Читать онлайн Память и желание, автора - Аппиньянези Лайза, Раздел - 11 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Память и желание - Аппиньянези Лайза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Память и желание - Аппиньянези Лайза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Память и желание - Аппиньянези Лайза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Аппиньянези Лайза

Память и желание

Читать онлайн


Предыдущая страница

11

В конце августа 1945 года – того самого исторического года, когда на земле наконец вновь наступил мир – на платформе парижского Восточного вокзала происходила любопытная сцена.
В ней участвовали три женщины, один мужчина, двое детей. Мужчина нес два чемодана; он шагал впереди, имея вид мрачный и решительный. Лицо под мягкой коричневой шляпой было угрюмым. За мужчиной едва поспевала веселая, смеющаяся женщина, чьи светлые волосы рассыпались по меховому воротнику пальто. За ней вприпрыжку неслись двое детей – темноволосая кудрявая девочка лет десяти и худенький мальчик чуть помладше, державший ее за руку. Еще две женщины шествовали на некотором отдалении. Одна шагала величественной, размеренной походкой; другая шла неуверенно, опустив голову, словно не очень хорошо представляла себе, куда и зачем движется.
Самое странное то, что невозможно было определить – кто уезжает, а кто остается. Первым в вагон поднялся мужчина, за ним светловолосая женщина. Потом по лесенке взобрались и все остальные. Некоторое время спустя женщины и дети спустились на платформу, и лишь мужчина остался в купе. Блондинка прижала к себе мальчика и несколько раз крепко его поцеловала. Когда же паровоз вздрогнул и выпустил клуб дыма, мужчина и светловолосая женщина поменялись местами – она поднялась в вагон, а он спустился. Мужчина взял ее за руку, попытался удержать на последней ступеньке.
– Ради бога, Сильви. Не уезжай! – крикнул он, повысив голос – паровоз пыхтел все сильнее.
Еще через пару секунд поезд тронулся с места. Блондинка сбросила с плеч отороченное мехом пальто, перекинула его через руку и с явным удовольствием посмотрела вперед, в сторону локомотива. Провожающие печально глядели ей вслед, так и не дождавшись прощального взмаха руки.
Итак, ровно через шесть лет после несостоявшейся поездки в Польшу, Сильви Ковальская-Жардин, наконец, готовилась осуществить свое намерение. Она знала, что все – и Жакоб, и Лео, и Каролин, и принцесса, и даже Фиалка – против ее затеи. Принцесса Матильда с дочерью ненадолго приехали в Париж и угодили как раз к моменту расставания. Все эти люди интересовали Сильви очень мало. Расставаться с ними ей было совсем не жаль. Разве что с сыном – такой тихий, послушный мальчик, очень похожий на покойного Тадеуша, хотя тот был куда живей и шаловливей. «Мой сын вырос таким, потому что его воспитывали старики, уставшие от жизни и боящиеся всего на свете», – думала Сильви. Когда кончилась война, Лео вернулся в ее жизнь молчаливым и застенчивым чужаком. Прошло четыре месяца, но лед отчуждения так и не растаял.
Сильви дышала полной грудью, словно только что вырвалась на чистый воздух из прокуренного помещения.
Она должна была от них уехать – во что бы то ни стало. Когда прошла первая эйфория освобождения, воцарилась неистребимая скука, вгонявшая ее в отчаяние. Были дни, когда Сильви вообще не хотела подниматься с постели. Ей казалось, что муж утратил к ней всякий интерес – занят только собственной матушкой, тяжело переживавшей недавнюю смерть Жардина-старшего. Жакоб постоянно находился в состоянии депрессии. Он все время думал о мертвых, число которых все увеличивалось. Если же кто-то из его товарищей остался жив, то разговоры шли только об одном – об ужасах лагерей смерти. Сильви не желала больше об этом слышать. Все время Жардин теперь врачевал душевные раны прошедших через ад. Временами ей казалось, что он сам растворился в этой преисподней.
Еще тоскливее было находиться рядом с Каролин. Та каждый день с утра до вечера обходила конторы различных организаций, занимавшихся поисками пропавших без вести. Возвращаясь домой, Каролин жадно смотрела на телефон и постоянно бегала к почтовому ящику. Она все еще надеялась, что Йозеф вернется, но надежда постепенно слабела, одолеваемая все нарастающим ужасом.
Сильви думала, что было бы куда справедливее, если бы ребенок зрел не в ее чреве, а в теле Каролин. Всем от этого стало бы только лучше. У Каролин появилась бы цель в жизни, она прекратила бы свои маниакальные поиски. Как чудесно было бы вновь обрести прежнюю Каролин вместо этой зловещей тени.
О беременности Сильви никому не сказала, даже Жакобу. Он был слишком занят своей работой, на жену внимания почти не обращал. Заниматься любовью они перестали. Иногда Сильви думала, что, заглянув в лицо смерти, Жакоб никак не может отогнать от себя это видение, а тело жены болезненно тревожит его лишь напоминанием о радостях жизни.
Сильви точно знала, когда был зачат ребенок. Она осторожно положила руку на живот и ощутила выпуклость, пока заметную только ей самой.
Восьмого апреля, ровно за месяц до окончания войны в Европе, в доме появился Жак Бреннер с букетом цветов. Он поцеловал Сильви, поздравил ее с днем рождения. Жакоб был совершенно уничтожен – он забыл о юбилее. Желая реабилитироваться, Жардин сказал, что в качестве подарка запланировал праздничный ужин в отеле «Ритц». Все вместе они отправились в знаменитый ресторан и устроили пир – или во всяком случае то, что в ту голодную пору считалось «пиром». Сильви старалась не смотреть на пепельно-серое лицо Каролин, не заглядывать в отсутствующие глаза Жакоба, а лишь внимать веселым шуткам Жака – так, по крайней мере, она тешила себя иллюзией, будто последних шести лет не было вовсе.
Когда они вернулись домой, Жак попросил ее спеть. Сильви села к пианино, пробежала пальцами по клавишам, а затем, словно осененная вдохновением, запела ту самую песню, которую исполнила для Жакоба во время их памятной встречи в Марселе:
В гостинице «Алжир»Я встретила его.Случилось это в полдень.Иль около того.Я встретила в субботуГероя моих снов,Но утром в воскресеньеРасстались мы без слов.
Но сегодня Сильви добавила к песенке новые строки:
Однажды днем весенним– Весь мир сошел с ума —Мы встретились, но где,Не помню я сама.Он вновь мне повстречалсяГерой моей мечты,Но слишком изменилисьМы оба – я и ты.
Жакоб смотрел на нее так, словно впервые увидел после долгой разлуки, а когда они остались вдвоем, он сжал ее в объятиях, и они занялись любовью так страстно и самозабвенно, как в лучшую пору своей любви.
С той ночи в жизни Сильви ничего примечательного не происходило – лишь тоска, суета, мелкие хлопоты. Временами ей казалось, что она утрачивает контакт с миром. Поговорить было не с кем – разве что с маленьким Лео. Никто не обращал на Сильви внимания – грустна она или весела, хорошо выглядит или плохо. Молодая женщина чувствовала, что грань между явью и сном начинает размываться. Все чаще она погружалась мыслями в прошлое, вспоминала волшебный дурман минувшего лихолетья.
Тогда все было по-другому. Как восхищенно смотрел на нее Жакоб, когда она рассказывала ему про план его спасения из тюрьмы, составленный и осуществленный ею и Каролин. После допросов в гестапо Жардин долго приходил в себя, отлеживался на заброшенной ферме. В каждом его взгляде, в каждом прикосновении Сильви чувствовала восторг и обожание. Затем наступила чудесная пора, когда они стали товарищами по оружию. Сильви участвовала в трех боевых заданиях, но потом Жакоб все-таки настоял, чтобы они расстались. И все же целых три раза она испытала истинное блаженство, наблюдая, как хладнокровно и профессионально он действует. Жакоб словно превращался в другого человека – отдавал четкие, немногословные приказы, заряжал окружающих своей целеустремленностью. Рядом с ним работа со взрывчаткой казалась совсем не опасным, а, наоборот, увлекательным и захватывающим делом, эпизодом плавной и победоносной борьбы. Даже Каролин рядом с Жакобом расцветала, забывала о своем горе, всецело отдаваясь выполнению задания. Да, то была поистине счастливая пора. Сильви вспоминала, как от радостной дрожи трепетали кончики пальцев, как пересыхало в горле, когда легким движением она поворачивала рычажок дистанционного детонатора.
И все ради чего? Чтобы вернуться в скучную парижскую квартиру и таскаться по пустым магазинам в поисках съестного?
Письмо от Анджея показалось ей знамением свыше. Оно шло несколько недель, пересылалось с одного адреса на другой. Лаконичное, загадочное и бравурное, оно было очень характерно для Потацкого.
«Сильвечка! Польша свободна, Польша снова в цепях. Надеюсь, ты и твои близкие в порядке. Привет. Анджей».
Вот и все – никакого обратного адреса. Лишь штамп краковского почтамта. Два дня Сильви не расставалась с письмом, то и дело поднося листок к лицу и вдыхая его мятежный аромат. Потом, втайне от всех, получила необходимые визы, купила железнодорожный билет. За неделю до отъезда она объявила Жакобу о своем решении.
Он недоуменно уставился на нее.
– Сильви, но это полнейшее безумие! Польша в руинах, она превратилась в пустыню. Там до сих пор кое-где идут бои. Женщине, да еще одной, в такой стране делать нечего. И потом, ты не представляешь себе, как трудно и опасно сейчас совершать дальние поездки. Ты даже не доберешься туда!
Сильви ответила ему насмешливым взглядом.
Тщетно Жакоб пытался воздействовать на нее логическими доводами:
– Если ты хочешь повидаться со своей старой няней, то ее наверняка давно уже нет в живых. Думаю, она умерла еще до войны. Сильви, будь же разумна.
– У меня есть право почтить память умерших, – отрезала она.
В конце концов Сильви рассказала мужу о письме.
Голос Жакоба зазвенел от гнева:
– Ты даже не знаешь, где он. На письме нет обратного адреса. Как можно быть такой безответственной? Ты подумала о сыне? Ведь он в тебе нуждается!
Сильви его не слушала. Последние дни перед отъездом она провела с Лео – водила его в кино, на концерты. В остальное время не спеша укладывала вещи: наполнила один чемодан продуктами, теплой одеждой. Как-то вечером Жакоб сообщил ей то, что ему удалось выяснить об Анджее – немногое, но Сильви не знала и этого.
– Анджей Потацкий. По образованию математик. Возраст – двадцать восемь лет. Поручик в армии Андерса. Судя по некоторым сведениям, в прошлом году в составе группы парашютистов отправлен в Польшу. В общем, по твоим понятиям, настоящий герой.
На лице Жакоба играла неприязненная усмешка.
Сильви догадалась, что он просто ревнует. Следующая фраза подтвердила ее предположение:
– Надеюсь, ты вернешься? – холодно осведомился Жакоб.
– Думаю, что да, – столь же язвительно ответила она, но в голосе ее звучала едва различимая торжествующая нотка.
Ночь она провела в кровати своего маленького сына.
И вот Сильви стояла у окна вагона и смотрела на выжженную землю, над которой повисла серая пелена дождя. Кое-где торчали обугленные остовы танков. Поезд двигался не спеша, часто останавливался. Казалось, он никогда не достигнет пункта своего назначения. Приходилось подолгу стоять на станциях и полустанках, пропуская грузовые составы. Позади остались Реймс, Шалон, Шомон. Пассажиры в купе все время менялись, но каждый держался настороженно, в разговоры не вступал. Люди перестали смотреть друг другу в глаза. То же самое было и при оккупации, думала Сильви. Разве что проверка документов проводилась теперь чуть более вежливо, чем при немцах. И все же, когда поезд достиг швейцарской границы, Сильви мысленно поблагодарила принцессу за дипломатический паспорт – без него ей пришлось бы туго.
В Базеле Сильви остановилась в маленьком отеле. Ночью ей приснился сон. В этом сне все говорили на польском языке. Она, совсем маленькая девочка, бежала куда-то и никак не могла остановиться. Проснувшись утром, Сильви не сразу сообразила, где находится. Вокзал в Базеле был тихий и сонный, но зато поезд отправился по расписанию. В Цюрихе все было иначе – на платформах толпился шумный разноязыкий люд. Отправление поезда на Вену без конца откладывалось.
Сильви сидела в переполненном зале ожидания, чувствуя, что все происходящее вокруг не имеет к ней никакого отношения. Она цеплялась за ручки чемоданов, словно эта материальная тяжесть могла помочь ей сохранить связь с реальностью. Когда поезд в конце концов тронулся, Сильви откинулась на спинку сиденья и крепко зажмурила глаза. Она мечтала только об одном – не просыпаться до самой Вены.
Но на границе, в маленьком городке Фельдкирх, пассажирам велели выйти из вагонов. Было приказано предъявить паспорта, весь багаж перевернули вверх дном. Сильви испытывала такой страх, какого не ведала даже в самые тяжкие моменты войны, а ведь тогда ей случалось перевозить в своем багаже оружие и боеприпасы! Очевидно, подобная реакция была вызвана неожиданной агрессивностью проверки. Сильви обессиленно прислонилась к стене, пытаясь взять себя в руки. Какой-то мужчина, поглядев на ее мертвенно-бледное лицо, прошептал:
– Да, совсем как фашисты. Никак не отучатся от своих повадок.
Лишь на рассвете пассажирам позволили вернуться в вагоны.
В Иннсбруке выяснилось, что поезд до Вены не пойдет. Возможно, состав будет завтра. А может быть, и не будет. По лицу Сильви потекли слезы. Кассирша сжалилась над ней и сообщила по секрету, что через час отправляется поезд в Зальцбург. Может быть, фрау хочет посетить родину Моцарта?
Сильви чуть не расцеловала сердобольную кассиршу. В ушах у нее зазвучали радостные мелодии Моцарта. Напевая, она пробежалась пальцами по воображаемым клавишам. Звуки чудесной музыки заглушили вокзальный шум. Продолжая мурлыкать про себя, Сильви дождалась поезда на Зальцбург, села в вагон. Ей повезло – в вокзальной гостинице нашлась свободная комната. Забыв об ужине, Сильви рухнула на постель и провалилась в сон. Ей снилось, что она в родительской усадьбе, в большом розовом доме. Маленькая девочка сидит у рояля и играет Моцарта. Рядом стоит отец, отстукивая ритм. Девочка смотрит на него, и он, белозубо улыбаясь, одобрительно кивает головой: «Добже, добже, бардзо добже».
Он гладит ее по голове, обнимает за плечи. Девочка наклоняется, целует отцовскую руку.
Проснулась она вновь со странным чувством потерянности во времени и пространстве. В кассе сказали, что поездов в ближайшее время не ожидается. Когда будут – неизвестно. Оставив чемоданы в камере хранения, Сильви уныло отправилась в ближайшее кафе и выпила чашку бурды, гордо именовавшейся «кофе». Потом она бродила по городу, нашла дом, где родился Моцарт, почтила память великого композитора. Вымощенные булыжником мостовые, крыши домов, разноцветные стены напоминали ей что-то из прежней, давно забытой жизни, но что именно – вспомнить она не могла.
Когда Сильви вернулась на вокзал, выяснилось, что поезд пришел и вот-вот отправится. Поспешно забрав чемоданы из камеры хранения, Сильви бросилась на перрон. Внезапно она сообразила, что уже сама не понимает, куда и зачем едет. Она оказалась во власти всемогущего Движения, несущего ее куда-то сквозь время и расстояние.
В Вену она приехала поздно ночью. На вокзале все так же кипела суета, звучали разноязыкие голоса. У Сильви закружилась голова. Чуть ли не каждый второй был в военной форме – русской, британской, американской, французской. Сильви подошла к одному из французов и осипшим от долгого молчания голосом спросила, где здесь ближайший отель. Соотечественник взглянул на нее так, словно она рехнулась, и молча ткнул пальцем в сторону какого-то окошечка. Там дежурил мужчина, сразу заявивший, что венские гостиницы переполнены. У Сильви на глазах выступили слезы. Она решительно тряхнула головой. Что с ней происходит? Огляделась по сторонам – нет ли где свободной скамейки. В конце концов, можно ведь переночевать и на вокзале.
Таща за собой чемоданы, Сильви уныло плелась через зал. Многие устроились прямо на полу, в том числе женщины с детьми, старики. Когда Сильви уже совсем выбилась из сил, на глаза ей попалось вокзальное кафе. Слава Богу! Отстояв очередь, она уселась за маленький неряшливый столик. Рядом посадили какого-то мужчину. Сильви взглянула на него мельком – невысокий человечек с жиденькими волосами и тонкими усиками. Ничего примечательного. Сильви сделала заказ, а когда официант отошел, сосед внезапно спросил:
– Sie suchen ein Zimmer?
type="note" l:href="#n_10">[10]
Комната?
Сильви взглянула в мутные глазки соседа и, неожиданно для себя самой, кивнула.
Тот жадно улыбнулся и потер нечистые пальцы:
– Деньги? Настоящие деньги? Доллары?
Он говорил на ломаном английском.
Сильви снова кивнула, пытаясь подавить безотчетный страх. Чем этот тип отличается от спекулянтов, с которыми она имела дело во время войны? На убийцу он не похож. Однако на всякий случай сумочку она прижала к себе.
Мужчина допил кофе, подождал, пока Сильви дожует черствый кекс и расплатится – за себя и за него. Потом он подхватил ее чемоданы и жестом велел следовать за ним. Что ж, подумала Сильви, по крайней мере не нужно самой тащить багаж. И на том спасибо.
Он молча шли по узким улочкам, держась в стороне от оживленных магистралей. В темном переулке, неподалеку от готической громады собора святого Стефана мужчина остановился и нажал на кнопку домофона. Раздался ответный писк, дверь подъезда распахнулась. Сильви поднялась по крутой лестнице на третий этаж. В дверях квартиры уже ждал маленький аккуратненький господин среднего возраста с усиками а-ля Гитлер.
– Kommen Sie hinein, kommen Sie hinein,
type="note" l:href="#n_11">[11]
– заулыбался хозяин.
Потом брезгливым жестом протянул провожатому несколько бумажек и, пропустив Сильви в прихожую, захлопнул дверь.
Квартира тоже оказалась маленькой и аккуратненькой. Хозяин стрекотал на венском диалекте, не умолкая ни на секунду. Сильви не понимала доброй половины сказанного, но общий смысл до нее доходил: мужчина излагал ей скорбную историю своей жизни, изобиловавшей трагическими событиями, главным из которых была смерть любящей жены. В конце концов Сильви оказалась в комнатке, где из мебели имелись огромная двуспальная кровать и гардероб темного дерева. Чистые, выглаженные простыни манили прохладой.
– Ja, ja, Sie sind m?de.
type="note" l:href="#n_12">[12]
– Хозяин просиял клоунской улыбкой, которая ему совсем не шла. – Ja, aber nus Ihre Pass bitte.
type="note" l:href="#n_13">[13]
Он, извинившись, пояснил, что один из постояльцев сбежал среди ночи и не расплатился. Сильви показала ему паспорт, но, повинуясь безотчетному инстинкту, оставила документ при себе.
– Ich bezahle Ihnen jetzt,
type="note" l:href="#n_14">[14]
– сказала она, доставая бумажник.
Хозяин принял обиженный вид, однако деньги с готовностью взял.
На всякий случай Сильви решила спать не раздеваясь, а сумочку сунула под подушку. Укладываясь на мягкую постель, она подумала, что Вена ей совсем не нравится. Нужно побыстрее двигаться дальше.
Однако ей пришлось провести в квартире герра Карла целых пять ночей. За это время хозяин во всех подробностях изложил ей свою теорию о предстоящем всемирном потопе, который навсегда погребет под своими водами этот отвратительный мир. Кроме того, Сильви вдоволь налюбовалась, сидя за чашкой эрзац-кофе в крошечной кухоньке, как герр Карл надраивает пять пар сапог – главное свое богатство. Все остальное время у нее уходило на объяснения с непреклонными советскими чиновниками, выстаивание в очередях за проездными документами и билетами до Кракова через Остраву.
Париж находился где-то в другой вселенной. От собора Святого Стефана до французской столицы было никак не меньше миллиона миль.
На пятую ночь Сильви решила, что, наконец, может позволить себе спать раздетой. Она с наслаждением вымылась с головы до ног, стоя перед умывальником. Живот выдавался уже довольно заметно, и, глядя не него, Сильви подумала, что ее поездка и в самом деле была чистейшим сумасшествием. Обнаженная, она скользнула под одеяло и моментально погрузилась в мир снов, который в последнее время казался ей не менее реальным, чем явь.
Он проснулась от едва слышного звука – не то вздоха, не то легкого поскрипывания половиц. Сильви натянула сползшее одеяло и лишь после этого почувствовала, что рядом есть кто-то еще. Она села на кровати, открыла глаза и увидела, что на самом краешке постели сидит герр Карл с зажженной свечой в руке.
– Не беспокойтесь, это всего лишь я, – просюсюкал он.
Сильви увидела спущенные пижамные штаны, зажатый в кулаке член, остекленевшие глаза. Она хотела ударить его со всей силы, но вместо этого лишь плотнее завернулась в одеяло. Хозяин попытался стянуть с нее покрывало, дотронуться до голого плеча. Сильви отодвинулась.
– Герр Карл, – ледяным тоном сказала она. – Во-первых, я замужем, во-вторых, я беременна.
Он замигал, отчаянно дергавшийся кулак замер, потом хозяин, причмокивая, прошептал:
– Ничего, ничего. Это совершенно неважно. Вы такая красивая.
Он притянул ее к себе, попытался накрыть ее рукой свой пах. Сильви отпихнула его, выскочила из кровати. То ли от удара, то ли от вида ее наготы, но герр Карл распалился пуще прежнего. Глаза его зажглись огнем, эрекция еще более усилилась. Он придвинулся к Сильви.
– Герр Карл, я вызову полицию! – выкрикнула Сильви, сама понимая, что говорит глупости. Она выпрямилась в полный рост и оказалась на целую голову выше, чем он.
– Слышите, полицию!
– Полицию? – сдавленным голосом повторил он, и на белую простыню брызнуло семя. – Это я ваша полиция.
Он смотрел на нее с торжествующей гримасой, в которой смешивались угроза и отвращение.
– Не надо так сильно задаваться, фрау Сильви. Вы ведь всего лишь полячка, не так ли? Вам известно, что герр Гитлер думал о поляках. Он считал вас расой недочеловеков, рабов. Вашей нации на земле не место.
Герр Карл залился безумным хохотом и показал на стену.
– Видите маленькую дырочку? Я давно наблюдаю за вами. Я знаю, какие вы, женщины.
Презрительно тряхнув головой, он развернулся и вышел, а Сильви осталось стоять посреди комнаты, дрожа от холода.
Она быстро собрала вещи и, стараясь не шуметь, вышла на лестницу. Ее трясло от омерзения. Сильви испытывала странное оцепенение и растерянность. Ей казалось, что впервые за минувшие годы гнилостное дыхание войны опалило ее своими миазмами. Сильви долго сидела на вокзале, дожидаясь поезда. В конце концов он пришел, и она продолжила свой путь. В Остраве пришлось сделать еще одну пересадку, снова дожидаться поезда, и лишь затем она наконец оказалась в Кракове.
Когда Сильви ступила на землю бывшей королевской столицы, ее растерянность не исчезла, а, наоборот, увеличилась. Сильви уже плохо понимала, зачем она сюда приехала, какая сила вынудила ее совершить это тягостное путешествие. Поездка, которая в обычные времена заняла бы от силы два дня, растянулась почти на две недели. Молодой женщине казалось, что начало ее странствий теряется где-то в далеком прошлом.
Она шла по грязным полузабытым улицам, где пахло мусором и нищетой. Худосочные детишки играли в тени каменных домов, взрослые спешили куда-то по своим делам. Повсюду раздавалась русская речь, и от этого у Сильви создавалось впечатление, что она разучилась понимать свой родной язык. Необходимо было найти комнату, отдохнуть. Сильви стала читать объявления, которыми были обклеены стены домов. Но комнат здесь не предлагали. Все объявления были похожи одно на другое: «Если кто-то видел мальчика восьми лет с каштановыми волосами по имени Томаш Пжемик, сообщите, пожалуйста, Розе Пжемик, проживающей по адресу…», «Тадеуш Коморовский, пятидесяти лет. Исчез в Варшаве пятого августа 1944 года. Будем признательны за любые сведения…» Сильви читала объявления, чувствуя, что ее начинает колотить дрожь. Я тоже должна разыскать Анджея, вспомнила она. Нужно тоже расклеить объявления, обратиться в газеты.
– Pani szuka kogos?
type="note" l:href="#n_15">[15]
Возле нее остановилась пожилая женщина с морщинистым лицом и тонкогубой улыбкой. На голове у женщины был цветастый платок. В первый миг Сильви померещилось, что это бабушка, но она тут же осознала свою ошибку.
– Да… То есть нет. Я ищу одного человека. Но комната мне тоже нужна. – «Женщине можно доверять», – подумала она.
– Мне сказали, что все гостиницы заняты русскими, а мне нужно где-то остановиться.
Женщина внимательно осмотрела ее, задержав взгляд на богатом пальто и дорогих чемоданах.
Сильви быстро сказала, чтобы снять возможное подозрение.
– Я приехала из Парижа, но я полька. Мне нужно кое-кого найти. Вы можете мне помочь?
Немного поколебавшись, женщина кивнула. Жадно взглянув на чемоданы, она подняла один из них.
– Идите за мной.
Вскоре они оказались в темном подъезде, стали подниматься по узкой лестнице.
– Вот мы и пришли, – объявила полька.
У Сильви опустились руки. Она увидела крошечную квартирку, состоявшую из трех комнатенок, одна из которых к тому же являлась кухней. На голых стенах никаких украшений, если не считать деревянного распятия и иконки.
Женщина провела ее в одну из комнат, убрала с кровати детские вещи и показала на хлипкий гардероб:
– Вещи положите туда. Здесь очень чисто, правда?
Она любовно погладила тощий матрас.
Оказалось, что хозяйку зовут пани Баран. Она поставила кипятить воду, чтобы Сильви могла помыться с дороги. Особый интерес у нее по-прежнему вызывали чемоданы, и она жадно смотрела, как Сильви их распаковывает. Увидев голодный блеск в ее глазах, Сильви протянула ей круг колбасы.
– Спасибо, спасибо, – закивала пани Баран, схватила колбасу и побежала прятать доставшееся ей сокровище.
Оставшись одна, Сильви села на кровать и заплакала.
На следующий день, с трудом отделавшись от детишек хозяйки, никак не желавших с ней расставаться, Сильви отправилась во французское консульство. Принцесса Матильда взяла с нее слово, что она первым делом явится к консулу и лично вручит ему рекомендательное письмо. Только теперь Сильви поняла, насколько принцесса была права. Как искать Анджея? Надеяться на объявления? Эта стратегия слишком ненадежна.
Когда Сильви нашла консульство, женщина в приемной – не то экономка, не то секретарша – сказала ей, что консула нет. Он уехал по делам, вернется не раньше, чем через две недели. Сильви пыталась упросить ее, разжалобить историей о пропавшем друге, но женщина оставалась непреклонна.
– Напечатайте объявления в газете, – сказала она, пожав плечами.
Еле сдерживая слезы, Сильви пообедала в грязной забегаловке, сходила в редакцию газеты, а затем вернулась к пани Баран. Хозяйка отнеслась к ее проблемам с сочувствием. Погладив Сильви по плечу, она после недолгих колебаний сказала:
– Пойдемте со мной. Только шляпку наденьте.
Они отправились на центральную площадь города и вошли в древний собор. Под торжественными, пахнущими сыростью сводами высилась раскрашенная статуя Девы Марии. Пани Баран велела Сильви молиться за возвращение Анджея. Она зажгла свечу, склонила голову. Дрожа от холода, Сильви последовала ее примеру. Мысленно она перенеслась в детство – в тот день, когда последний раз возносила молитву Святой Деве. Это произошло после гибели родителей и брата. Голова закружилась. Но молитва, как и тогда, не облегчила душевных мук.
Зато пани Баран была довольна. На лице ее появилась спокойная, уверенная улыбка. После этого они зашли посидеть в кафе на площади. Несмотря на холод, на скудный и почти несъедобный ассортимент, заведение было набито до отказа. Хозяйка подвела Сильви к столику, за которым сидел сморщенный старик, куривший пахучую самокрутку. Пани Баран представила свою спутницу, произнесла имя: Анджей Потацкий. Старик предложил им сесть, затянулся табачным дымом, задумчиво повторил услышанное имя. Потом покачал головой:
– Нет, не знаю. – Его десны обнажились в беззубой улыбке. – Зайдите через пару дней. Послушаю, поспрашиваю. – Тем же тоном он спросил у Сильви: – А сигареты у вас есть?
Сильви развела руками. Порывшись в сумочке, дала старику немного денег. Тот покивал головой, поблагодарил:
– Добже, добже.
Дни тянулись медленно. Сильви все не могла дождаться, пока вернется французский консул. С утра она уходила исследовать очередной квартал – заглядывала в лица людей, читала объявления на стенах, просматривала газеты. Постепенно она привыкла к звучанию польского языка, и ей казалось, что вернулось далекое прошлое. Иногда какая-нибудь из краковских улиц, озаренная особым, неповторимым светом, будила в ее памяти смутные воспоминания. По временам ноздри щекотал удивительно знакомый, хоть и неопределимый запах. Представить в этой обстановке Жакоба Жардина было невозможно, но зато за каждым углом Сильви сталкивалась с картинами своего детства.
Выждав пятнадцать дней, она вновь наведалась в консулат. На сей раз дипломат оказался на месте. Сильви передала ему письмо и осталась ждать в приемной. Вскоре уже знакомая служительница весьма почтительно препроводила ее в кабинет к консулу. Впервые за долгие недели Сильви оказалась в уютном, комфортабельном помещении. Опустившись в мягкое, обитое парчой кресло, она глубоко вздохнула.
– Счастлив познакомиться с вами, мадам Жардин.
Сильви даже вздрогнула – настолько она успела отвыкнуть от французского языка. Консул произнес целую речь, щедро усыпанную комплиментами в адрес принцессы и самой Сильви.
– Если я могу вам чем-то помочь…
Сильви во все глаза смотрела на худощавого пожилого господина в элегантном костюме. Она рассказала ему всю свою историю, не удержалась от слез. Разговор кончился тем, что консул предложил ей кров и стол – но, к сожалению, всего на две недели. Служебная квартира пока пустует, но вскоре прибудет еще один сотрудник. Однако, пока его нет, служебная квартира в распоряжении мадам Жардин. Правда, там несколько тесновато, но…
У Сильви было чувство, что она одержала первую, пусть маленькую, но победу. На самом деле оснований для радости, в общем, не было. Поиски Анджея не продвинулись ни на шаг. Но в здании консульства Сильви ощущала себя гораздо увереннее и спокойнее; ощущение, что земля вот-вот провалится под ногами, отступило.
Известие о том, что Сильви съезжает, расстроило квартирную хозяйку. Тем не менее пани Баран помогла своей постоялице уложить вещи, согрела для нее воду и налила ее в большой цинковый таз, где купала собственных детей. Когда Сильви разделась, пани Баран покачала головой:
– Я догадывалась, что вы толстеете не от нашей пищи. Значит, мужчина, которого вы ищете, отец вашего будущего ребенка?
Она горестно вздохнула и стала перечислять имена родственников и знакомых – погибших, пропавших без вести.
От этих причитаний у Сильви закружилась голова.
– Мой муж жив и находится в Париже, – резко заявила она.
Стоило ей произнести эти слова, и она вновь увидела перед собой Жакоба. Впервые после отъезда из Парижа Сильви спросила себя, зачем ей понадобилась вся эта поездка.
Она оставила хозяйке все свои съестные припасы. В мире, где всего не хватало, продукты были ценнее бумажных денег.
Прошла еще неделя. Об Анджее – никаких вестей. Сильви отдала два своих платья, ставших для нее слишком тесными; сшила себе новые. Еще она отправила письмо домой, причем из гордости написала Жакобу, что ее поиски вот-вот увенчаются успехом. Добавила, что разыскивает уцелевших родственников и намерена во что бы то ни стало посетить свое родовое гнездо. Такая идея у нее и в самом деле была, а в момент написания письма решение стало окончательным.
Но консул посоветовал ей для начала съездить в Варшаву – там жил один человек, служивший в армии Андерса. У него наверняка остались связи. Может быть, он сумеет помочь?
Уложив вещи в один чемодан, Сильви поехала в Варшаву. Поездка продолжалась целый день и всю ночь; неоднократно приходилось делать вынужденные остановки.
Ее взору открылось унылое, продуваемое холодными ветрами пепелище. Сильви знала, что город разрушен до основания, но слово «руины» ассоциировалось у нее с чем-то романтическим. На самом же деле зрелище гибели и разрушения оказалось поистине кошмарным. Сквозь груды обломков и щебня были проложены узкие проходы, голые обугленные стены зияли дырами окон, накренившиеся лестницы беспомощно льнули к обезображенным фасадам. Повсюду торчали деревянные кресты, лежали увядшие букеты цветов, обозначая места захоронений. Как и в Кракове, стены были густо обклеены объявлениями, заклинавшими вернуться тех, кто бесследно исчез. Варшава превратилась в город мертвых и пропавших без вести.
Сильви долго бродила среди развалин. Повсюду кипела работа – группки мужчин, женщин, детей лопатами, а то и голыми руками убирали обломки. Несколько раз Сильви с ужасом видела, как из-под камней извлекали человеческие останки. Она отводила глаза, корила себя за то, что не может быть такой же мужественной, как дети, работавшие на расчистке развалин. Наконец ей удалось разыскать нужный адрес. Это была маленькая площадь, посреди которой стоял уцелевший постамент памятника с фигурой безрукого и бескрылого херувима.
Знакомый консула был дома. Он сидел перед маленькой печкой, почти не дававшей тепла. Изможденный мужчина с пустым рукавом, аккуратно пришпиленным к плечу пиджака. Стены его ветхого жилища, казалось, в любой момент были готовы рассыпаться.
– Входите, входите, – приветствовал он гостью.
Сильви изложила ему суть дела. Когда она назвала имя Анджея, мужчина взглянул на нее как-то странно.
– Да, я его знаю, – кивнул он и надолго замолчал.
Сильви затрепетала от радостного волнения.
– Но я не знаю, где он сейчас.
Тон, которым были сказаны эти слова, показался Сильви удивительно знакомым. Что это было? Она внимательно посмотрела в глаза однорукому и тут же поняла, в чем дело. Опять секреты, таинственность, настороженность.
– Вы можете его найти? Можете передать, что я его ищу?
Видя ее волнение, мужчина улыбнулся.
– Попробую, но твердо обещать не могу.
Сильви сообщила ему свой адрес.
– Не слишком на меня надейтесь, – сказал однорукий на прощание. – Попробуйте разыскать его и по другим каналам.
Сильви кивнула, поблагодарила. Наконец-то у нее появилась смутная надежда.
Две недели спустя от радостного ожидания не осталось и следа. Ледяной ветер гулял над пепелищем; серое, безжалостное небо гасило последние лучи надежды. Сильви пробовала разыскать родственников по довоенным адресам. Она бродила по улицам, от которых остались одни названия, но все ее поиски были безрезультатны. Никто ничего не знал. Русские чиновники, к которым она обращалась за помощью, относились к ней с явной враждебностью и на вопросы не отвечали. Сильви начинала понимать, что конец войны не принесет на эту землю настоящего мира.
Однажды среди выжженных руин Сильви обнаружила шляпную мастерскую, расположенную в полуподвале. Абсурдность этого зрелища заставила ее сначала засмеяться, а потом расплакаться. В последнее время Сильви вообще часто плакала – причем слезы выступали на глаза неожиданно, иной раз прямо на улице, среди толпы.
Слезы были реальностью. Такой же, как и нескончаемое ожидание, наполнявшее все ее дни. Ежедневно Сильви навещала однорукого, но он лишь отрицательно качал головой. Сильви вывешивала объявления, перепробовала массу иных способов, однако тщетно. Она начинала понимать состояние Каролин, утратившей рассудок от безрезультатных поисков. Томительное ожидание, возрастающая безнадежность ложились на душу тяжелым грузом. С каким наслаждением Сильви обняла бы сейчас свою несчастную подругу и зарыдала бы вместе с ней!
Вскоре ожидание стало невыносимым, удушающим. Время утратило всякий смысл. Сильви уже не помнила, сколько времени провела в Варшаве. Лишь растущий живот, отражавшийся в потрескавшемся зеркале, напоминал ей о течении дней. Сильви решила съездить в Лодзь. В этом большом индустриальном городе тоже когда-то жили родственники. Но по имевшемуся у нее адресу она никого не нашла.
Она вернулась в Краков, под гостеприимный кров консулата. Сильви уже начинала забывать, кто такой Анджей, зачем она его разыскивает. Она подходила на улице к светловолосым мужчинам, искательно заглядывала в их лица, извинялась, отходила. Лицо Потацкого вспоминалось смутно. Иногда Сильви вообще забывала, кого она разыскивает. Образ Анджея смешивался с образом покойного отца, потом перед глазами почему-то возникало лицо матери. Как-то утром Сильви проснулась, всхлипывая и шепча: «Папуш, мама».
Именно тогда она решила поехать на могилы отца и матери.
А на следующий день пришло письмо от Анджея. Сильви была готова танцевать от радости, не верила своему счастью. Потацкий сообщал, что непременно ее навестит, но пока не может сообщить, когда именно. Так или иначе, они встретятся.
Сильви внезапно увидела отца, раскрывающего ей объятия. А вот она и Тадеуш беззаботно несутся через лесную чащу, увлеченные очередной проказой. Потом возникло лицо Анджея. Сильви легла на постель и улыбнулась.
Ожидание продолжалось, но теперь оно перемежалось воспоминаниями. Шли дни, недели, но Анджей так и не появлялся.
Сильви сидела в маленькой комнате и шила. Прежняя одежда на нее больше не налезала. Приходилось брать две юбки, пороть их и кроить из двух одну новую. Пальцы плохо слушались, на глаза то и дело набегали слезы. Придет он когда-нибудь или нет? Бездействие давило тяжелым грузом.
В комнату вошел консул. Он посмотрел на ее тонкое, измученное лицо, перевел взгляд на выпуклый живот и деликатно откашлялся.
– Мадам Жардин, я вот тут подумал… Может быть, вам вернуться во Францию? На этой неделе туда едет мой хороший знакомый. Он может вас сопровождать.
Сильви посмотрела на дипломата затуманенным взглядом, ее ладонь инстинктивно опустилась на живот, словно защищая будущего ребенка.
– Да, вы правы, – прошептала она, благодарная за заботу. – Но мне понадобится еще неделя. Возможно, две.
Нет, она не могла представить себе, что уезжает отсюда.
– Я жду своего друга. И еще я должна съездить на могилу родителей.
Консул не стал ее разубеждать. Эта женщина вовсе не казалась ему сумасшедшей – ему случалось видеть такое и прежде. Поэтому дипломат лишь грустно покачал головой и решил, что постарается по крайней мере облегчить ее задачу. Он пообещал, что достанет билет до Люблина.
И все же визиты консула расстраивали Сильви. Поэтому она старалась как можно больше времени проводить на улице, в немногих уцелевших кафе. Однажды она услышала, как за соседним столиком двое журналистов по-английски говорят о партизанской борьбе на востоке страны, о боях повстанцев с русскими. Должно быть, Анджей находится там, с упавшим сердцем подумала Сильви. Ведь он написал в том, первом письме, что Польша свободна, но снова в цепях. Вот что он имел в виду. Анджей по-прежнему сражается. Сильви подошла к журналистам, сказала, что невольно подслушала их разговор, и спросила, где именно идут бои. Она непременно должна туда отправиться, разыскать человека по имени Анджей Потацкий.
Корреспонденты смотрели на нее так, словно она совсем спятила.
– Женщинам там делать нечего, – буркнул один.
Второй добавил:
– Я видел деревню, в которой побывали казаки. Они изнасиловали почти всех женщин, даже беременных.
Он со значением посмотрел на ее выпуклый живот. Оба журналиста в один голос советовали побыстрее возвращаться во Францию.
Сильви побрела назад в консулат. Никто ее не понимал, разговаривать с окружающими было бессмысленно. Единственная настоящая реальность – мир теней, живших в глубинах ее души.
А потом неожиданно появился Анджей. Раздался стук в дверь, и горничная, обслуживавшая сотрудников консулата, попросила мадам Жардин пройти в гостиную. Тяжело ступая, Сильви открыла дверь и увидела мужчину в шинели, нетерпеливо расхаживавшего взад-вперед по комнате.
– Анджей, – прошептала Сильви.
У нее подкосились ноги, но горничная подхватила ее и помогла сесть на диван.
– Анджей, неужели это действительно ты?
Ее осевший от волнения голос звучал едва слышно.
Потацкий крепко взял ее за руку.
– Сильвечка, ты совсем рехнулась! Что ты делаешь в этой забытой Богом стране?
Горничная деликатно вышла за дверь.
Сильви смотрела на Анджея. Он совсем исхудал, лицо приобрело землистый оттенок, но из-под льняной пряди волос по-прежнему задорно блестели глаза.
– Анджей, Анджей.
Она повторила это имя несколько раз, потом крепко обняла Потацкого.
– Я приехала, чтобы найти тебя, и я тебя нашла. – Ее губы тронула озорная улыбка. – А раз я тебя нашла, я заберу тебя с собой.
– Полоумная. – Он покачал головой, глядя на нее с нежностью.
Потом, внезапно превратившись в дерзкого мальчишку, похлопал ее по животу: – Это что, подарок мне к Рождеству?
Сильви застенчиво потупилась, оставив вопрос без ответа.
– Ты ведь поедешь со мной во Францию?
Она еще крепче вцепилась в его руку.
Анджей шутливо закатил глаза, но его лицо тут же посерьезнело.
– Сильвечка, ты очень храбрая, и я рад тебя видеть. Рад, что ты жива и здорова. Но ты понятия не имеешь, что здесь происходит. – Он подозрительно огляделся по сторонам и понизил голос. – Тут тебе не Франция. Наша страна по-прежнему воюет. Для нас война не кончилась. – Его глаза вспыхнули огнем. – Годами мы жили в подполье, как крысы. Мы потеряли миллионы лучших людей, потеряли наши города. И все ради чего? Чтобы быть рабами русских? Тебе этого не понять!
Анджей говорил страстно и нетерпимо – точь-в-точь как покойный отец Сильви.
– Немцы уничтожали нас в Варшаве, как мух, а русские, наши долгожданные спасители, спокойно за этим наблюдали.
Анджей яростно взмахнул рукой, изображая, как давят муху.
– Да, немцы истребляли нас, а русские в это время прекратили огонь. Им нужно наше достояние, они хотят превратить нас в рабов. – Анджей не договорил и уставился на нее бешеными глазами. – Зачем я все тебе рассказываю? Это тебя не касается. Но знай: борьба продолжается. Мы ведем партизанскую войну.
Он так крепко стиснул ее пальцы, словно хотел их сломать.
– Так что никуда я с тобой не поеду, Сильвечка. – Глаза его смотрели грустно. – Но я очень рад тебя видеть. И я счастлив, что ты готовишься стать мамочкой. Возвращайся домой, живи в безопасности.
Лицо Сильви побледнело.
– Ты хочешь, чтобы я уехала?
Он кивнул.
– Да, в нашем распоряжении одна ночь. Я должен показать тебе красоты Кракова. – Он горько усмехнулся. – Угостить тебя жареным фазаном и напоить изысканными винами. Мы оба проделали долгий путь, чтобы встретиться. Но завтра, – он нежно погладил ее по руке, – завтра ты сядешь в поезд и отправишься в Париж.
– Нет!
По лицу Сильви текли слезы, но голос ее звучал вызывающе. Анджей не может исчезнуть так быстро! Она спорила, упрашивала, убеждала. Пусть он хотя бы съездит с ней в родительскую усадьбу.
На это Анджей согласился.
В нормальное время до Люблина можно было доехать по железной дороге за несколько часов, но из-за разрухи путешествие заняло почти целый день. Впрочем, Сильви ничуть не была этим расстроена. Она сидела в холодном вагоне, держа Анджея за руку. Ее мысли витали где-то между прошлым и настоящим. Перед глазами возникали сцены из детства, похожие на обрывки давно забытых снов. Сильви рассказывала Анджею о минувших днях, бессознательно перейдя на ребяческий язык своего детства.
До города они добрались уже ночью. Анджей сказал, что необходимо найти комнату. По счастливой случайности, им действительно удалось разыскать место для ночлега – комнату с большой двуспальной кроватью. Они спали рядом, не раздеваясь, словно невинные дети, не утратившие надежду. Сильви снился сон о доме, об отце. Во сне пахло вишневым вареньем, ароматом листвы.
Таков был рай до грехопадения.
Но наутро Анджей утратил терпение.
– Сильвечка, – сказал он серьезно, беря ее за руку. – Мне нужно возвращаться к моим людям. Они меня ждут.
По ее щекам потекли слезы.
Он обнял ее за плечо.
– Есть поездки, которые лучше совершать в одиночестве, – нежно прошептал он. – Поверь мне, так будет лучше. Я что-нибудь придумаю.
Он исчез, но уже через несколько минут вернулся. На улице ждала повозка. Потацкий усадил Сильви рядом с седым возницей, лицо которого было наполовину закрыто опущенной на глаза шапкой. Анджей заботливо укутал ноги Сильви одеялом, пропахшим сеном и конюшней.
– Пан Стах доставит тебя куда нужно. Он хорошо знает те места.
На прощание Анджей обнял ее, и Сильви почувствовала, что ему не терпится поскорее отправить ее в путь.
– Будь храброй, Сильвечка. Мы встретимся вновь, когда Польша будет свободной.
Анджей махал ей вслед, а повозка грохотала по булыжной мостовой. Сильви смотрела на своего друга – худощавого молодого человека с детскими голубыми глазами, закутанного в слишком просторную шинель. Эта картина воскресила в ее памяти другой образ: маленький Тадеуш машет ей рукой, тает вдали, откуда нет возврата.


Розовые, кремовые, палевые домики люблинских предместий остались позади; свинцовое небо стало ронять на землю снежные хлопья. Мохнатые белые снежинки кружились в воздухе, неспешно опускаясь на бурую землю. Эта вертящаяся белизна, медленный ритм конских копыт наводили оцепенение. Из забытья Сильви вывел грубоватый голос возницы:
– Я знал вашего отца. Выдающийся был человек, – сказал крестьянин, не поворачивая головы. Потом надолго замолчал, покачал головой, угрюмо буркнул: – Теперь усадьбу заняли русские. А раньше там были немцы. С тех пор в господском доме госпиталь. Немцы ставили там опыты над людьми. Совсем с ума посходили.
Он проворчал еще что-то в намотанный на шею шарф, и снова наступила тишина.
Сильви так и не поняла, кто посходил с ума – немцы или вообще люди. Она зябко поежилась, чувствуя, как внутри шевелится младенец. Потом решила расспросить возницу про няню, бабушку. Тот долго думал, наконец закивал головой:
– Как же, как же, пани Кася. Она умерла. Еще до войны.
Сильви утратила ощущение времени. Снегопад прекратился, и окрестности стали приобретать знакомые очертания: деревенька, хутор, плавный изгиб холма, лесная опушка. А вот и аллея, ведущая к господскому дому: голые ветки каштанов, поблескивающие льдом, шпиль небольшой часовни. У Сильви учащенно забилось сердце. Вдали показались конюшни, за ними розовый фасад, казалось, согревавший теплотой света озябшее небо.
– Обратно поедете? – спросил пан Стах.
Сильви кивнула, потом, передумав, отрицательно помотала головой.
Видя ее нерешительность, возница пожал плечами:
– Ладно, если я вам понадоблюсь, скажите Митеку.
Он махнул рукой куда-то в сторону конюшни.
Сильви заметила, что там стоят два военных джипа.
У парадного входа Сильви позвонила в большой медный колокольчик и стала ждать. Она сама не знала, что скажет. Ее «я» как-то съежилось, утратило реальность. Колокольчик висел на двери гораздо ниже, чем ей запомнилось из детства. Краска на косяке облупилась, разлохматилась клочьями.
На пороге появилась медсестра в потрепанном халате. Сильви открыла рот, хотела что-то сказать, но не смогла. Медсестра осмотрела ее с головы до ног и внезапно улыбнулась. Она взяла у Сильви чемоданчик и провела ее внутрь.
– Нет, не в этом дело, – запротестовала Сильви. – До войны это был мой дом. Я приехала на него посмотреть. Хочу побывать на могиле у родителей, у брата.
Она всхлипнула.
– Да-да, само собой, – успокаивающе покивала медсестра, явно не веря ни единому слову.
Она еще раз взглянула на выпирающий живот, потянула Сильви за собой.
Та больше не сопротивлялась. Она прислушивалась к звукам, доносившимся со всех сторон – какие-то шепоты, стоны, писки. Сильви заглянула в дверь бывшей гостиной и увидела длинный ряд коек.
– Пойдемте. – Медсестра подтолкнула ее к широкой лестнице.
Вот дверь, за которой располагалась родительская спальня.
– Нет, нам не сюда.
Медсестра открыла следующую дверь, там когда-то находился музыкальный салон. Но теперь здесь не было ни рояля, ни сияющей лаком виолончели. Вместо этого – четыре кровати, три из них заняты, одна свободная.
Сильви досталась койка у окна. Она подошла к подоконнику и увидела в меркнущем свете дня часовню, край луга и целое море деревьев. Медсестра сняла с нее пальто.
– Все будет хорошо, – ворковала она. – Ничего страшного. Раздевайтесь. Вот, умница. Как вас зовут? Документы у вас есть?
Сильви не спорила, не сопротивлялась, а просто смотрела в окно. В памяти у нее звучал этюд Листа, голос отца, повторявшего: «Быстрее, еще быстрее». Вот раздался звонкий смех Тадеуша. Сильви откинулась на пухлую подушку, закрыла глаза, беззвучно зашевелила губами. Откуда-то донесся женский шепот:
– Бедняжка, совсем выбилась из сил.
Сильви задремала.
Проснулась она от мужского голоса, говорившего что-то на странной смеси польского и русского. Горела лампа, возле соседней кровати сидел высокий мужчина в военной форме. Красивое лицо, живые, темные глаза. Офицер гладил по руке лежащую на койке женщину.
– Вот увидишь, Ганка, все закончится очень быстро. У нас родится замечательный мальчуган, и мы все вместе уедем в Ленинград. Это прекрасный город, нашему сыну он понравится.
Мужчина говорил не умолкая, ободрял, утешал.
Сильви села на кровати. Ей нравился его голос. Но в огромных серых глазах Ганки читался немой ужас. Мужчина помог ей подняться, закутал в халат.
– Медсестра говорит, что небольшая прогулка по коридору поможет кровообращению. Пойдем-ка.
Они медленно вышли из палаты.
– Хороший человек этот Иван Макаров, – сказала пожилая женщина, лежавшая на койке с другой стороны от Сильви. – Такой добрый, такой красивый. Но что будет с Ганкой… – она покачала головой. – Прямо не знаю. Слишком уж она хрупкая. Он ее сюда привез, когда до родов было еще далеко. Подняли шум неизвестно из-за чего. Слишком уж он над ней трясется. По-моему, они даже не женаты, – неодобрительно добавила она.
– И потом он все время говорит о своем будущем сыне, – включилась в разговор вторая женщина. – Такое ощущение, будто Ганка родит ему Иисуса Христа.
Женщина весело засмеялась, но поперхнулась и зашлась кашлем.
– Может, и родит, – заметила медсестра. – Вы видели, какое здоровенное распятие висит у нее на шее? Из чистого золота. Представляете, сколько такое стоит? Она из очень богатой семьи. Правда, не знаю, осталось ли у них что-нибудь после войны. С Макаровым ей здорово повезло.
Вечером в палату пришел священник – был канун Рождества. Женщины стали креститься, читать молитвы. Сильви заметила, что губы Ганки лихорадочно шевелятся.
– Господи, пожалуйста, дай мне мальчика, сильного и здорового мальчика, – молилась она.
Сильви отвернулась. Впервые за все время она стала думать о своем будущем ребенке. Потом вспомнила вечно заплаканную Каролин. Вот кто обрадовался бы материнству. Пусть занимается воспитанием ребенка, это вернет ее к жизни. Родится девочка, и звать ее будут Катрин – как погибшую дочь Каролин.
Когда Сильви проснулась, сквозь жалюзи просеивался холодный голубой свет. Взгляд молодой женщины остановился на обоях: широкая золотая полоска, потом узкая, розовый зигзаг, снова золотая полоска… Знакомые стены музыкального салона! У Сильви пересохло во рту, на лбу выступила испарина. Наконец она дома.
– Я вернулась домой, – повторила она вслух и встала с кровати.
Нужно увидеться с родителями, с братом, думала она.
Куда задевали ее одежду? Ах да, она в шкафу. Откуда здесь взялось это горбатое чудовище? Сильви с трудом натянула платье, пальто. Медленно и тихо пошла по коридору. По дороге заглянула в библиотеку, увидела там какие-то столы. А вот и бюро, за которым когда-то сиживал отец. Она с ностальгией посмотрела на полированную поверхность, но в это время раздался какой-то звук, и Сильви поспешно прикрыла дверь. Стараясь не шуметь, она спустилась вниз по лестнице. У входной двери никого. Выглянула наружу – морозным ветром обожгло щеки, остудило разгоряченный лоб. Она пошла по тропинке в сторону часовни, где раньше находилось маленькое кладбище. А вот и могильный камень, уже тронутый зеленью. Три имени, крест, два герба. Сильви долго смотрела на надгробие, потом отвернулась.
Здесь никого нет, подумала на. Никто меня дома не ждал.
Она отправилась дальше – через луг, по направлению к лесу. Покрытые инеем ветви посверкивали под утренним солнцем. Навстречу ей попался какой-то мужчина, подозрительно взглянул, слегка поклонился и прошел дальше. Сильви не останавливалась до тех пор, пока не увидела впереди дом бабушки – деревянную избушку с небольшой террасой. Из трубы поднимался дым. Сильви хотела постучать в дверь, но в последний миг передумала. Из-под снега выглядывали бурые кустики папортника. Сильви двинулась дальше. Вот и поляна, на ней – дом егеря. Поежившись, Сильви ускорила шаг. Несмотря на холод, ладони покрылись потом.
Картина из прошлого. Они идут бок о бок с матерью, идут быстро, широкими шагами.
– Вот, тебя нашли на этом месте, – говорит мать, отбрасывая назад светлые волосы. – Сильвечка, неужели ты ничего не помнишь? Кто это был? Кто сделал это с тобой?
Сильви вспыхивает. Ей стыдно, внутри все сжимается от унижения и страха. Накатывает волна паники.
– Нет, мама, – решительно трясет она головой. – Нет. Я же сказала тебе, я ничего не помню.
Мать берет ее за руку:
– Ничего, Сильвечка. Так оно и к лучшему. Скоро ты будешь в Париже, там очень красиво.
Голос у матери ровный, спокойный.
– Я не хочу уезжать, мама. Не хочу! Пожалуйста, не отсылай меня! – умоляет девочка.
Мать не слушает ее, говорит о своем, описывает красоты Парижа, рассказывает о семье Эзаров, добрейших людей на свете.
Сильви останавливается, смотрит на мать в упор.
– Это ты хочешь, чтобы я уехала отсюда! Ты меня ненавидишь! Ненавидишь! – кричит она, размахивая руками.
Горячие слезы, слезы унижения текут по ее лицу.
– Вовсе нет, Сильвечка, – пытается успокоить ее мать. – Ты ничего не понимаешь. Твой отец… Твой отец очень расстроен. Никак не может свыкнуться с мыслью, что ты уже почти взрослая. – Она пожимает плечами. – И потом, разве ты не заметила, что я ожидаю ребенка?
– Нет! – восклицает Сильви, не желая в это верить. – Не надо никакого ребенка! Ты не имеешь права! Ты опять уедешь, опять заберешь папу с собой! Как в прошлый раз!
Лицо девочки пылает огнем, мысли в смятении.
– Он теперь никогда меня не простит! Он считает, что я грязная. Я тебя ненавижу! Ненавижу!
Сильви бежит через лес, углубляясь все дальше в чащу. Она хочет убить и мать, и ее будущего ребенка. Сердце сжимается от ненависти. Сзади слышится прерывистое дыхание, жалобный голос, зовущий: «Сильвечка, подожди!» Потом звук падающего тела, крик, тишина. В первый миг девочку охватывает ликование. Она отомстила, убила главного своего врага. Теперь папуш останется с ней.
Потом Сильви оборачивается и видит, что мать лежит на земле, держась обеими руками за живот. По лбу ее стекает струйка крови, ярко выделяясь на мертвенно-бледной коже. А ниже, под юбкой расплывается темное пятно.
– Сильви, скорей беги за папой, – стонет мать. – Скорей!
Девочка, охваченная ужасом, бежит со всех ног…
Вот и теперь, много лет спустя, Сильви бежала по промерзшей земле, охваченная паникой. Бежала, бежала, никак не могла остановиться. Потом, споткнувшись, упала на землю.
– Мама, мамочка! – закричала она, взывая к голым деревьям. – Прости меня, прости. Пожалуйста, не умирай!
Сильви схватилась за живот, чувствуя, что ребенок шевелится. Ей показалось, что по ногам стекает струйка горячей крови.
Сильви грезила наяву. Ей был то очень жарко, то очень холодно. Ее куда-то несут. Нет, не ее, а мать. Горло пересохло.
– Пейте, – говорит кто-то.
– Прости меня, мама, – просит Сильви, пьет и сбивчиво говорит: – Прости меня. Это не тебя я ненавижу, а папу. Пожалуйста, не умирай. Я ненавижу его! Я ненавижу всех мужчин! – она всхлипывает. – Ради бога, не умирай. Не истекай кровью! Ну, пожалуйста!
Кто-то кричит. Сильви не понимает – то ли мать, то ли она сама.
Потом ее подхватывают чьи-то руки, слышны неразборчивые голоса.
– Ничего страшного. Она потеряла не так уж много крови.
– Главное – ее отогреть.
– Да, меня гораздо больше беспокоит та, другая. Если с ее ребенком что-то случится, Макаров нам головы поотрывает.
– Ну и денек. Одна молится с утра до вечера, а сама – кожа да кости. Другая чуть не замерзла до смерти.
– Хуже всего я переношу их вопли.
– Хорошо хоть старух перевели в другую палату.
– Все время зовет мамочку. Она мне сказала, что раньше жила в этом доме.
– Бредит. Это у нее от температуры.
– Я пробовала с ней разговаривать, а она ничего не слышит.
– Дай-ка ей таблеток, хуже не будет.
– А другой бульону. Слишком уж она слаба.
– Опять мамочку зовет. Сколько можно?
– Слава богу, Рождество позади. Завтра возвращается доктор.
– На прошлое Рождество было еще хуже, правда?
– Кто его знает.
– Вот, пани Ганка, выпейте.
– Жарко, очень жарко. И еще очень больно. Ломит спину.
Сильви спала, видела сны. Ей снились какие-то тела, младенцы. Она слышала голоса, крики, сливавшиеся в неясный гул. Сильви не знала, сколько времени продолжался сон. Потом крики стали громче, они все никак не стихали.
– Это Ганка. Где же доктор?
Снова крики, потом испуганный голос, отчаянно шепчущий:
– Господи, ну, пожалуйста, дай мне мальчика! Пожалуйста, пожалуйста!
Сильви открыла глаза. Она увидела перед собой тонкое, почти прозрачное лицо Ганки, искаженное страхом и болью. В следующую секунду Сильви закричала и сама, мысли путались в разгоряченной голове. Она едва успела перевести дыхание, и снова начались схватки.
– Господи, они рожают одновременно! – воскликнула одна из медсестер. – Этого еще не хватало. – Милые, не кричите так громко! Вы перебудите весь госпиталь. Вот, подыши-ка.
На лицо Сильви легла маска. Она ощутила приступ тошноты, по лицу градом стекал пот, кружилась голова. Сильви уже не могла разобрать, кто кричит громче – она или Ганка.
– Давайте, мамочка, дышите. Вдыхайте глубже.
На лоб легла прохладная материя.
– Господи, у нее кровотечение.
– Где же врач? Ему давно пора вернуться!
– Пейте, это вам поможет.
– Давай, милочка, тужься. Давай-давай.
– Вот так, вот так.
Тело разорвала обжигающая боль. Сильви истошно закричала. Голоса доносились как сквозь вату.
– Мальчик.
– А у этой девочка.
– Отличный здоровый мальчик.
Ганка прошептала:
– Да, это мальчик, Иван, у нас мальчик!
Слабый писк младенцев. Успокаивающий шепот, едва слышная икота.
Сильви откинулась на простыню, посмотрела на Ганку. Та молчала. Глаза ее были закрыты. В палате наступила тишина, лишь едва слышно перешептывались медсестры:
– Боже мой, боже мой. Бедная девочка. Бедный Макаров…
Сильви проснулась на рассвете. Посмотрела на Ганку, увидела, что лицо у той белое-пребелое, совсем как у матери, когда она упала в лесу. На простыне сохло красное пятно. Так, значит, это Ганка – бедная девочка? Огромные серые глаза на миг приоткрылись, на бледном личике появилась умиротворенная улыбка. Потом веки снова закрылись.
Сильви смотрела, смотрела и все не могла отвести взгляд.
Очень медленно, с трудом, она села на кровати, осторожно встала на ноги. Это ей удалось, но мысли в голове путались, саднили не меньше, чем измученное тело. Как же холодно! Ужасно холодно. И мама – она умерла. Мама, обними меня. Помоги мне. Каролин, ты тоже должна мне помочь. Где ты, Каролин? Бедная девочка, бедная девочка. Катрин, бедная Катрин.
Сильви кое-как оделась, набросила пальто. Руки у нее дрожали. В двух кроватках спали два крошечных младенца. Сильви посмотрела на одного, на другого. Оба ровно дышали. Темный пух волос, два маленьких, с кулачок личика, четыре миниатюрные ручки со стиснутыми пальчиками. Сильви долго смотрела на новорожденных, потом, решившись, подняла одного из них, завернула в одеяло и, крадучись, вышла из палаты. Мама, мамочка, я возвращаю тебе потерянного ребенка. Вот, Каролин, смотри – это твоя девочка. Теперь ты счастлива? Теперь ты мной довольна?
В лицо ей ударил холодный ветер. Где я? Где все они?
Конюшня, вспомнила Сильви. Нужно идти в конюшню. Она громко постучала в дверь:
– Отведите меня к пану Стаху. Пожалуйста, мне нужен пан Стах.


Десять дней спустя Жакоб Жардин добрался до французского консулата в Кракове. Он был сам не свой от тревоги. Это чувство нарастало по мере того, как отсутствие Сильви затягивалось, месяц шел за месяцем. Телеграмма, срочно вызывавшая его в Краков, была даже своего рода облегчением. Жакоб добрался до Польши так быстро, как только сумел. Он надеялся, что слово «нездорова» не является эвфемизмом, за которым смертельная болезнь.
И вот он стоял в гостиной консульства, нервно поигрывая зажигалкой.
– Доктор Жардин, я очень рад, что вы добрались сюда так быстро, – начал консул. – Надеюсь, моя телеграмма не слишком вас испугала. Дел в том, что Сильви, то есть я хочу сказать, мадам Жардин, вернулась к нам после своей поездки совсем больная. У нее была высокая температура, она бредила. Я полагаю, это послеродовая горячка.
У Жакоба дрогнули уголки рта.
– Нет-нет, – поспешно продолжил консул. – Ничего серьезного. Сейчас вашей жене гораздо лучше. Да и ребенок совершенно здоров. Мы наняли няню. Но, как вы понимаете, консульство – не совсем подходящее место для матери с новорожденным младенцем.
Дипломат улыбнулся, давая Жакобу возможность что-то сказать. Наступила мучительная пауза. На лице Жардина отразилась целая гамма противоречивых чувств.
– Разумеется, – продолжил консул, – было бы гораздо лучше, если бы ребенок родился в Париже. Но ваша супруга ни за что не желала уезжать, хотела непременно посетить родительскую усадьбу. Ничего, главное, что все обошлось. Ребенок в полном порядке. Чудесная маленькая девочка. Почти никогда не плачет.
Жакоб выдавил улыбку, пробормотал слова благодарности. Он пытался переварить все услышанное. Поднимаясь по лестнице, Жакоб против воли считал месяцы.
– Я оставлю вас наедине, – деликатно сказал консул, постучав в дверь. – Естественно, вы можете пару дней провести у нас, в консульстве.
Жакоб окинул взглядом комнату. Увидел седоволосую женщину, покачивающую колыбельку и что-то напевающую; увидел похудевшую Сильви, сидевшую на диване и смотрящую в пространство отсутствующим взглядом. Этот взгляд Жакоба встревожил, воскресив в памяти давний эпизод: юг Франции, деревенская усадьба в Руссильоне… Он взял себя в руки.
– Сильви!
Рука ее была вялой, холодной.
– Сильви, я приехал. Я увезу тебя домой.
Она повернула голову, посмотрела на него, словно откуда-то издалека. Затем взгляд сфокусировался, и Сильви слабо улыбнулась, кивнула.
Жакоб облегченно вздохнул и поцеловал ее в лоб.
Сильви смотрела на него.
– Я не хотела тебе говорить… Боялась, что ты меня не отпустишь. Я ждала ребенка. Он… – Она запнулась. – То есть, я хочу сказать она родилась немного рано.
Сильви встала, подошла к колыбели, взглянула на маленький сверток.
– Вот, это мой тебе подарок. Тебе и Каролин.
Она подняла младенца и протянула мужу.
Жакоб посмотрел на маленькое личико. Безмятежные серые глазки смотрели на него с осмысленным выражением. Жакоб улыбнулся, прижал дочь к груди.
– Да, я знала, что ты будешь доволен, – прошептала Сильви. – Каролин тоже будет довольна. Я назвала девочку Катрин.
Жакоб поспешно отвернулся. Сейчас было не время говорить Сильви, что месяц назад Каролин лишила себя жизни.


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Память и желание - Аппиньянези Лайза

Разделы:
1

Часть вторая

234567891011

Ваши комментарии
к роману Память и желание - Аппиньянези Лайза



хорошая книга
Память и желание - Аппиньянези Лайзаяна
28.08.2010, 19.20








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа
1

Часть вторая

234567891011

Rambler's Top100