Читать онлайн Память и желание, автора - Аппиньянези Лайза, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Память и желание - Аппиньянези Лайза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Память и желание - Аппиньянези Лайза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Память и желание - Аппиньянези Лайза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Аппиньянези Лайза

Память и желание

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Жакоб Жардин был из породы людей, которые всегда доводят начатое дело до конца. Если конец оказывался горьким, Жакоб пожимал плечами и тщательно анализировал все, что на этот раз прочувствовал и пережил, и старался извлечь хоть крупицу истины из данного жизненного эпизода. Он не боялся экспериментировать. Отец однажды сказал о Жакобе, когда мальчику было пять лет: «Взгляни на нашего старшего, Мари. Он буквально жаждет истины. Либо он станет великим человеком, либо будет глубоко разочарован в жизни».
Событие, повлекшее за собой это высказывание, произошло летом, когда пятилетним Жакобом овладел страстный интерес к процессу полета. Обширное поместье в Приморских Альпах, где Жардины проводили летнее время, предоставляло массу возможностей для удовлетворения его любознательности. Он усаживался на нижнюю ветку древнего бука и бросал оттуда разные предметы – яблоко, куколку, листок бумаги, перышко. Только перышко и бумага – и то, если дул ветер, – немного кружились в воздухе, но потом все равно падали. Жакоб часами лежал на земле и наблюдал за полетом птиц. Без движения, напряженный, как натянутая струна, он пытался воспроизвести в себе самом ощущение полета. Однажды мальчик нашел в роще мертвую ласточку и принес домой. Повар позволил ему разложить птицу на большом кухонном столе. Жакоб измерил крылья, смастерил точно такие же из бумаги и каким-то образом прикрепил их к старой тряпке, которая, как ему казалось, весила так же немного, как хрупкое тельце птички. Потом он вскарабкался на дерево, уселся на свое обычное место и отпустил свою тряпичную «птицу». Когда она шлепнулась на землю, на лице мальчика было написано глубочайшее разочарование. Таким его и обнаружил отец, пришедший звать Жакоба на послеобеденную прогулку.
– Надо дождаться ветра, – твердил мальчик.
Мягко, терпеливо Робер Жардин постарался ему все объяснить. Он был потрясен наблюдательностью и изобретательностью своего маленького сынишки. С тех пор отец всегда разговаривал с Жакобом как со взрослым. Жена раздраженно ворчала: «Ты сведешь его с ума своими рассуждениями и логическими выводами». Но Робер Жардин упорно стоял на своем. Даже когда Жакоб совершал нечто, неизбежно влекшее за собой наказание, Робер всегда старался объяснить, почему наказание необходимо и почему на этот раз оно именно таково. Став подростком, Жакоб имел в своем распоряжении широкий набор причин и следствий, в которых разбирался даже слишком хорошо для своего возраста.
Жакоб, наверное, мог бы взбунтоваться, но, поскольку его более или менее продолжительные встречи с отцом случались лишь во время летних каникул, то эти беседы действовали на мальчика благотворно и только увеличивали уважение к отцу. В любом случае мать, с которой он общался несравненно чаще, являла собой разительный контраст с мужем, и в ее обществе опасность утонуть в пространных объяснениях никак не грозила. Она души не чаяла в своих троих детях, заботилась об их благополучии и содержала парижский дом и альпийское поместье в идеальном порядке. Она мало говорила и много смеялась. Пока дети были маленькие, мать или порывисто обнимала их, или столь же импульсивно шлепала. Кроме семьи, ее интересовало в жизни очень немногое: ее фарфоровые вещицы, ее музыка и ее религия.
Мари Жардин была хорошенькой и сама напоминала фарфоровую статуэтку восемнадцатого века – вроде тех, которые коллекционировала. Миниатюрная, со светлыми кудряшками и родинкой на левой щеке – прямо над ямочкой (которая появлялась на ее улыбчивом личике очень часто) – Мари была дочерью богатого парижского банкира. Так случилось, что ее мать рано умерла и Мари воспитывалась в уединении, у дедушки с бабушкой, которые, выйдя на покой, жили в своей овернской усадьбе. В этом горном местечке Мари и повстречала Робера Жардина, к тому времени уже бывшего врачом и всерьез занимавшегося исследованием причин возникновения эмфиземы у шахтеров. Робер и брат Мари стали приятелями, когда вместе учились в университете. В Париже их родители дружили домами. Мари показалась Роберу настолько неотразимой, что после недолгого ухаживания (принятого весьма благосклонно) последовала свадьба.
Робер был третьим сыном богатого банкира-еврея. Никто не требовал от него – младшего наследника – продолжать семейное дело, и его рано возникшее стремление изучать медицину не встретило со стороны родителей ни малейшего противодействия. Высокий, темноволосый, с проницательным взглядом и уверенной походкой, он быстро стал обращать на себя внимание блестящих парижских семейств не только как практикующий врач, но все больше и больше как активный участник кампании за медицинскую реформу. Особенно его занимала проблема безопасности рабочего места, и он непрестанно боролся за соблюдение мер безопасности и лучшие условия труда рабочих, не уставая доказывать, взывая к здравому смыслу, что деньги, потраченные на профилактику, окупятся сторицей – здоровыми и полноценными рабочими.
Молодожены поселились в модном в начале века шестнадцатом округе, который граничил с утопавшим в зелени Булонским лесом. Это был прелестный семейный очаг. Мари родила первенца – Жакоба; потом, с интервалами в два года, на свет появились Марсель и Николетт. Дом наполнился криками шумных детских игр и веселым смехом. По вечерам детские голоса сменялись более суровыми, гостиная Жардинов со временем превратилась в салон политических реформаторов, желавших порассуждать, подискутировать и услышать о достижениях доктора Жардина в области социальной медицины. Двое пожилых банкиров, изредка посещавших эти собрания, скептически покачивая головами, иронизировали, что место в раю им всем теперь обеспечено.
На лето семья отправлялась в Приморские Альпы. Огромная усадьба, предоставлявшая детям широкое поле для игр и развлечений, была приданым Мари. Когда-то имение принадлежало человеку богатому и эксцентричному, пожелавшему в середине девятнадцатого века воссоздать английский загородный дом в стиле Джона Нэша: портик перед входом, колонны из белого поблескивающего мрамора, роскошные окна от пола до потолка, два десятка жизнерадостных комнат, освещаемых розовым сиянием средиземноморского солнца. Этот дом удивительно подходил Мари с ее любовью к восемнадцатому веку. И Робер, бреясь по утрам в заставленной книгами библиотеке, любовался великолепным английским садом, совершенство которого подчеркивали заросший пруд и видневшиеся вдалеке живописно сооруженные «древние» развалины.
Время, проведенное в этом доме, Жакоб вспоминал как счастливейшую пору своего детства. Постоянное присутствие отца, зеленые просторы, тенистые рощи, ослепительно голубое небо, бесценные сокровища, таившиеся в томах по медицине и физиологии (в Париже они обычно стояли в отцовском кабинете, а здесь были доступны его юному пытливому уму), – все это, вместе взятое, делало лето совершенным. Даже тяготы первой мировой войны почти не коснулись тех краев. Просто цветы в садах уступили место овощам. Да еще отец, такой элегантный в своей голубой форме, приезжал слишком уж редко, поскольку главной его обязанностью стала служба во фронтовом госпитале.
И там же, в Приморских Альпах, кончилось детство Жакоба. К четырнадцати годам он стал высоким юношей с копной черных волос, прядь которых постоянно падала на лоб и закрывала выразительные темные глаза. Бронзовая кожа придавала суровость его правильным чертам, а подбородок уже принял решительную форму, свидетельствующую о твердом характере, который отличал Жакоба в более поздние годы. Он заметил, что девушки в деревне стали кидать на него взгляды сквозь длинные ресницы. Младшая сестра дразнилась и хихикала, и это в сочетании с осознанием, что им интересуются девушки, заставляло Жакоба вспыхивать от смущения. Матери пришлось примириться с его решительным отказом от традиционного поцелуя на ночь. Ему постоянно снились обнаженные женские тела, сплетенные с его собственным, и он пробуждался весь в горячем поту, виновный в преступлении, которого не совершал. Жакоб штудировал отцовские учебники по медицине, стараясь перенести их сухую двухмерность на реальную почву, которая, впрочем, для него все еще оставалась загадкой.
В середине лета мать наняла новую служанку – маленькую кудрявую девушку с дерзким личиком и смеющимися черными глазами. По дому она скользила легкой танцующей походкой. Когда девушка прислуживала за столом, Жакоб как-то уж слишком обостренно ощущал ее присутствие; и если она ненароком слегка касалась его, щеки юноши вспыхивали ярким румянцем. Он едва заставлял себя пробормотать «спасибо», когда она ставила перед ним тарелку, на которой всегда лежало куда больше еды, чем у остальных.
В один из особенно жарких дней Жакоб не спустился к общему столу, отговорившись недомоганием. Он лежал в прохладе комнаты с закрытыми ставнями, когда она постучалась и вошла.
– Ваша матушка велела принести вам это. – Она поставила высокий бокал с лимонадом на ночной столик.
Застигнутый врасплох посреди своих тайных мечтаний, Жакоб выдавил из себя невнятные слова благодарности. На девушке было светлое летнее платье в цветочек, глубокий вырез обнажал полную грудь. Жакоб почувствовал, как начала напрягаться его плоть. Он сильно смутился. Он лежал голый, завернувшись в измятые белые простыни, ее глаза блуждали по его телу, и Жакоб знал, что она видит эту постыдную выпуклость. Он вцепился в простыни и замер без движения. Их глаза встретились. Она слегка улыбнулась и закусила алую пухлую губку. Юноша был так красив: сильные, мускулистые от частых велосипедных прогулок ноги, широкая, но еще по-мальчишески нежная грудь.
Ее улыбка приободрила Жакоба. А когда она развернулась на каблуках, уронив: «Всего хорошего, мсье», он позвал:
– Подожди.
Она обернулась, и дар речи снова оставил его. Рука скользнула к паху, желая скрыть столь заметный выступ. Медленно, с порхающей на губах улыбкой, она расстегнула платье и обнажила пышную грудь с розовыми сосками.
– Ты это хотел увидеть? – игриво осведомилась девушка, подошла ближе, наклонилась к застывшему от напряжения Жакобу и закачалась над ним, так что ее упругие соски соблазнительно задвигались по его телу. Потом склонилась ниже и прижала груди к его упругому члену. Жакоб задыхался.
– О, ты уже совсем мужчина, – засмеялась она, выпрямилась и ушла.
Жакоб зарылся разгоряченным лицом в подушку. Он мог бы оставаться здесь весь день и всю ночь. Да и все лето, смущенно добавил он про себя. Но если не выйти к ужину, мать начнет суетиться, спрашивать, не заболел ли мальчик, мерить температуру.
Итак, он сидел за столом и, всякий раз когда служанка входила в комнату, не отрывал глаз от тарелки. Каким-то чудом он высидел бесконечно длинную трапезу и наконец сбежал, скороговоркой бросив, что хочет побыть на свежем воздухе после жаркого и душного дня. Прямо за дверью ждала служаночка.
– Если хочешь, можем встретиться попозже, у озера, – прошептала она, стрельнув глазками.
Жакоб так стиснул ее запястье, что она чуть не выронила поднос:
– Правда?! Он выскочил из дому и, добежав до пруда, бросился навзничь в прохладу росшей на берегу травы. Он лежал и ждал, и предвечернее закатное небо нестерпимо слепило глаза.
Она пришла, склонилась к нему и быстро поцеловала в губы. Потом засмеялась, вскочила, шепнула: «Поймай-ка меня» – и умчалась. Она бежала легко и быстро, платье в цветочек развевалось по ветру. Светлую материю хорошо было видно в темноте, даже на другой стороне пруда, где росли огромные сосны, наполняя ночной воздух своим ароматом. Там Мариэтт позволила Жакобу поймать ее.
Нежное дыхание девушки, ее волосы, тяжесть ее груди доставляли юноше такое наслаждение, что он забыл всю свою стыдливость. Подростком мечтая над отцовскими книгами по медицине, он даже отдаленно не представлял себе, насколько прекрасны эти нежные касания, шелк этих бедер, этот кудрявый треугольник волос, к которому она исподволь подводила его. И когда он, не выдержав, выплеснул в нее свое юное мужество, поглаживаниями она восстановила его силу, и на сей раз он вошел в нее глубже, увереннее и ощутил, что его захватила и понесла неведомая волна, словно он очутился там, откуда уже никогда не желал уходить.
Каждую ночь, кроме воскресенья, когда Мариэтт отпускали домой, они встречались в разных уголках обширной усадьбы. Они предавались любовным утехам на прохладной траве, на упругом ковре из сосновых иголок, а иногда в укромных закоулках декоративных развалин. Разбивая серебряную гладь пруда, они бросались в него; волосы любовников сплетались в воде, тела погружались в восхитительную влагу.
Еще долгие годы спустя тяжелый аромат хвои и кваканье лягушек напоминали Жакобу о тех днях, наполненных нежностью и наслаждением.
Днем Жакоб воскрешал в памяти их ночные свидания. Он часами глядел на примятую траву и сломанные колокольчики, чтобы вновь ощутить пережитое накануне тайное блаженство. Он увлекся поэзией. Строки, выученные наизусть, предназначались в подарок Мариэтт. Под стрекот цикад голос юноши казался особенно звучным. Глядя на его точеный профиль, вырисовывавшийся на фоне луны, Мариэтт нежно перебирала пальцами его волосы, до тех пор пока он не оборачивался и не впивался губами в ее пухлый ротик.
И когда однажды в конце лета мать сказала, что в пятницу состоится небольшое торжество в честь Мариэтт, которая оставляет их дом, так как выходит замуж, Жакоб был просто оглушен. Он едва мог дождаться ее в условленном месте. Когда же Мариэтт появилась, Жакоб набросился на нее с упреками. Почему она ничего ему не сказала? В ответ Мариэтт обняла его: слова вообще не являлись ее стихией. Разве плохо им было вместе? А она его никогда не забудет. Той ночью их любовное свидание прошло печально и тихо, а Жакоб сделал еще один шаг на пути к тому, чтобы стать мужчиной.
В пятницу, когда жених Мариэтт – коренастый фермер лет тридцати – пришел увести ее из дому, Жакоб испытывал не столько обиду, сколько смущение. Он наблюдал за молодыми на расстоянии. Интересно, что бы сделал с ним, Жакобом, этот парень, если б знал?.. Неужели руки Мариэтт будут проделывать с этим увальнем то же самое?.. Жакоб вспыхнул. Мариэтт показалась ему еще более таинственной. Это событие во многом определило его отношения с женщинами.
Вернувшись в комнату, Жакоб обнаружил в томике стихов засушенный василек чистейшей голубизны. Василек был заложен на страничке со стихотворением, которое Жакоб читал Мариэтт на их последнем свидании. Этот цветок он хранил долгие годы.
Лето 1919 года ознаменовалось концом еще одного этапа в жизни Жакоба. Вскоре после возвращения семьи в Париж брат мадам Жардин стал жертвой страшной инфлюэнцы, пронесшейся по Европе. Последняя волна этой эпидемии унесла людей больше, чем война. А неделю спустя скончался горячо любимый отец Мари. Она бродила по комнатам привидением, живым олицетворением утраты. Весь дом погрузился в траур. Не видно было улыбок, не слышно смеха. Мари начала ежедневно ходить к мессе. Дома она часами просиживала в огромном угловом кресле, держа на коленях молитвенник и беззвучно шевеля губами. Дети ходили на цыпочках; на их вытянутых лицах, словно в зеркале, отражалось подавленное настроение матери.
Примерно в то же самое время Жакоб заметил нечто новое, появившееся в отношениях между родителями. Однажды он услышал их спор, доносившийся из-за закрытой двери спальни.
– Это моя вина. – Мать даже не старалась понизить голос. – Все из-за того, что я согрешила – вышла замуж за еврея.
– Перестань, Мари, – сердито отвечал отец. – Тебя напичкали глупостями твои священники.
Взволнованный и расстроенный, Жакоб тихонько проскользнул к себе в комнату. На следующее утро отец не завтракал за общим столом. Мать сидела с напряженным лицом. Несколько недель спустя она начала уговаривать детей посещать вместе с ней мессу. Жакоб сходил один раз; на него произвели впечатление величественная архитектура собора и лепные украшения колонн. Но рыхлые розовые щеки священника, его суетливые руки и вкрадчивый голос внушали юноше отвращение. Да и вообще, его преданная любовь к отцу вкупе с изучением естественных наук и философии в лицее Генриха IV не способствовали увлечению религией. Только его сестра Николетт продолжала добросовестно сопровождать мать. Мальчиков же освободили от этого (не без некоторого нажима с их стороны).
А через несколько месяцев Мари решила продать дом в Приморских Альпах. Поместье вдруг стало казаться ей слишком вызывающим с его расточительной чувственностью и плодородием. Жакоб был потрясен. Все это время он мечтал о Мариэтт, нежно лелеял воспоминания о ней. Он поклялся себе, что непременно снова встретится с ней. Разве может ее муж помешать их тайным свиданиям? Жакоб умолял мать не расставаться с домом. Его усилия не увенчались успехом, и тогда он попробовал заручиться поддержкой отца. Но Робер Жардин не собирался препятствовать желанию жены. Возможно, он полагал, что если она принесет в жертву дом, который все они так любят, – то это успокоит ее совесть. Но он оказался прав лишь отчасти. После совершения этой, имевшей столь важное значение сделки Мари стала отдаленно напоминать себя прежнюю, но она никогда больше не выпускала из рук молитвенника.
Теперь, когда жизнь дома была омрачена печалью и ссорами, Жакоб особенно сблизился с одним своим одноклассником – Жаком Бреннером. Это был высокий стройный юноша, годом старше Жакоба, с постоянно падавшими на глаза соломенными густыми волосами. Он имел великолепный дар подражания. В темных холодных коридорах лицея Генриха IV или в мрачных классных комнатах с высокими потолками он с потрясающей точностью передразнивал преподавателей. Однажды Жакобу не удалось вовремя подавить усмешку, когда учитель латыни резко повернулся от доски. Объяснить причину своего смеха Жакоб тоже не мог. Поэтому его оставили после уроков и в наказание заставили двадцать пять раз проспрягать глагол «смеяться» во всех временах в отрицательной форме. Отбыв наказание, Жакоб вышел и увидел, что все это время Жак дожидался его.
И тот, и другой увлекались философией. Юноши бродили по улицам под моросящим дождем, спорили, рассуждали, смеялись. Жак прекрасно понял, почему наказали Жакоба, и, узнав, какую кару на него наложили, на следующий же день подарил другу книгу Анри Бергсона «Смех».
Они стали настоящими закадычными друзьями: темноволосый Жакоб – серьезный и любознательный – и блондин Жак – остроумный, большой мастер рифмовать стихи и любитель непристойных шуточек.
Жакоб начал часто бывать у Жака – в доме в стиле барокко с огромными железными воротами. Внутри все было отделано парчой и бархатом, в залах рядами висели в золоченых рамах портреты древних предков. Когда мальчики возвращались с занятий, по изящной витой лестнице к ним легкой походкой спускалась мать Жака, своей раскованностью и мешковатыми штанами являя поразительный контраст с чопорностью дома, хозяйкой которого она являлась. Они втроем пили чай с тостами и горячими булочками – леди Леонора была англичанкой и в своем французском доме придерживалась вкусов и обычаев, к которым привыкла с детства. Жак угощал ее шутками и сплетнями, собранными за день, и потом она уходила, оставляя друзей одних, и предупреждала только, чтобы они побольше времени уделили урокам.
После окончания занятий (Жакоб и Жак поделили первое место по успеваемости) Бреннеры пригласили Жакоба провести лето в их поместье в Бретани. Он с радостью согласился. Отец все время проводил на работе и, казалось, мало интересовался сыном. А общество матери годилось лишь для ссор. Сестра только и делала, что хихикала со своими глупыми подружками, а младший брат оставался еще ребенком, у них не могло быть никаких общих интересов. Мысль о лете, наполненном одними воспоминаниями о Мариэтт, наводила тоску.
Огромный величественный дом Бреннеров с башенками на фасаде и готическим шпилем стоял почти на берегу Атлантического океана. В поместье разводили скаковых лошадей, которых леди Леонора холила и лелеяла с особой любовью. В пасмурные туманные дни юноши носились верхом по продуваемым всеми ветрами полям, а потом падали в сырую траву и спорили, спорили: о ленинских реформах в России, о проблеме интернационализма, взвешивали все «за» и «против» пацифизма. Они беседовали и о своем будущем. Жакоб уже почти решил заняться медициной; Жак же еще не определился, он ко всему на свете относился скептически и воображал себя то именитым писателем, то финансистом, то виноделом.
Когда погода стояла ясная, они направляли лошадей в одну из песчаных бухточек, которых на берегу было великое множество. Мать Жака частенько сопровождала их в этих прогулках. Они валялись на пляже, ныряли в ледяную воду океана, мальчики с хохотом прыгали на волнах. Наступала пора завтракать, и, как по мановению волшебной палочки, появлялся слуга, приносивший холодного цыпленка под майонезом, лангустов, хрустящие огурчики, спелые томаты и сладкие черные вишни. А иногда мать Жака везла их в автомобиле в маленький отель на берегу, где они ели устриц в соусе виши, пока леди Леонора развлекала их рассказами об Англии. Она казалась Жакобу самой привлекательной женщиной, которую он когда-либо видел: тонкие изящные руки, коротко подстриженные светлые волосы, огромные серые глаза.
Через три недели к ним присоединился отец Жака – элегантный седовласый господин, намного старше своей жены. Он привез с собой сестру леди Леоноры с дочерью Селией, девушкой лет семнадцати. Жакоб не мог оторвать глаз от Селии: она являла собой точную (только юную) копию своей тетки. Особенным образом изогнутые при улыбке губы, длинные стройные ноги, коротко подстриженные светлые волосы – словом, все то же самое. Жакоб почти не открывал рта, и не только потому, что вся семья свободно общалась по-английски, тогда как он только начал осваивать этот язык. Когда Селия обращалась к Жакобу, он вспыхивал до корней волос и не мог вспомнить даже самых простых слов. Он чувствовал, что Жак смотрит на него с недоумением, и, чтобы выйти из затруднительного положения, не находил ничего лучшего, как сказать: «Очевидно, мне нужно еще подучить английский».
После приезда Селии юноши стали разговаривать о женщинах. Жак говорил тоном человека, уже познавшего запретный плод. Женщины – довольно глупые создания, как всегда насмешливо рассуждал он. От них никогда не услышишь ничего умного (разумеется, его мать – исключение), их интересуют только тряпки да сплетни. Жакоб молчал. Он вспоминал Мариэтт, ее нежные глаза и ласковые руки. Его представление о женщинах было совершенно иным. Он не знал, что и думать.
Однажды вечером, после особенно промозглого дня, друзья лежали на ковре в комнате Жака и смотрели на огонь, пылавший в камине. За ужином, возбужденный присутствием Селии, Жакоб вопреки своему обыкновению выпил бокал вина, и теперь, разоткровенничавшись, мало-помалу рассказал Жаку о событиях прошлого лета. Лицо его пылало. Было ужасно трудно описать свою нежность, до сих пор не оставившую его, свои ощущения – одновременно мучительные и восхитительные. Жакоб говорил совсем тихо. Закончив, он вдруг испугался, что предал Мариэтт. И еще испугался, что Жак сейчас начнет смеяться.
В комнате воцарилось молчание. Когда Жакоб наконец осмелился взглянуть на друга, он заметил, что лицо Жака исказила гримаса боли.
– Жак, что с тобой? – Раскаяние и беспокойство пронзили Жакоба.
Жак потряс головой. Светлая челка упала на лоб.
– Жакоб, подвинься поближе, обними меня. – Он упорно продолжал смотреть на огонь.
Жакоб прижался к другу – и ободряюще обхватил его за плечи.
– Что с тобой, Жак? – повторил он.
Его друг дрожал.
Вдруг Жак повернулся. Глаза его сверкали.
– Я люблю тебя, – просто сказал он. – Вот, потрогай.
Прежде чем Жакоб что-либо сообразил, Жак взял его руку и прижал к своим брюкам – там, где оттопырилась натянутая ткань. Жакоб почувствовал, как его собственное тело реагирует точно так же. Жак тоже заметил это и придвинулся ближе.
– Нет!
Жакоб вскочил на ноги и бросился вон.
Очутившись в безопасной тишине своей комнаты, Жакоб никак не мог прийти в себя. Ему было безумно стыдно. Он ведь совсем не такой. Жакоб и раньше знал, что некоторые мальчики… Но чтобы Жак! Голова шла кругом. Жакоб упал на кровать и зарылся лицом в подушку. А он-то сам? Ведь он возбудился не меньше Жака, это было ясно им обоим. Его бросило в жар, буквально скорчило от стыда. Никогда прежде на Жакоба так не действовал человек одного с ним пола. Следуя своему всегдашнему стремлению докопаться до истины, юноша попробовал разобраться в себе. Подобное с ним случалось довольно часто, но всегда причиной возбуждения были женщины: дамы в пышных юбках в трамвае, девушки с их загадочными взглядами, Мариэтт. Жакоб словно оправдывался сам перед собой. А сегодня вечером… Невозможность подыскать определение тому, что произошло, мучила и раздражала Жакоба.
На следующее утро Жак не вышел к завтраку. Взволнованный Жакоб ходил по дому крадучись, стараясь ни с кем не встретиться. За обедом, когда юноши наконец увиделись, Жак ничуть не казался смущенным и отпускал обычные шуточки. Жакоб угрюмо молчал. В течение следующих нескольких дней они избегали друг друга, и ни разу глаза их не встретились. По мере того как приближалась дата его отъезда, Жакоб мрачнел все больше. Казалось, дни тянутся нестерпимо медленно. Перспектива тоскливых школьных лет, лишенных дружбы с Жаком, представлялась просто кошмаром.
Вечером накануне своего отъезда Жакоб собрался с духом, постучался и вошел к другу. Лицо Жака было мертвенно-бледным. У Жакоба пересохло в горле. Наконец он выдавил из себя:
– Я не знаю, что говорить, но… но я хочу, чтобы мы остались друзьями.
Жак жестом пригласил его сесть в одно из больших кожаных кресел, стоявших у окна. Сам уселся напротив, и они стали смотреть на унылый вечерний пейзаж. Двое юношей, почти уже мужчин – один темный, другой светловолосый – напряженно наблюдали за тем, как призрачные деревья гнулись под сильными порывами ветра. После паузы Жак сказал:
– Я тоже хочу, чтобы мы остались друзьями.
– Но я не такой, – пробормотал Жакоб. – По крайней мере, мне так кажется. Я… – Лицо его вспыхнуло.
– Я знаю.
В голосе Жака слышалась боль, но говорил он спокойно.
Жакоб взглянул ему прямо в лицо.
– И все же тебе удалось тогда меня возбудить, – тихо произнес он.
Жак пожал плечами. Потом широко, дружелюбно улыбнулся.
– Иногда такое случается.
– А ты? – спросил Жакоб. – Ты?
– Такой? – бесстрастно закончил за него Жак. Тень сожаления набежала на его лицо, но быстро исчезла. Он с достоинством поднял голову. – Да. Кажется, да.
Жакоб помолчал.
– Я очень люблю тебя, Жак, – просто сказал он.
Эти слова прозвучали для Жака почти как благословение.
– А в тебе, Жакоб, таится невероятный запас нежности, – пророческим тоном изрек он.


В январе, когда Жакобу было уже почти шестнадцать, отец пригласил его к себе в кабинет. Робер Жардин с одобрением посмотрел на любимого сына и усадил в кресло перед большим столом. Мальчик (молодой человек, поправил себя Робер) уже обогнал ростом своего отца. Широкоплечий, с ясным взором и звучным голосом, юноша уже стал принимать участие в вечерних сборищах, которые возобновились в доме Жардинов, и обращал на себя внимание живым умом и умением держаться с достоинством. Робер Жардин замечал, как взгляды женщин стали подолгу задерживаться на его сыне.
В определенной среде свободно мыслящих парижан существовала традиция: отцы должны были позаботиться о том, чтобы их сыновья получили надлежащее сексуальное образование. Но имелись в виду не жалкие бормотания о птичках и пчелках и смущенные взгляды в сторону, нет. От отца к сыну передавалась твердая уверенность в том, что наслаждению необходимо учиться. И если девочек освобождали от «учебы» и они хранили невинность до свадьбы, то все же как-то само собой подразумевалось, что и им со временем пойдут на пользу знания, приобретенные мужчинами в процессе прохождения этого курса.
Итак, Робер Жардин вызвал к себе Жакоба и сообщил, что намерен на сей раз особенным образом отметить день его рождения. Больше он ничего не стал объяснять. Просто сказал, что в этот день они с Жакобом поужинают вместе в «Ритце». Он не знал, понял ли Жакоб. Но это было и неважно. Ведь сюрприз – не самая ужасная вещь на свете.
В назначенный вечер Жакоб облачился в черный смокинг, повязал белый галстук-бабочку. Он был в восторге от того, что выезжает в свет с отцом – слишком уж редко они теперь бывали наедине. Робер Жардин находился в зените славы, он разъезжал по стране, проверял условия труда рабочих, расследовал причины высоких показателей смертности. Так что когда отец и сын встречались, у них находилось более чем достаточно тем для беседы.
И кроме того, Жакоб еще никогда не бывал в «Ритце». Когда они подошли к Вандомской площади с ее величественным обелиском, Жакоб снова восхитился строгой красотой этого места и весело подумал, как завтра он будет описывать Жаку блестящую публику, сидевшую в баре и ресторане. В те времена в «Ритце» собирался «весь Париж». Герцогини в жемчугах сидели бок о бок с американскими писателями и высокими сановниками, сплетни передавались из уст в уста с быстротой ветра.
Робер Жардин велел сыну с особенным вниманием понаблюдать за метрдотелем. Этот высокий представительный мужчина был гением в своей профессии. Он сочетал в себе такт дипломата и некоторую зловещую таинственность, обычно присущую шефу тайной полиции. Несколько раз на протяжении вечера он встречал особо любимых клиентов словами:
– Я оставил для мсье самый лучший столик.
Интерьер «Ритца» был поистине великолепен. Робер и Жакоб не торопясь потягивали шампанское, ели крупную, белую спаржу в ароматном соусе, телячье соте «по-деревенски». Публика вокруг оживленно беседовала. Искрились бриллианты, небрежно накинутые меха притягивали взгляды не меньше, чем обнаженные белые плечи. Официанты бесшумно, словно привидения, скользили по залу. Несколько раз у столика, где сидели Жакоб с отцом, останавливались люди (видный политик, известный хирург, знаменитая актриса), желавшие поприветствовать Робера Жардина и перекинуться с ним парой слов. Жакоба переполняли гордость за отца и восхищение всем, что было вокруг.
Когда к их столику приблизилась удивительно красивая женщина, Жакоб не придал этому большого значения, тем более что официант только что принес его любимый десерт – горящие ромовые блинчики. Но когда отец пригласил женщину присесть за их столик, Жакоб забыл о еде. Лицо Жермен Батай поражало своим совершенством. Густые золотисто-каштановые волосы были зачесаны кверху, а синие с зеленью глаза, оттененные пушистыми ресницами, были бездонны, как морская пучина – безмятежная, но таящая в себе бурю. Короткое черное шелковое платье, украшенное внизу широкими оборками из белых кружев, открывало длинные стройные ноги танцовщицы и выгодно подчеркивало безупречную нежность кожи. Жермен только что побывала на премьере в театре на Елисейских полях. С едкостью и остроумием она изложила сюжет фарса Кокто «Бык на крыше», описала карнавальные костюмы героев, гротесковые маски, упомянула об очаровательной музыке Дариуса Мильо;
type="note" l:href="#n_2">[2]
затем забавно изобразила, как смеялась, свистела и улюлюкала публика. Жакоб был в восхищении.
Робер Жардин смотрел на сына и улыбался про себя. Да, он оказался совершенно прав, остановив свой выбор на Жермен. Она все прекрасно понимает и будет действовать осторожно и деликатно. А его дело – несколько дорогих подарков, тактично врученных. Робер выждал некоторое время и, заметив, что Жакоб уже совершенно покорен, слегка кашлянул.
– Боюсь, нам пора уходить, – сказал он.
У Жакоба вытянулось лицо.
– Но еще совсем рано, – возразил он.
– У меня есть кое-какая работа, которую я непременно должен закончить к завтрашнему утру, Жакоб. Но если ты предпочитаешь остаться…
– Да-да! – Жакоб, не глядя на отца, пожирал глазами Жермен.
– Предоставьте вашего сына моим заботам, Робер. Мы выпьем в баре шампанского, посплетничаем немного… – Она улыбнулась юноше чарующей улыбкой.
В глазах Робера Жардина плясали озорные огоньки, когда он напоследок еще раз поздравил сына с днем рождения и пожелал им обоим приятно провести вечер. Жакоб почти не обратил внимания на уход отца. Среди людей, посещавших дом его родителей, юноша ни разу еще не встречал подобной женщины. От возбуждения у него все тело будто покалывало мелкими иголками – примерно так же ледяное шампанское пощипывает горло.
В баре Жермен села в уютное мягкое кресло и грациозно обхватила руками свои длинные ноги. Она не ожидала от сегодняшнего вечера большого удовольствия. В своей жизни эта женщина имела мужчин более чем достаточно, и сейчас она была прекрасно устроена: один старый граф и один богатый банкир заботились о том, чтобы она ни в чем не ведала недостатка. Поэтому если Жермен и совершала эскапады, подобные сегодняшней, то лишь по собственному выбору. И, как правило, все делалось с расчетом на возможное замужество; в ее возрасте уже пора было устраиваться понадежней.
В семнадцать лет Жермен Батай сбежала в Париж из Орлеана всего через несколько месяцев после свадьбы с пехотным капитаном. Этот брак открыл ей глаза на то, как отвратительны могут быть мужчины. Обладая великолепными внешними данными, девушка получила работу в знаменитом Фоли Бержер, где огненно-рыжие волосы и потрясающие ноги Жермен обеспечили ей непрекращающийся поток поклонников. Благодаря их роскошным подаркам и своей все возраставшей известности Жермен сумела найти свою нишу. Она великолепно вписалась в «belle epoque», став куртизанкой с утонченным вкусом и острым умом, в которой равно ценили как красоту, так и умение общаться с собеседником. Сейчас, когда ей было тридцать четыре года (хотя признавалась она только в двадцати девяти, а в удачные моменты выглядела еще моложе), Жермен стали все чаще тревожить мысли о будущем. И поэтому на сегодняшний вечер она согласилась главным образом из расположения к Роберу Жардину, которому была многим обязана.
Но сейчас, когда Жермен смотрела на этого привлекательного юношу с темными лучистыми глазами и спокойной улыбкой и видела, какое воздействие на него оказывает, она забывала о своих недавних сомнениях.
Прошло слишком много времени с тех пор, как она позволяла себе подобные выходки только ради удовольствия. Небрежно, между прочим, она предложила Жакобу поехать к ней домой и выпить там еще шампанского. Ее экипаж ждал на площади. Они так славно поболтают без этого гама и суеты.
Ошеломленный Жакоб последовал за ней. Одновременно взволнованный и оживленный, он сидел рядом с закутанной в меха Жермен и слушал ее журчащий голос, слегка заглушаемый цокотом копыт. Войдя следом за хозяйкой в квартиру, Жакоб почувствовал себя так, словно оказался в некоем волшебном мире. Жермен обожала все эффектное и в этом своем пристрастии доходила до вульгарности, однако своим присутствием она настолько оживляла кричащий интерьер своего жилища, что оно казалось не безвкусным, а экстравагантным.
В гостиной царили опьяняющий аромат роз, атлас и бархат. Жермен скользила средь этого великолепия легкой поступью женщины, привыкшей читать обожание в глазах мужчин. Но на лице Жакоба она читала несколько иные чувства. Да, и это было совершенно очевидно, он, безусловно, увлечен. Однако в его глазах, неторопливо блуждавших по комнате, было также некое отстраненное любопытство, словно он собирал впечатления, чтобы впоследствии обдумать их. Юноша отнюдь не был растерян. Его взгляды заинтриговали Жермен, его задумчивость подзадорила ее. Она присела рядом с ним на диван и, слегка улыбнувшись, потянула за узел галстука.
– Без него тебе будет удобнее, – сказала она. – Здесь тепло.
Она провела ухоженным ноготком по его крахмальной сорочке, потом, в упор глядя ему в глаза, стала медленно, одну за другой, расстегивать пуговицы. Когда ее пальцы коснулись его кожи, Жакоб схватил ее за запястье.
– О, тебе не нравится, когда до тебя дотрагиваются? Жаль. – Острым кончиком языка она медленно облизнула нижнюю губу. – Жаль, – снова повторила она. Глаза, опушенные длинными ресницами, оглядели юношу с ног до головы и остановились на выпуклости в паху.
Этот взгляд подвигнул Жакоба к действию. Он нервничал, не уверенный в том, что правильно оценивает ситуацию. Неужели приятельница отца гладит его не просто так, а с умыслом? Он держался из последних сил. Но этот взгляд решил дело. Жакоб притянул ее к себе и исступленно поцеловал – так, как учила его Мариэтт.
– Так-так-так, – усмехнулась Жермен. – Ты не так уж невинен, как я думала. Твой отец будет удивлен.
Смущенный Жакоб вспыхнул и отвернулся. Он отошел в дальний конец комнаты и стал бесцельно перебирать безделушки, стоявшие на угловом столике. Жермен подошла к нему сзади и обняла. Ей нравился этот юноша с его гордостью и неуверенностью в себе.
– Пойдем, – мягко сказала она. – Давай-ка посмотрим, что ты знаешь о женщинах.
Жакоб последовал за ней в спальню. Она велела ему расстегнуть ей платье. Он неуклюже принялся за дело, восхищаясь ее чудесной кожей, вдохнул аромат ее тела. Легким движением бедер она скинула платье, и возбуждение юноши стало еще больше. Наметанным глазом Жермен сразу заметила выпуклость на его брюках. Зрачки темных глаз расширились. Она подошла ближе и стала намеренно медленно расстегивать ему брюки. Она гладила его тело нежными руками, касалась искусными губами. Дойдя до трусов, она остановилась и хитро взглянула на Жакоба. И потом слегка сжала его пенис. От невероятного блаженства Жакоб застонал. Он опрокинул Жермен на кровать и вошел в нее со всей силой молодости. Он кончил сразу же.
Растерянный и смущенный, Жакоб, не глядя на нее, потянулся за брюками. Из общения с Мариэтт он знал достаточно, чтобы понять, что показал себя полным идиотом. Но он так давно не был с женщиной. И эта Жермен буквально измучила его, трогая там, куда никогда не добиралась рука Мариэтт. Жакоб не смел поднять глаза.
Сквозь звон в ушах донеслись слова Жермен:
– Жакоб, – произнесла она с какой-то новой ноткой в голосе. – Ты окажешь мне большую честь, если останешься. Мы проиграем эту сцену заново с небольшими вариациями.
Он обернулся. В ее зеленых глазах не было и тени насмешки. Она улыбнулась. Ее влекло к этому мальчику с такими забавно серьезными глазами. Как трудно, должно быть, когда тебя предает собственная плоть. А он замечательно красив и строен. Жермен взяла его руку и прижала к своей маленькой упругой груди. Кровь Жакоба закипела вновь.
– Медленнее, мой друг, медленнее, – прошептала она.
Жермен вела его руку в те места, которых он еще никогда не касался. Язык его заставил ее застонать.
К концу той ночи Жакоб знал о женщинах очень много. Раньше он даже не представлял, что можно столько знать о них. И он пребывал в совершенной уверенности, что это только начало. На протяжении целого года он часто посещал Жермен, так часто, как она ему позволяла. Каждый раз, уходя, он считал дни до новой встречи, воскрешал в памяти ее шелковистую кожу, ее объятия, ее ласки.
Но однажды, осознав, что увлечена не меньше своего любовника, Жермен испугалась. С ее стороны было ужасно глупо поддаться страсти к обыкновенному мальчишке, ничего не значившему для нее. Ведь ее главная задача заключалась в том, чтобы найти себе мужа, который бы обеспечил ей достойную старость. Но ее юный обожатель казался таким свежим, особенно по сравнению с обрюзгшим, одышливым старым графом или грузным, неуклюжим банкиром, что Жермен не спешила оборвать эту связь. И тянула до тех пор, пока не обнаружила, что не может жить без Жакоба. Его ласки были столь утонченны, он так любил слушать истории Жермен о ее прошлой жизни! И она с жадностью вбирала в себя его страсть, его любопытство, расцветая все больше от его пылкой любви.
А Жакоб слушал и учился. Он поглощал сведения о мире, которого еще совершенно не знал. Вначале он, пораженный, только слушал, открыв рот, рассказы Жермен о мужчинах, близких знакомых его семьи, и о женщинах, которых он считал образцовыми женами. Мало-помалу он начал вместе с Жермен смеяться над их маленькими причудами. Он не был потрясен тем, что на свете существуют лицемерие и двойная жизнь. Мир, представший его взору, был несовершенен, но так интересен! Жакоб чувствовал себя зрителем, со снисходительной улыбкой смотрящим эту нескончаемую комедию. Жакоб не строил иллюзий – он знал, что Жермен не может принадлежать только ему. С него хватало того, что каждое из свиданий приносило ему блаженство, время как бы замирало.
Но однажды вечером, когда он сидел в ее гостиной и ждал ее (Жермен уехала на свидание в оперу – кое-чем она не желала жертвовать даже для него), Жакоб стал рассеянно перебирать книги, на которые раньше как-то не обращал внимания. Одной из книг оказалась работа его отца. Жакоб машинально открыл ее, рассеянно подивившись: как странно, что Жермен интересуется медицинскими книгами. На титульном листе рукой отца было написано: «Жермен, моей очаровательной учительнице жизни». Жакоб не поверил своим глазам. Жермен учила его отца жизни, надпись на книге недвусмысленно говорила об этом. Словно обжегшись, Жакоб швырнул книгу наземь и пулей вылетел из квартиры.
Он представил себе отца в объятиях Жермен и вспыхнул. Ничего не видя перед собой, он словно слепой брел по улицам. Отец, уважаемый, боготворимый им отец – и Жермен, с которой он, Жакоб, испытывал невероятное наслаждение, Жермен, которая стонала от его, Жакоба, ласк. И сразу же все мужчины из рассказов Жермен воплотились в отца. Жакоба захлестнула ревность, немедленно превратившаяся в жгучую злобу. Внезапно он вспомнил, как отец знакомил его с Жермен. Сейчас он ненавидел их обоих. Наверно, они потешались над ним, подобно тому, как он смеялся над другими!
Не обращая внимания на мокрую одежду, Жакоб брел под дождем. Чувства его смешались. Ему хотелось ударить Жермен, наказать ее так, как он никогда не сможет наказать отца. Жакобу хотелось наброситься на Жермен, вонзиться в нее и продолжать, продолжать, пока она не запросит пощады. Эта картина столь явственно встала у него перед глазами, что он очнулся. Он заметил, что весь истекает потом, несмотря на проливной дождь. Жакоб зашел в кафе и залпом выпил чашку черного кофе без сахара. Мимо его столика прошла женщина, кинув на юношу недвусмысленный взгляд. Жакоб взглянул на нее с отвращением: она была почти так же стара, как его мать. Он вспомнил ангельское лицо Жермен.
Жакоб быстрым шагом пошел обратно. Жермен была уже дома; сжавшись в комочек, она сидела на диване, на котором они впервые поцеловались. Слезы текли по ее щекам, в руках она держала книгу Робера Жардина. Жакоб долгим взглядом посмотрел ей в глаза. В это мгновение злость, разочарование, вожделение и сочувствие перемешались, и Жакоб почувствовал, что перешел ту границу, где кончается юность и начинается зрелость. Он подошел к Жермен, нежно поцеловал ее залитое слезами лицо. Потом легко поднял на руки и перенес на кровать – свидетельницу их пылких свиданий. Медленно, очень бережно они занялись любовью. Оба понимали, что это в последний раз.
Два года спустя Жермен умерла, утонула в Средиземном море. Поговаривали, что она наложила на себя руки. А Жакоб получил по почте таинственный сверток. В свертке он обнаружил письмо нотариуса и дневники Жермен, которые она завещала Жакобу. Он жадно перечитывал их снова и снова, недоумевая, как в Жермен уживались цинизм и невинность, восхищался ее острыми выпадами, способностью все про всех знать, поражался ее юмору и чувственности. И каждый раз краснел, читая о себе. А еще Жакоба терзало горькое смутное чувство: не повинен ли он косвенным образом в гибели Жермен? Еще долгое время спустя его не оставляло ощущение, что чтение дневников женщины, научившей его ценить плотские радости, не дает ключа к ее разгадке, а только добавляет таинственности к образу этой жрицы любви.
Позже, уже став психоаналитиком, он часто задумывался: уж не эта ли его неспособность понять Жермен и даже Мариэтт побудила его заняться профессией, объяснявшей мотивы человеческих поступков?




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Память и желание - Аппиньянези Лайза

Разделы:
1

Часть вторая

234567891011

Ваши комментарии
к роману Память и желание - Аппиньянези Лайза



хорошая книга
Память и желание - Аппиньянези Лайзаяна
28.08.2010, 19.20








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1

Часть вторая

234567891011

Rambler's Top100