Читать онлайн Память и желание, автора - Аппиньянези Лайза, Раздел - 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Память и желание - Аппиньянези Лайза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Память и желание - Аппиньянези Лайза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Память и желание - Аппиньянези Лайза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Аппиньянези Лайза

Память и желание

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

8

Есть женщины, которые с началом беременности расцветают – новая жизнь, зародившаяся в глубинах тела, придает им дополнительное очарование. Но Сильви Ковальская – а жена Жакоба продолжала называть себя девичьей фамилией – к этому разряду представительниц слабого пола не относилась. По мере того, как ее тело разбухало, Сильви проникалась к нему все большим и большим отвращением. Она с омерзением смотрела в зеркало на свои отвисшие, покрывшиеся сеткой вен гру?ди, на раздутый живот. С каждым днем признаки беременности были все очевиднее, и Сильви часами напролет разглядывала свое изменившееся тело с ужасом и гадливостью. Некрасивое, обрюзгшее животное, в которое она превратилась, не имело никакого отношения к прежней Сильви! Если на улице кто-то обращал на нее свой взгляд, Сильви вжимала голову в плечи и старалась побыстрее пройти мимо, уверенная, что ее вид способен вызывать лишь отвращение. Сильви пряталась от людских глаз в темных кинозалах. Как зачарованная, она смотрела на серебристый экран, на котором жили своей волшебной жизнью сказочно грациозные кинокоролевы.
Особенно болезненно действовало на нее общество Жакоба. Стоило мужу коснуться ее или произнести какое-то ласковое слово, и на Сильви накатывал приступ тошноты. Человек, который любил Сильви Ковальскую, не мог испытывать нежные чувства к мерзкой, раздутой уродине.
Сильви давно уже перебралась в отдельную спальню, а на седьмом месяце беременности и вовсе запретила Жакобу появляться в ее будуаре. Ей казалось, что проклятая беременность никогда не кончится. О будущем ребенке Сильви думала лишь как об избавлении от невыносимой пытки, как об исторжении из своего организма инородного тела. Виноват во всех этих мучениях был Жакоб, ее палач и убийца. О муже Сильви думала с лютой ненавистью. Его вид вызывал у нее омерзение.
Опечаленный и встревоженный Жакоб решил обратиться за советом к своему другу Жаку Бреннеру. Они встретились за ужином в ресторане на втором этаже Эйфелевой башни. Внизу простирался Париж, залитый морем огней, все еще пытающийся изображать из себя мировую столицу удовольствий и развлечений. Но Всемирная выставка 1937 года, чья тень нависла над городом, красноречиво напоминала, что легкомысленная эпоха ушла в прошлое. Над германским павильоном парил гигантский орел, славящий идеалы национал-социализма. Прямо напротив возвышались исполинские «Рабочий и колхозница», возносящие славу коммунизму. Мрачные силуэты этих тоталитарных символов повергали Жакоба в еще большее уныние.
– Жак, я в полном отчаянии. Не знаю, как мне себя вести.
Бреннер насмешливо покачал головой:
– А я-то надеялся, что здесь, на Эйфелевой башне, ты вознесешься над всеми земными заботами.
– Я не шучу. – Жакоб оттолкнул тарелку и потянулся за сигаретой. – Мне кажется, было бы лучше, если бы я не показывался Сильви на глаза. Но я боюсь оставлять ее без присмотра – вдруг она сделает с собой что-нибудь ужасное?
– Ах, если бы ты был таким, как я, тебя не беспокоили бы проблемы женского плодородия, – злорадно улыбнулся Жак, упорно не желая проявлять дружеское участие.
– Не могут же все быть такими, как ты, – огрызнулся Жакоб. – От человечества камня на камне не осталось бы. Или вымерло бы, или его истребили бы полоумные политики.
Он еще не простил Жаку кратковременного увлечения фашизмом несколько лет назад. Бреннер тогда необычайно заинтересовался светловолосыми крепышами, бодро марширующими в свое сверхчеловеческое будущее.
– Туше, о почтенный доктор Жардин. – Жак осушил бокал. – Итак, как же нам быть с этой нелепой Сильви, которая ненавидит тебя, ненавидит себя и, очевидно, ненавидит младенца, собирающегося выскочить из нее на белый свет? Если, конечно, этому знаменательному событию вообще суждено произойти.
– Жак! – с упреком покачал головой Жакоб.
К их столику подошел чопорный усатый официант, намеревавшийся унести пустые тарелки. Жардин встал и попросил счет.
– В следующий раз, Жак, когда мне будет особенно паршиво, я непременно попрошу тебя о новой встрече.
– Да ладно тебе, дружище, садись. Не злись на меня. Просто в последнее время ты стал такой серьезный, такой занудный, просто развалина, а не человек. Смотреть на это нет никаких сил. Садись. – Взгляд Жака стал мирным и сосредоточенным. – Очевидно, я просто ревную.
Он задумчиво затянулся сигаретой.
Жакоб опустился на стул и стал смотреть на отражение городских огней в черной воде Сены. Да, Жак прав. Последние месяцы я действительно превратился в жуткого зануду, думал он. На душе было тягостно. Все складывалось как нельзя хуже – и дома, и в мире.
Жак прервал его невеселые мысли:
– Знаешь, я легко могу представить себя на месте Сильви. – Бреннер передернулся. – Не слишком завидное положение. Только что ты была роковой красавицей, на тебя жадно пялилась толпа, и вдруг превращаешься в распухший кусок мяса. Лучше уж умереть, ей-богу.
– Ничего подобного! Это чудесное, естественное состояние… – Жакоб запнулся и не договорил.
– Естественное? – усмехнулся Жак. – И это слово произнес Жакоб Жардин, знаменитый психоаналитик? Ты еще скажи «нормальное». Разве можно какое-нибудь состояние человеческой души назвать «естественным» или «нормальным»? Ты в последнее время не занимался анализом собственных снов? К врачу-психиатру не обращался?
– Да-да, конечно, ты прав, – признал Жакоб, думая, что вел себя с Сильви не так, как следовало.
– Постой-ка, у меня идея, – сказал Жак. – Помнится, мы с тобой как-то говорили о том, что Сильви – прирожденная актриса. Она чувствует себя в своей естественной стихии, когда разыгрывает какую-нибудь роль. Более всего Сильви счастлива, когда на нее взирает восхищенная аудитория, так?
Жак кивнул, смутно припоминая подобный разговор.
– Что ж, давай поможем ей разучить новую роль. Мне следовало подумать об этом раньше.
Жак вскочил на ноги, словно азартный игрок на скачках. Он вынул из кармана связку ключей и швырнул на стол.
– Не возвращайся домой, ты будешь мешать. Поживи пока у меня. В шкафу полно одежды – выбирай любую. И не приходи домой, пока я тебя не вызову.
Прежде чем Жакоб успел вымолвить хоть слово, Бреннер уже был таков. Оглянувшись, он крикнул через весь зал:
– Если появится кто-либо из моих сомнительных приятелей, гони их к черту. – И, к вящему восторгу публики, добавил: – И, ради бога, найди себе какую-нибудь бабу!
Жакоб почувствовал взгляды, устремленные на него со всех сторон, и против воли усмехнулся.
Квартира Бреннера находилась на улице Святых Отцов, неподалеку от шумного квартала Сен-Жермен-де-Пре. Обстановка этого жилища как нельзя лучше соответствовала угрюмому настроению Жардина. Интерьер был почти спартанский. Немногочисленная мебель была тщательно отобрана и расставлена очень продуманно, чтобы создавалось впечатление строгости и простоты. Лишь восточные гравюры, развешанные по стенам, напоминали о пристрастии Жака ко всему экзотическому. В этой нарочито простой, безо всяких излишеств обстановке Жакобу дышалось легче, чем дома.
Жакоб недавно отказался от своего консультационного кабинета, уступив его троим беженцам из Германии. Жизнь дома в последние месяцы стала поистине невыносимой, и Жардин постоянно ощущал свою неприкаянность. Зато в квартире Бреннера ему никто не мешал, и он мог без помех предаваться своим раздумьям. Лишь однажды в дверь позвонил молодой парень в матросской форме. Он робко спросил, дома ли Жак, после чего немедленно ретировался.
На третий день Жакоб проснулся утром, преисполненный решимости. Он извлек из шкафа темный костюм, белую рубашку и отправился в госпиталь. Нужно было встретиться с главным врачом.
– Чем могу служить, доктор Жардин? – спросил его старый доктор Вайянкур, протирая очки.
– Хочу уволиться, – просто сказал Жакоб.
– Как так – уволиться? Безо всяких объяснений? – в тусклых глазках главного врача вспыхнул огонек.
– Я хочу перейти на работу в другую больницу, в отделение общей неврологии. Естественно, я сделаю это после того, как вы найдете мне замену.
– Разумеется, – сухо кивнул старик. – Ну и все-таки, в чем причина столь неожиданного решения?
– Такие уж настали времена. – Жакоб взглянул на часы, коротко кивнул и вышел.
Он не желал вступать в дискуссию, решение было бесповоротным.
Быстрым шагом Жакоб направился по длинному коридору в первое отделение, где проработал столько лет. Здесь содержались пациентки, находившиеся на длительном лечении. Открыв дверь отделения, Жардин оказался в обычной атмосфере психиатрической лечебницы. Отовсюду доносились шепоты, крики, стоны, бессвязное бормотание – одним словом, бессмысленная какофония, оркестр, в котором каждый из музыкантов исполнял свою собственную мелодию. Серые халаты, серые лица, лихорадочно бегающие или застывшие глаза. Одни из пациенток нервно расхаживали взад-вперед, другие размахивали руками, третьи ритмично раскачивались из стороны в сторону.
Как обычно, Жакоб глубоко вздохнул и сосредоточил все свое внимание на одной из женщин. Каждый из этих страдающих индивидуумов имел свой смысл, свою внутреннюю логику. Если сконцентрироваться на любом из «музыкантов» этого безумного «оркестра», то начинает вырисовываться общая мелодия, обладающая своей атональной гармонией. К доктору подошла дежурная сестра, они немного поговорили, и начался ежедневный обход.
В отделении содержались пятьдесят пациенток. Жардин переходил из палаты в палату, и каждая из больных вела себя по-своему: одни неподвижно лежали в отупении, вызванном инъекциями инсулина; другие хватали доктора за полы халата, пытались его обнять, поцеловать. Одна из пациенток истошно кричала, обвиняя Жардина в том, что он ее изнасиловал и сделал ей ребенка. Другая двинула доктора кулаком, утверждая, что пятеро ее невидимых детей чересчур расшалились.
Трое медсестер, составлявших свиту Жакоба, пытались по мере сил оградить его от чересчур активных пациенток. Закончив обход, Жакоб вернулся в общий зал и, как обычно, опустился в кресло. Он взял себе за правило ежедневно в течение часа или двух сидеть здесь, чтобы пациентки привыкли к его присутствию и перестали его бояться. Он знал по опыту, что со временем болезненное оживление, возникающее у больных при появлении нового человека, исчезнет. Некоторые из женщин сами подходили к нему и заводили с ним невразумительные разговоры, в которых Жакоб постепенно начинал угадывать смысл.
Полтора года назад с огромным трудом Жакоб добился, чтобы в отделении была выделена специальная комната, где он при помощи двух медсестер мог бы работать с десятком пациенток, страдавших болезненной замкнутостью. Жардин заметил, что больные этого типа реагируют на мельчайшие изменения в окружающей обстановке. Для того, чтобы отправиться на встречу с врачом в новую комнату, женщины наряжались, надевали чулки, подкрашивали лицо. В этом уютном кабинете, который Жакоб называл «терапевтическим пространством», была создана непринужденная обстановка: на столиках лежали журналы, краски, в углу стояла маленькая плита. Понемногу пациентки привыкли к этой атмосфере, стали общаться друг с другом, с сестрами, с доктором. Здесь к каждой из них относились, как к личности. Через год шестеро из пациенток покинули лечебницу. Правда, после того, как новый главный врач закрыл «терапевтическое пространство», пятеро из вылечившихся вернулись обратно. Новый главврач ссылался на нехватку медперсонала и отдавал предпочтение инсулиновому лечению, к которому Жакоб относился крайне неодобрительно.
Но Жардин решил уйти с работы не из-за этого. Причиной его поступка стали события, происходившие за пределами мира психиатрии. Повсеместно – в прессе, в поэтических памфлетах и книгах, кафе, салонах, за семейным обедом – возникали одни и те же споры. В стране рос антисемитизм, движение за «очищение» Франции. Сторонники этой точки зрения, руководимые узкопонимаемым патриотизмом и произвольно толкуемыми моральными нормами, агитировали за «сильную руку» на германский манер. Либеральные нравы республики, демократические свободы и терпимость подвергались резкой критике. Жакоб с ужасом ожидал, что словесные баталии вот-вот перерастут в настоящую войну.
Он спустился по лестнице в отделение краткосрочной госпитализации. Именно сюда город выплескивал мусор и отбросы человеческого моря. Здесь можно было встретить буйных проституток, доставленных в полицейском «воронке?», старых бродяг в последней стадии белой горячки, а сегодня Жакоб увидел в углу какую-то женщину, прижимающую к груди кучу тряпья и громко рыдающую.
Трое служителей приемного покоя возились с молодым солдатом, которого выворачивало наизнанку. Жакоб приблизился к этой группе и выслушал отчет студента-медика. Солдата привезли из казармы, где он пытался пробить головой кирпичную стену. Судя по рассказам его товарищей, он в течение всей предыдущей недели глотал болты, гайки и гвозди. Рентген подтвердил этот факт.
– До того, как его начало рвать, – шепотом рассказывал студент, – он очень спокойным голосом сказал нам, что превратился в идеального железного солдата, которые так необходимы нашей армии. Сказал, что он – человек из железа.
Губы Жакоба тронула угрюмая усмешка. «Человек из железа». Он мысленно повторил эти слова. Идеальная формулировка для принятого сегодня решения. Чего ради Жакоб вел долгую, изнурительную борьбу с болезнями души? Ради чего он теперь решил вернуться в лоно физиологической медицины? Ответ ясен – чтобы подготовиться к встрече с «людьми из железа». Ему предстоит врачевать раны, которые будут нанесены их стальными руками. Таково требование времени.
Ночью, поддавшись необъяснимому порыву, Жакоб написал принцессе Матильде письмо, в котором известил ее о своем решении. Еще одно письмо он отправил отцу. Вот уж кто наверняка будет доволен таким поворотом событий, подумал Жакоб.
На следующий день рано утром зазвонил телефон.
– Жакоб! – возбужденно заорал в трубку Жак Бреннер. – Сегодня вечером. В девять часов, понял? Не раньше и не позже. До встречи.
И Жак повесил трубку, очевидно, очень довольный произведенным эффектом.
Жакоб приехал в собственную квартиру на остров Сен-Луи, волнуясь и замирая сердцем, словно перед первым визитом к малознакомым людям. Погремев в кармане ключами, он передумал и позвонил в дверь. Открыл ему Жак. Лицо его светилось оживлением, долговязая фигура так и дергалась от нетерпения.
– Входи скорей! Все уже собрались.
Не давая возможности другу задавать вопросы, Жак проводил его в гостиную, где сидели человек десять приглашенных. Двое или трое были знакомыми Сильви по ночным клубам; двух негров Жакоб видел впервые; кроме того, в комнате были Мишель Сен-Лу и Каролин, не расстававшаяся со своей подругой с самого начала беременности. Каролин поздоровалась с Жардином как-то неуверенно. Оглядевшись по сторонам, Жакоб заметил еще одну гостью – ту самую американку, Эйми, с которой познакомился когда-то в кафе. Должно быть, она пришла с Мишелем, подумал Жардин и подошел поздороваться. Горничная, которую он прежде никогда не видел, разливала по бокалам вино и обносила гостей подносами с крошечными канапе. Хозяйки в гостиной не было.
Как только Жакоб взял в руку бокал, Жак Бреннер попросил у присутствующих внимания.
– Как вам известно, – начал он, – сегодня у нас необычный вечер. Сильви Ковальская попробует себя, так сказать, в новом репертуаре. – Он чарующе улыбнулся.
Каролин первая громко захлопала в ладоши, остальные присоединились к аплодисментам.
Из дальнего угла гостиной донесся звук трубы и корнета. Все обернулись и увидели двух негров в смокингах, наигрывавших негромкую мелодию. Сразу же вслед за этим в комнате появилась Сильви. Жакоб едва узнал ее. Сильви была одета в просторное, ниспадающее складками платье, еще более подчеркивающее громоздкость ее фигуры, но каким-то странным образом маскирующее беременность. Волосы Сильви были уложены на манер театральной тиары и сплошь покрыты маленькими жемчужинами.
Весь наряд выдержан в нарочито вульгарном стиле, подумал Жакоб. Этот маскарад показался ему отвратительным. Но нельзя было отрицать, что Сильви прекрасно играет свою роль. Она ступала твердо, уверенно, величественно. Когда грубо размалеванные яркой помадой губы приоткрылись, раздалось глубокое, мощное контральто, прежде Сильви Ковальской несвойственное. Голос был мощным, горьким, хриплым; он то взывал о жалости, то напоминал трубный рев.
Когда Сильви, закончив петь, склонилась перед аплодировавшими слушателями в монументальном поклоне, Жак прошептал Жакобу на ухо:
– Перед тобой живое воплощение Матери Дождя.
– Кого-кого? – не понял Жакоб.
– Не имеет значения. Какая-то там мифологическая мать, к настоящему материнству отношения не имеющая.
Сильви снова запела: «Прощай, папочка, прощай. Не нужен ты мне больше, нет…» В словах песни звучало горестное сожаление и презрение ко всему мужскому полу.
Жакоб смотрел во все глаза. Зрелище было поистине поразительным. Дело даже не в том, что песня так сильно отличалась от обычного репертуара Сильви. Главное – перемена, произошедшая с певицей. Роковая соблазнительница, ритмично покачивавшая бедрами, исчезла бесследно. Не было и бледной девочки, испуганной и раздавленной грузом беременности. Новая Сильви являла собой настоящую икону материнства – существо мощное, уверенное в своей силе.
Когда гостиная вновь взорвалась аплодисментами, Жак прошептал:
– Чертовски хороша. Ты должен меня поздравить.
– Поздравляю. Ты просто Дягилев. Но что будет, когда концерт закончится?
– Понятия не имею, – пожал плечами Жак. – Думаю, метаморфоза тебе не понравится. Но до тебя мне дела нет. Моя задача – Сильви. А о себе ты как-нибудь позаботишься сам.
Все это Жакобу очень не понравилось. Когда концерт был окончен, Сильви тяжело, но царственно опустилась в кресло. Все ее поздравляли, целовали. Жакоб терпеливо ждал своей очереди. Когда поклонники и поклонницы расступились, он подошел к жене и негромко сказал:
– Сильви, ты была великолепна.
Чувствуя на себе взгляд Жака, он наклонился, чтобы поцеловать жену в щеку. Сильви не отшатнулась, как непременно поступила бы еще несколько дней назад. Но она взглянула на Жакоба, как на постороннего, небрежно поблагодарила его и обернулась к Каролин.
– Кстати, – минуту спустя сказала она. – У меня пока поживет Каролин. Тебе ведь удобно у Жака, правда?
Жакоб смотрел на нее, ничего не понимая.
В глазах Сильви зажегся мстительный огонек.
– Мне будет гораздо лучше с ней. Это ведь наше внутреннее, женское дело.
Жакоб отправился в кабинет, который в последние месяцы стал его спальней. Жардина буквально трясло от ярости. Он бешено пошвырял в чемодан книги и одежду. В дверях появился Жак. Он смотрел на эту сцену с явной иронией.
– Итак, она тебя вышибла. Я ожидал чего-то в этом роде.
– Вижу, тебе весело. Что ты сделал с моей женой?
– Ничего – просто освободил ее от ненависти к своему телу. Я рассказал ей о культе матери, о Матери Дождя, которая гордится своим чревом, гордится своей женскостью и способностью рожать детей. Думаю, суть моей психотерапии сводится к этому. По-моему, Сильви выглядит лучше, ты не находишь? Во всяком случае, можно не опасаться, что она наложит на себя руки.
Жакоб посмотрел на друга с неприкрытой враждебностью.
– Это верно. С другой стороны, она не стала относиться ко мне лучше.
– Пожалуй, – задумчиво кивнул Жак. – Понимаешь, для вящей убедительности мне пришлось доказывать ей, что мужчина – существо малозначительное и второстепенное. Сегодня один, завтра другой – какая разница. Должен признаться, что убедить ее в этом оказалось нетрудно. Дальше все было очень просто. От ненависти к себе Сильви естественным образом перешла к презрению, направленному – увы – на твою персону.
Жакоб громко захлопнул крышку чемодана и в упор посмотрел на Жака.
– Не знаю, что бесит меня больше – фиглярство моей жены или то, с каким удовольствием ты взираешь на мои муки.
– Да брось ты, дружище. Я открою бутылку своего самого лучшего бренди, и ты утопишь в нем свое несчастье.
– И буду слушать, как ты восторженно щебечешь? Нет уж, слуга покорный.
Жакоб яростно направился к выходу. В подъезде он столкнулся с Эйми, только что вышедшей из лифта.
– Бежите из дома? – с любопытством и насмешкой взглянула Эйми на его чемодан. Ее карие глаза смеялись.
– «Бегу» – слишком мягко сказано, – с невольной горечью вырвалось у Жакоба.
Эйми отбросила со лба прядь пшеничных волос.
– Значит, она вас выставила?
Она, как обычно в разговорах с Жакобом, перешла на английский.
– Можно назвать это и так.
Жардин посмотрел на нее в упор, а потом, взглянув на свой чемодан, расхохотался. Из щели торчал галстук, носок, еще что-то. Жакоб как бы увидел себя со стороны: мешковатый костюм с чужого плеча, рубашка со слишком длинными рукавами…
– Вот именно, сударыня. Перед вами человек, которого выставили самым недвусмысленным образом.
Эйми покачала головой.
– Ваша Сильви – смелая женщина.
– Наверно, вы правы, – согласился Жакоб. – А вы смелая? Хотите со мной выпить?
– И вы будете рыдать на моем плече? – с усмешкой спросила она.
– Не думаю. Это было бы неподобающим занятием для человека моей профессии, – в тон ей ответил он.
– Что ж, вы мне всегда нравились, тем более что через несколько недель я уезжаю в Штаты… – Эйми протянула ему руку. – Ваш Старый Свет мне до смерти надоел.
На ее лице появилась гримаса отвращения.
– Меня это не удивляет, – сказал Жакоб, усаживая ее в машину. – Ни капельки.
После ресторана он отвез ее до дома и вежливо поцеловал в щеку. К немалому удивлению Жакоба, губы Эйми страстно потянулись к его рту. Жардин удивленно уставился на нее.
– Хотите подняться ко мне? – спросила Эйми без малейшего кокетства.
Жакоб кивнул.
– Да, очень хочу.
У него сел голос – уже несколько месяцев он не обнимал женщину.
Они поднялись по лестнице на четвертый этаж, где Эйми снимала маленькую квартирку. Жакоб притянул ее к себе еще в коридоре. Тело Эйми было гибким и упругим, наполненным чувственной энергией. Она откинула голову назад, чтобы подставить шею под его поцелуи. Кожа Эйми пахла свежестью яблока. Когда позднее Жакоб проник в ее тело, Эйми впилась ногтями ему в плечи и нежно застонала. У него было такое ощущение, будто он после долгого отсутствия вернулся домой.
Когда они, обнаженные, лежали на широком диване, заменявшем кровать, Эйми сказала:
– Нам давно следовало сделать это.
Она приподняла голову, лежавшую на его груди, и посмотрела Жакобу в глаза.
Он провел рукой по тяжелой копне ее волос. Жакобу вспомнилась первая встреча с Эйми – ее остроумные замечания, прямой и честный взгляд. Ах, если бы в ту ночь он уже не был влюблен в Сильви, непостижимую, вечно ускользающую. От боли заныло сердце, и Жакоб в поисках облегчения припал к губам Эйми.
– Так или иначе, неплохо было бы сделать это еще раз, – прошептал он.
– Это верно. – Она медленно обвела его взглядом и весело улыбнулась, заметив напрягшийся пенис. – В этом есть смысл.
Жакоб ласково провел пальцем по ее улыбающимся губам. Потом стал осыпать поцелуями ее упругую грудь, гладкий живот, светлый треугольник волос. Эйми ахнула, а он целеустремленно и решительно устремился в недра ее тела.
После этой ночи Жакоб остался у Эйми. Находиться рядом с женщиной, всецело разделявшей его простые и естественные желания, было все равно, что возродиться к новой жизни. Шли дни, недели. Время как бы остановилось. И Жакоб, и Эйми знали, что он никогда не уйдет от Сильви, и все же американка откладывала свое возвращение на родину. Никогда Сильви не была так откровенна и близка с ним, как эта женщина. Жакоб осыпал ее подарками, испытывая смешанное чувство благодарности и вины.
Примерно раз в два дня он разговаривал по телефону с Каролин, которая рассказывала ему о состоянии здоровья Сильви. Они договорились между собой, что, если Сильви пожелает видеть своего мужа, он немедленно прибудет. Однако Сильви подобного желания не высказывала. Жардин старался не думать о том, что будет после рождения ребенка.
Как-то в субботу вечером, незадолго до Рождества, Жакоб и Эйми спускались по лестнице. Вдруг внизу, от комнатки консьержки, донеслись громкие голоса.
У дверей подъезда темнел массивный женский силуэт.
– Я так и знала, что он здесь, – прошипела Сильви, увидев Жакоба.
Она шагнула к нему и с размаху ударила по лицу.
– Грязная свинья!
Кинув на него и на Эйми испепеляющий взгляд, она развернулась и царственной походкой зашагала прочь.
Жакоб, опомнившись, бросился за ней. Догнал, схватил за плечо. Не оборачиваясь, Сильви сбросила его руку. Потом кинула на мужа холодный, презрительный взгляд.
– Тебе наплевать, в какую помойную яму ты суешь свой член?
Жакоб отшатнулся, а она, не оглядываясь, пошла прочь.
Подошла Эйми, взяла Жакоба под руку.
– Помойная яма? Ничего не скажешь, твоя жена умеет подбирать выражения.
В голосе Эйми звучала горечь, плохо соответствовавшая язвительности ее слов.
Вместо ответа Жакоб сжал ее руку.


Рождество выдалось пасмурным и дождливым. Желая напомнить самому себе, что в жизни бывают несчастья и похуже, Жакоб устроил праздничный ужин в Венсенском лесу, куда пригласил новых друзей из числа немецких и австрийских эмигрантов. Вино лилось рекой, но настроение собравшихся оставалось подавленным.
А еще через два дня Эйми заказала билет в Нью-Йорк.
– Поедем со мной, – с надеждой и вызовом сказала она. – Здесь у тебя все кончено.
Она неопределенно махнула рукой, имея в виду и город, и страну.
Жакоб притянул ее к себе. Аромат ее волос, свежесть благоуханной кожи заставляли забыть о скудном интерьере маленькой мансардной квартирки.
– Ты же знаешь, это невозможно, – тихо сказал Жакоб и потянулся к ее губам.
Эйми отвернулась.
– Я знаю, – сухо произнесла она.
– Мне будет тебя не хватать. – Жакоб развернул ее лицом к себе. – Я буду скучать по тебе.
Она кивнула, на глазах выступили слезы. Долго они лежали обнявшись, а потом медленно, не спеша занялись любовью, стараясь запомнить каждое движение, каждый жест.
Жакоб отвез ее на машине в гаврский порт. Под зимним солнцем сверкал белизной океанский лайнер. Это был целый плавающий город, куда более нарядный, чем сам Гавр. Устроившись в роскошном баре, Жакоб и Эйми откупорили бутылку шампанского.
– Как все было бы просто, если бы я могла тебя презирать, – вздохнула Эйми. – Но я ведь знаю, что ты – хороший. Жакоб с горечью рассмеялся.
– Для тебя хороший, для нее плохой.
Его охватило страстное желание остаться здесь, на этом нарядном корабле, уплыть навстречу новому, неведомому миру. От ветра свободы закружилась голова. Жакоб залпом осушил бокал, и на его лице появилось ироническое выражение.
– Парадокс состоит в том, дорогая Эйми, что если бы я отправился вместе с тобой в «дивный новый мир», ты перестала бы считать меня таким уж хорошим. – Он грубовато поцеловал ее. – Надеюсь, мы еще увидимся.
Жакоб быстрым, решительным шагом направился к выходу. Эйми смотрела ему вслед, по ее лицу текли слезы.
Жардин договорился с консьержкой, что поживет еще какое-то время в квартире Эйми. Однако, когда он вернулся из Гавра, его ждала записка, в которой говорилось, что он немедленно должен прибыть в больницу Святой Марии. Сильви! Ребенок! Жакоб с жадной тоской вспомнил о пухлых ручках Фиалки, о ее жизнерадостном лепете. У него будет еще один ребенок, с которым можно будет никогда не расставаться!
Чуть ли не бегом он несся к родильному отделению больницы. В кабинете главной медсестры он спросил, где можно найти мадам Жардин.
– У нас нет такой пациентки, – ответила сестра.
Ничего не понимая, Жакоб настаивал на своем – записка Каролин была недвусмысленной. Медсестра смотрела на этого возбужденного мужчину с подозрением. Взгляд какой-то безумный, волосы растрепаны…
Жакоб взял себя в руки.
– Я – доктор Жардин, мадемуазель… – Он взглянул на табличку с ее именем. – Мадемуазель Брабант. Вполне возможно, что моя жена зарегистрирована у вас под своей девичьей фамилией. Сильви Ковальская.
Эта мысль пришла ему в голову только сейчас. Очень похоже на Сильви – в такой момент исключить мужа из своей жизни.
Немного поколебавшись, сестра все же отвела его в маленькую комнату ожидания. Из-за двери, находившейся справа, доносился писк новорожденных младенцев и уютное воркование мамаш. Слева была расположена операционная. Когда сестра приоткрыла дверь, Жакоб услышал отчаянный крик. Это был голос Сильви, повторявшей его имя.
Заглянув в помещение, он увидел, что Сильви лежит на узком столе. Ее раздутый голый живот заслонял лицо. Меж широко расставленными ногами как раз появилась окровавленная головка младенца. У Жакоба бешено заколотилось сердце, и он сделал шаг вперед, но одна из акушерок жестом велела ему удалиться.
– Уже недолго, – отрывисто бросила она.
Вернувшись в комнату ожидания, Жакоб увидел Каролин.
– Наконец-то вы соизволили появиться! – воскликнула та, пытаясь за раздражением скрыть волнение. – Схватки продолжались двенадцать часов.
Жакоб положил ей руку на плечо.
– Давайте без упреков. Если бы Сильви хотела, чтобы я был рядом, я бы с самого начала находился возле нее. Я знаю, как вы волнуетесь. Ничего, все обойдется.
– В каком это смысле «если бы она хотела»? – На щеках Каролин вспыхнули яркие пятна. – Она ведь ходила к вам, а вы отказались возвращаться домой!
– Что-что? – уставился на нее Жакоб.
Но момент для объяснений был выбран неудачный. Из-за двери выглянула сестра и объявила:
– У вас родился чудесный мальчик, доктор Жардин. Вы можете войти. Нет, вдвоем нельзя.
Жакоб ринулся в операционную.
Сильви лежала на взбитых подушках, накрытая до пояса простыней. В руках она держала крошечного младенца со сморщенным, ярко-розовым личиком, похожим на кулачок. Мать взирала на него озадаченно и недоуменно. Вид у нее был испуганный и потрясенный.
– Сильви! Сильви!
Забыв об унижениях последних месяцев, Жакоб бросился к ней с распростертыми объятиями.
Она взглянула на него как-то странно, словно ей трудно было сфокусировать взгляд. Потом подняла ребенка и небрежно сунула ему.
– На, это обещанный подарок. Ведь я обещала тебе подарок? Правда, девочка не получилась. – Она отвернулась и спрятала лицо в подушку. – Это мальчик, – сдавленным голосом прошептала Сильви и заплакала.
Жакоб не успел толком рассмотреть своего сына – медсестра мягко, но настойчиво забрала у него ребенка.
– Хорошенький мальчуган, – успокаивающе сказала она, словно странное поведение матери ничуть ее не удивило. Потом Жакобу было велено удалиться. Ему не полагалось задерживаться в этом чисто женском мире.
Мальчик! Это слово не давало Сильви покоя. Цыганка оказалась права. На людной улице, неподалеку от Нотр-Дам к Сильви подошла старая цыганка и сунула ей в руку пучок сухой лаванды.
– Это тебе на счастье. Для твоего будущего сына.
Сухая, сморщенная ладонь потянулась за подаянием. Сильви нашарила в кармане несколько монет.
Когда цыганка повернулась уходить, Сильви схватила ее за рукав.
– Подождите!
Та смотрела на нее лукавым взглядом.
– Вы сказали – мой сын? – голос Сильви дрогнул.
– Да. – Лицо старухи расплылось зловещей улыбкой. Она похлопала Сильви по животу. – Скоро у тебя родится мальчик. Хочешь, я тебе погадаю?
Сильви отшатнулась, качая головой.
Дальше по улице она шла как во сне. Бабушка предупреждала ее про сыновей. Когда она стала рожать мальчиков, муж ее бросил. Потом двое из ее сыновей умерли. Тадеуш тоже умер. Из глаз Сильви хлынули слезы. Она споткнулась о булыжник мостовой и упала бы, не подхвати ее под руку проходившая мимо женщина.
Вечером Сильви взяла такси и поехала по адресу, который крайне неохотно сообщила ей Каролин. Следовало предупредить Жакоба. Ведь он мечтал о девочке, и Сильви обещала ему девочку. Такую, как Фиалка. Все последние месяцы Сильви пребывала в таком внутреннем смятении, что совершенно не замечала течения времени. Сейчас ей казалось, что она обещала Жакобу девочку совсем недавно. А может быть, муж уже знает, что у нее будет не девочка, а мальчик? Именно поэтому он ушел из дома! А ведь бабушка ее предупреждала про мужчин. Сначала они накачивают тебя отравой, потом, когда ты рожаешь им сыновей, они сбегают.
Сильви плакала, уткнувшись носом в подушку. Она еще не отошла от наркоза, низ живота горел огнем, и от этого мысли путались. Ей казалось, что у акушерок такие же глумливые лица, как у старой цыганки.
И вот у нее действительно родился мальчик. А потом появился Жакоб – огромная, пугающая тень. Она отдала ему сверток, который все вокруг называли «мальчиком». Пусть забирает. Ей он не нужен.
Сильви провалилась в сон.
Следующие три недели она провела в отдельной палате клиники, со всех сторон обставленная букетами цветов. Беспокоясь о ее психическом состоянии, Жакоб не хотел раньше времени забирать ее домой. Внешне все выглядело очень пристойно: заботливый папаша, проводивший каждый день по нескольку часов в день с женушкой и сыночком. Любо-дорого было посмотреть, как восторженно и осторожно берет он на руки своего отпрыска. К мадам часто приходили друзья и знакомые. Ребенок вел себя тихо, почти не плакал. Его регулярно подносили к материнской груди – одним словом, выглядело все просто чудесно.
Смущало лишь то, что счастливая мать почти не раскрывала рта, все время спала, а просыпаясь, заливалась слезами. На мужа и на ребенка внимания она не обращала. Когда младенец сосал ее грудь, мадам Жардин рассеянно смотрела в сторону. В остальное время она к ребенку даже не прикасалась.
Жакоб использовал эти недели, чтобы организовать быт увеличившейся семьи. Он снял большой дом недалеко от Фонтенэ, среди дубрав Венсенского леса. В просторном саду был флигелек, где Жакоб поселил австрийских беженцев – композитора Эриха Брейера и его жену-еврейку Аниту. Эта супружеская пара бежала из Вены всего с двумя чемоданами. Брейер и Анита были счастливы обрести в Фонтенэ пристанище. Им предстояло ухаживать за домом и помогать Сильви воспитывать ребенка. Мать Жакоба, пришедшая в восторг, когда у ее любимого сына родился наследник, лично обустроила детскую и подобрала няню. Две комнаты были отведены для Каролин. Однако, несмотря на все эти приготовления, Жакоб не знал, согласится ли Сильви жить с ним под одной крышей.
Накануне того дня, когда она должна была покинуть клинику, Жакоб описал ей устройство нового дома. Сильви слушала вполуха, но Жардин проявил настойчивость. В руках у него был маленький сын, и Жакоб его осторожно укачивал. Вдруг мальчик проснулся и заплакал. Желая его успокоить, Жакоб принялся расхаживать по комнате.
Вдруг Сильви вскочила с постели.
– Дай его сюда, – сердито приказала она.
Впервые за все эти недели она нарушила молчание, и Жардин заколебался, не зная, как себя вести.
– Дай мне Тадеуша! – повелительно повторила Сильви.
Жакоб с улыбкой протянул ей крошечный сверток. Мать внимательно посмотрела на своего сына, а потом прижала его к груди. Уверенным движением она высвободила грудь и сунула сосок в губки младенца.
Жакоб смотрел, затаив дыхание. Лицо Сильви было серьезным и очень сосредоточенным, а потом на ее губах заиграла легкая улыбка.
– Ты хочешь назвать его Тадеушем, в честь твоего брата? – тихо спросил Жардин.
Сильви энергично кивнула.
Немного выждав, Жакоб снова спросил:
– Может быть, мы дадим ему и другое имя, которое будет принадлежать лишь ему и больше никому?
Он очень боялся, что Сильви будет использовать сына для подсознательного общения с погибшим братом. Конечно, в этом были и свои положительные стороны, но с самого начала следовало внушить ей, что у мальчика своя собственная, не связанная с тенями прошлого жизнь. Главное – не слишком давить на Сильви. Жакоб с тревогой ждал ее ответа.
Сильви смотрела на сына. Она провела кончиком пальца по его личику, по ручке. Крошечный кулачок сжался вокруг ее пальца. Некоторое время спустя Сильви сказала:
– Лео. Лео Тадеуш Ковальский.
– Лео Тадеуш Ковальский, – повторил Жакоб, стараясь подражать ее польскому произношению.
Сильви взглянула на него, словно вспомнив о существовании мужа.
– Лео Тадеуш Ковальский… Жардин.
Их взгляды на миг встретились, и Сильви вновь занялась ребенком.


Жизнь в большом загородном доме довольно быстро вошла в норму. Когда Жакоб, тщательно скрывая тревогу, устроил себе спальню в соседней комнате с Сильви, та даже не моргнула глазом. Ее интересовал теперь лишь Лео.
Анита вела домашнее хозяйство уверенно и деловито, хотя внешне производила впечатление женщины мягкой и беспомощной. Завтраки, обеды и ужины были обильны и подавались всегда вовремя. Когда Жакоб приезжал домой из больницы, все сияло чистотой, повсюду царил строгий порядок. Лишь в детской и на письменном столе Жакоба дозволялось устраивать бедлам.
Сильви все время отдавала младенцу, она прониклась необычайным интересом к этой едва начавшейся маленькой жизни. Жакоба поражало, как сосредоточенно его жена выполняет свои материнские обязанности. Если позволяла погода, Сильви немедленно выкатывала коляску с ребенком в лес, чтобы Лео дышал воздухом. Когда они возвращались домой, Сильви сидела с ребенком целыми часами, играя, следя за выражением его личика, за тянущимися к ней ручонками. По ночам кроватка Лео стояла рядом с ее постелью, и Сильви моментально просыпалась от каждого, даже еле слышного писка. Функции няни были сведены до минимума.
Стоило Жакобу взять сына на руки, как в глазах Сильви сразу же зажигался огонек страха. Она ревниво и нервозно наблюдала, как отец возится с малышом, и если Жакоб пытался затеять какую-нибудь шумную возню, немедленно отбирала у него ребенка. Боясь ее расстроить, Жардин не решался лишний раз прикоснуться к собственному сыну. Он чувствовал себя чужаком, которому нет доступа в магический круг родительской любви. На эту тему они с Сильви никогда не разговаривали. Они вообще мало теперь общались друг с другом. Жили рядом, но не вместе.
Ранней весной, когда деревья Венсенского леса оделись свежей зеленью, а на лужайках распустились колокольчики и нарциссы, в гости к Жардинам приехали принцесса Матильда и Фиалка. Все воскресенье Жакоб провел в обществе малышки. Она визжала от восторга, играя с ним в самые разнообразные игры. Сначала в прятки, потом они вдвоем гонялись за воображаемыми чудовищами, живущими в чаще. Девочка пугливо прижималась к Жакобу и несколько раз за день награждала его букетиками полевых цветов. Вся отцовская любовь, которую Жакоб был вынужден сдерживать, общаясь с сыном, выплеснулась на Фиалку. А Сильви и принцесса тем временем чинно прогуливались по тенистым аллеям, катя перед собой коляску с маленьким Лео.
Вечером все собрались в просторной гостиной, окна которой выходили в сад. В камине весело потрескивал огонь. Анита подавала кофе со сливками и венские кексы собственного изготовления. Фиалка внезапно заинтересовалась маленьким Лео и, пользуясь тем, что взрослые были увлечены разговором, попыталась взять его на руки.
– Нет! – отчаянно закричала Сильви. Она вскочила со стула, вырвала у девочки Лео и влепила Фиалке пощечину.
– Сильви! – гневно воскликнул Жакоб. – В этом не было никакой необходимости.
Он прижал Фиалку к себе.
Сильви молчала, вцепившись в своего сына. Потом злобно процедила:
– Тебе нет дела до моего мальчика. Ты совершенно им не интересуешься. Тебе нужна только эта девчонка. – И она бросилась вон из комнаты, унося с собой плачущего Лео.
Жакоб беспомощно посмотрел на задумчивую принцессу Матильду и пожал плечами.
Летом 1939 года Лео исполнилось полтора годика. Его темные волосы посветлели, превратились в светлые кудри. И тут у Сильви возник новый план – съездить с сыном в Польшу. Ей хотелось показать мальчика няне, а также своим деду и бабке. Она мечтала привезти няню в Париж, чтобы та ухаживала за Лео так же, как в свое время за маленькой Сильви и Тадеушем. Жакоб пытался ее отговорить от этой затеи, но тщетно. Сильви не желала ничего слушать ни о приближающейся войне, ни о захватнических планах Гитлера, для которого Польша являлась вожделенным «жизненным пространством». Сильви приняла решение и не собиралась его менять.
Она была уверена, что Польша даст героический отпор Гитлеру. И потом, разве не обещала ее родине свою поддержку Великобритания?
– Но это нелепо, Сильви, – в сотый раз повторял Жакоб. – Ты ведь даже не знаешь, жива ли эта твоя бабушка.
– Она жива, я знаю, – твердила Сильви.
За месяцы, прошедшие после родов, Сильви вернула былую стройность и стала еще прекраснее, чем до беременности. Глаза ее излучали глубокий, мягкий блеск, источали безмятежное, неземное сияние. Движения Сильви приобрели плавность и уверенное изящество, кожа стала еще более свежей и нежной. Несколько раз Жакоб, не в силах сдержаться, проводил рукой по пышному золоту ее волос. Сильви не обращала на это внимания. Однажды она взглянула на него рассеянными глазами и небрежно чмокнула в щеку. Жакоб ответил на поцелуй и почувствовал слабый огонек страсти, разгорающийся в Сильви. Он сделал все, чтобы разжечь из этого огонька костер. Они исступленно занимались любовью, но в самый разгар страстных объятий Сильви вдруг оттолкнула его и высвободилась. Сам не свой от бешенства, Жакоб сел в автомобиль и на сумасшедшей скорости помчался в Париж. Впервые в жизни он нашел утешение в объятиях проститутки на улице Сен-Дени.
И все же в эти дни мысли Жакоба были заняты не семейными неурядицами, а мировыми проблемами. Британский премьер-министр Чемберлен и французский премьер-министр Даладье были довольны подписанным в октябре 1938 года Мюнхенским договором с Гитлером, практически подарившим Германии Чехословакию. Но теперь, год спустя, разглагольствования Чемберлена о «вечном мире» казались пустой болтовней. Впрочем, Жакоб не верил им и тогда, после Мюнхена. Европейские державы позволяли себя дурачить, делали вид, что никакой угрозы не существует. Жакоб знал – война во имя нацистского «нового порядка» неизбежна.
Париж был переполнен беженцами из Германии, Австрии и Чехословакии. Жакоб слушал их рассказы о концентрационных лагерях, о звериной жестокости с плохо скрываемой яростью. Он чувствовал, что европейская цивилизация приближается к гибели. В этой ситуации доктор Жардин мало что мог сделать. Он находил для эмигрантов работу и жилище, доставал деньги, помогал получить визы и официальные бумаги.
Летом 19З9 года клиника для рабочих, которую Жардин-старший построил на окраине Марселя, превратилась в убежище для врачей-эмигрантов.
– Кто бы мог подумать, – иронически вздыхал Жардин-отец. – На склоне лет я должен окружать себя теми самыми психоаналитиками, с которыми всю жизнь боролся!
Жакоб любовно хлопал отца по плечу. Он часто приезжал сюда вместе с Сильви и Лео. Семья подолгу жила в отцовском доме, который стоял над городом, на поросшем соснами холме.
– Ничего, мы еще перетащим тебя на свою сторону, – говорил Жакоб.
Старый доктор Жардин морщился, глядя вдаль – на синий простор Средиземного моря.
– Ни за что на свете!
И тем не менее он не только дал работу в клинике врачам-эмигрантам, но и поселил некоторых из них в своем просторном доме. Лео рос среди иностранных детишек и первые свои слова произнес по-немецки. Мать Жакоба была занята устройством разросшегося домашнего хозяйства. Несмотря на возраст, ее лицо сохранило фарфоровую тонкость черт, хотя с каждым днем черты эти все больше и больше омрачались беспокойством.
– Твой отец нездоров, Жакоб. Он слишком много работает. Я хочу, чтобы на следующей неделе мы уехали в Португалию. Поговори с ним. Я была бы рада, если бы вы тоже поехали с нами.
– Хорошо, мама, поговорю. – Жакоб впервые заметил, как она постарела, какой стала хрупкой. Он обнял ее. – Я так благодарен вам обоим за то, что вы помогаете этим людям.
Мадам Жардин пожала плечами:
– В эти тяжелые времена все должны помогать друг другу.
С тех пор, как Жакоб женился на Сильви, католическая совесть госпожи Жардин успокоилась – между сыном и матерью восстановилось былое взаимопонимание. Религиозные убеждения мадам Жардин нашли выражение в практической благотворительной работе, что, в общем, совпадало с направлением деятельности Жардина-старшего. Мать Жакоба стала активной деятельницей общественной организации «Социальная помощь». Она читала христианско-демократическую прессу, открыла двери своего дома для беженцев Востока; и делала все это не ради мужа и сына, а следуя собственным религиозным воззрениям.
Мадам Жардин очень скучала по своей дочери Николетт и внукам, которые в начале года переехали в Португалию – этого потребовала работа зятя. Доктор Жардин и его супруга давно обещали, что летом приедут к Николетт. Госпожа Жардин надеялась, что сумеет уговорить и остальных своих детей провести лето в Португалии – ведь семья уже столько лет не собиралась в полном составе. Младший сын, Марсель, охотно согласился и уже находился в Альгарве. Давно пора было и старикам отправляться в Португалию, но доктор Жардин все тянул время и откладывал отъезд.
– Жакоб, пожалуйста, поговори с отцом, – вновь и вновь просила мать. И Жакоб выполнил ее просьбу.
В пятницу, рано утром, он отвез родителей на марсельский вокзал. За ними следовала еще одна машина с багажом. Всю дорогу старый врач инструктировал сына, как вести дела в клинике. Лишь на перроне, среди шумной толпы, старик был вынужден покончить с наставлениями. Жакоб усадил родителей в купе, поцеловал мать, пожал руку отцу и вдруг содрогнулся от неожиданного предчувствия.
– Ни о чем не беспокойтесь, – сказал он, сам не веря своим словам.
Они с отцом посмотрели друг другу в глаза, и старик притянул сына к себе.
– Я знаю, что на тебя можно положиться. – Он стиснул Жакобу плечи. – Да, совсем забыл. Смотри, что я нашел в библиотеке.
Он порылся в кармане и достал оттуда маленький потрепанный блокнот.
Жакоб открыл его и увидел детские рисунки – птицы, перья, развернутые крылья. Это рисовал он сам в детстве, когда интересовался полетом. Тут же были и более сложные схемы, сделанные рукой отца.
– Спасибо, – его голос дрогнул.
Стоя на перроне, он махал родителям рукой. Поезд дернулся, тронул с места.
– Если не сможешь приехать сам, отправь хотя бы Сильви и Лео, – крикнула мать.
Но у Сильви были свои планы – она по-прежнему мечтала вернуться в страну своего детства. Всё было расписано заранее: Каролин и няня едут с ними; было собрано огромное количество багажа, билеты заказали на сентябрь. Осень в Польше, окрашенные в багрянец леса!
Но поездке не суждено было состояться. Войска Гитлера вторглись в Польшу. Мечты Сильви о поездке рассыпались в прах. И не только они.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Память и желание - Аппиньянези Лайза

Разделы:
1

Часть вторая

234567891011

Ваши комментарии
к роману Память и желание - Аппиньянези Лайза



хорошая книга
Память и желание - Аппиньянези Лайзаяна
28.08.2010, 19.20








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1

Часть вторая

234567891011

Rambler's Top100