно взглянула на него.
– Ты что, забыла? Сегодня же презентация моей новой книги. Лео специально приезжает.
Да, она совсем об этом забыла.
Банкетный зал на Пятой авеню был полон гостей; все эти лица казались Сильви смутно знакомыми. Здесь собрались психоаналитики, литераторы, врачи, журналисты. Их имена вылетели у нее из памяти. Сильви давно уже не была на таких шумных сборищах. У нее закружилась голова, и она прильнула к плечу Жакоба. Но его все время дергали, осыпали комплиментами. Слава Богу, появился Лео – ее высокий светловолосый сын. Сильви почти не встречалась с ним в последние месяцы. Она обняла сына, прижалась к нему.
– Мама, ты в порядке?
Сильви кивнула.
– А ты?
– Все отлично. Надо найти папу, поздравить его. Ты прочла его новую книгу?
Сильви покачала головой.
– А ты?
– Дочитываю. Для старика совсем неплохо. – Он ухмыльнулся. – Пойдем, разыщем его.
Они стали пробираться через толпу.
– А чем занимаешься ты?
– Так, ничем особенным. Немного рисую, работаю над книгой.
– Это здорово! – Он стиснул ее руку. – Нельзя, чтобы все лавры доставались старикану.
Вот как все просто, подумала Сильви. Достаточно заняться чем-нибудь престижным, и у окружающих нет к тебе никаких вопросов. А если сказать Лео, что никакую книгу она не пишет? Если рассказать ему о брате, которого он никогда не видел? Лео сразу отведет глаза в сторону, сменит тему разговора.
Мать и сын, зажатые толпой, были вынуждены остановиться около группы беседующих. Крупная круглолицая дама в широкополой шляпе вещала:
– В том-то и беда с мужчинами. – Ее темные глаза взглянули на Лео. – Все они одинаковы. Сначала говорят, что тебе никогда не придется гладить их рубашки. Рано или поздно, желая сделать им приятное, ты берешь в руки утюг, и все – ты попалась. Отныне считается, что это твоя священная обязанность. Попробуй только перестать гладить их рубашки – будет целый взрыв недоумения, негодования. Мужчинам нельзя ни в чем потакать. Вы со мной согласны, миссис Жардин?
Сильви уставилась на нее, увидела обращенные к ней лица. Она не помнила, как зовут эту особу.
– Откуда мне знать, – пробормотала Сильви. – В жизни не гладила рубашек.
Разинутые рты, потом громкий смех.
Сильви и Лео отправились дальше.
– Здорово ты ее, – ухмыльнулся Лео. – А вот и папа. Сейчас я ему расскажу, как ты срезала эту старую корову.
Срезала? Сильви непонимающе взглянула на него, попыталась вспомнить, о чем говорила женщина в шляпе. В принципе, она совершенно права. Конечно, Сильви никогда не гладила мужских рубашек, но было время, когда ей хотелось делать Жакобу приятное, и она дарила ему подарки, устраивала приятные сюрпризы. Больше всего в те времена он любил, когда она рассказывала ему о себе. Эти рассказы волновали его, интриговали. Сильви уже не помнила, были ли эти истории подлинными или выдуманными. Кажется, Жакоба этот вопрос тогда еще интересовал.
А потом наступило время, когда это перестало его волновать. И дело даже не в том, что он утратил интерес к жене. Как-то Жакоб заметил, что в мире психоанализа не существует различия между правдой и вымыслом. Имеет значение лишь то, что пациент про себя рассказывает. Теперь Сильви уже не выбраться из капкана этой концепции. Она помещена в невидимую стеклянную колбу, а Жакоб пристроился снаружи – улыбается, благодушно покачивает головой, сдержанный и безразличный. Что бы она о себе ни рассказала, это воспринимается как очередной симптом ее болезненного состояния. В колбе нет и не может быть истинных происшествий. Весь ее мир заключен в этом стеклянном сосуде. Как его расколотить? Как добиться, чтобы Жакоб снова начал видеть, начал чувствовать? Необходимо что-то предпринять. Он должен поверить в правду об Алексее, понять, что это не пустые фантазии. Пусть знает: она сделала это тогда для него, для Каролин, для всех них.
Сильви чувствовала себя очень уставшей. Повсюду звучали голоса – и вокруг, и внутри. Надо было спасаться бегством.
Неделю спустя Сильви отправилась в свою клинику. В Пенсильвании ей дышалось легче. Здесь никто ее не дергал, никто не донимал расспросами. Она с ужасом думала о приближающемся Рождестве. Домашние будут изображать приличествующую случаю веселость, делать вид, что в семье все обстоит благополучно. Лучше уж находиться в психиатрической лечебнице. Здесь она могла спокойно отдаваться своим мыслям. Сильви задержалась в клинике надолго, в Нью-Йорк почти не наведывалась – разве что повидаться с Лео. Сын и муж казались ей совсем чужими, какими-то ненастоящими. Вроде бы разговаривали с ней, но не видели ее. Им не нравилось, когда Сильви мыслила.
Пришла весна. Однажды, когда на ветвях уже набухли почки, а солнце сияло почти по-летнему, Сильви взяла альбом и отправилась к пруду. Она села на берегу, перо как бы само заскользило по гладкой бумаге. Из штрихов и линий возник силуэт – русалка с темными, спутанными волосами. Голосом Каролин русалка прошептала: «Здесь так прохладно, так прохладно. Здесь хорошо, спокойно. Ни звука – лишь плеск воды». Сильви взглянула на поверхность пруда, подернутую мелкой рябью. Там, внизу, темно и таинственно. Наверняка там живет русалка – совсем такая же, как на рисунке. Сильви взглянула повнимательней и вдруг увидела сначала прядь темных волос, потом женское тело, искаженное гримасой лицо. Сильви отчаянно завизжала и никак не могла остановиться. Прибежал санитар. Она показала ему на воду.
В лечебнице начался переполох, смерть одной из пациенток привела весь персонал, от последнего санитара до главврача, в состояние истерики. Ни о чем другом в клинике не говорили. Даже когда все молчали, в глазах обитателей клиники читалась одна и та же мысль.
Во время поминальной службы главный врач обратился к присутствующим с речью. Сильви почти не знала женщину, утопившуюся в пруду, но в устах главврача ее история звучала весьма романтично. Тогда-то Сильви и пришла в голову идея. Настроение сразу стало легким, светлым, словно весенний ветерок, резво гонявший по небу невесомые облака. На губах Сильви заиграла улыбка. Смерть – вот наилучший способ достучаться до людей. Достаточно вспомнить войну. Жакоб, Каролин, все они только и делали, что завороженно смотрели в лицо Смерти, чувствовали на себе немигающий взгляд этой Горгоны. Сильви звонко рассмеялась.
Она сидела у пруда, рисовала, давилась от хохота. Из-под ее пера выползло тельце скорпиона: острые клешни, паучьи лапки, загнутый хвост с ядовитым жалом. Тельце венчалось головой Медузы с холодными, широко раскрытыми глазами. Сильви осталась довольна своим рисунком. Где-то она читала, что скорпион, окруженный огнем, наносит сам себе смертельный укол. Жало сохраняет яд до последнего мгновения. Она снова засмеялась. Ничего, стеклянная колба, в которую ее заперли, разлетится на куски. Жакоб увидит свою жену такой, какова она на самом деле. Они все увидят и поймут. Куда же нанести укол? Сильви размышляла и рисовала.
Через неделю она вернулась в Нью-Йорк. Жакобу показалось, что она выглядит лучше и спокойнее, чем за все последние годы.
– Как хорошо, что ты вернулась!
Она таинственно улыбнулась.
– Как твоя книга?
– Ничего. Мне нужно еще раз слетать в Европу, проделать там кое-какую работу.
– Ты себя достаточно хорошо для этого чувствуешь?
– Да, я в полном порядке.
Сильви все время улыбалась. Она предвкушала новую встречу с Алексеем, на этот раз – последнюю.
Она купила билет на самолет до Милана, сняла номер в отеле. Сразу после прибытия позвонила в палаццо. Но ей ответили, что молодой синьор Джисмонди уехал на каникулы, вернется через несколько недель. Куда? Где он? Сильви чуть не взвыла в голос. Ее спросили, кто она. Дело в том, что они не имеют права называть место пребывания господина Джисмонди. Сильви бросила трубку. Ее била дрожь. О таком повороте событий она не подумала. Ждать? Нет, невозможно. Сильви чувствовала, что у нее не хватит на это сил. Она возбужденно расхаживала взад-вперед по номеру. Потом в голову пришла спасительная идея. Матильда! Можно отправиться к ней и ждать там.
Но замок Валуа пришелся Сильви не по нраву. У нее вылетело из головы, что неподалеку находился пансион Катрин. Матильда была без ума от девчонки, только о ней и говорила. Что бы Сильви не сказала, принцесса всегда была на стороне Катрин. Сильви много пила, болтала без умолку, однако Матильда ее не видела и не слышала. Не хотела слышать. Сильви решила, что оставаться в замке невозможно. К тому же вскоре должна была приехать Катрин. Только не это! И Сильви сорвалась с места.
Окончательный план составился на обратном пути в Нью-Йорк, когда самолет парил в неподвижном синем пространстве. Как обычно, Сильви услышала сначала приглушенные, бестелесные голоса. Первым прозвучал голос из динамика. Он велел перевести часы назад – совершенно нелепое указание. Как можно переводить время назад, когда жизнь, тело, мысли движутся вперед? Тем не менее Сильви подкрутила стрелки на часах, ее соседка сделала то же самое. Все люди вокруг переводили время в обратную сторону, повинуясь механическому голосу. Сильви все не могла оторвать взгляда от циферблата, крутила и крутила винтик. Время перешло во вчерашний день, потом двинулось дальше в обратную сторону. Все очень просто. Слышишь приказ бестелесного голоса, повинуешься ему. И тут Сильви услышала голос своей души. Он вещал истину, велел передвинуть время назад. Теперь Сильви знала, куда нанести укол. Ее запомнят. Вспомнят годы спустя.
Она смотрела в бескрайнюю синеву, дышала ровно и глубоко. Вернулось ощущение силы и спокойствия. Остальное – детали, которые еще предстояло продумать. Нужно немного терпения – дождаться подходящего момента. Это будет дар памяти Каролин. Лучше всего перед Рождеством…
Сильви успокоенно улыбалась.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Память и желание Книга 2 - Аппиньянези Лайза

Разделы:
121314151617181920212223

Часть четвертая

242526

Ваши комментарии
к роману Память и желание Книга 2 - Аппиньянези Лайза


Комментарии к роману "Память и желание Книга 2 - Аппиньянези Лайза" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
121314151617181920212223

Часть четвертая

242526

Rambler's Top100