Читать онлайн Летучие образы, автора - Адлер Элизабет, Раздел - ГЛАВА 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Летучие образы - Адлер Элизабет бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.73 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Летучие образы - Адлер Элизабет - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Летучие образы - Адлер Элизабет - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Адлер Элизабет

Летучие образы

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 2

Самолет, который должен был вылететь из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк в девять утра, в девять двадцать все еще находился на взлетной полосе. Даная Лоренс нервно кусала ногти, удивляясь, почему случается так много задержек. Места в первом классе были все заняты, и ей пришлось согласиться на место в той части салона, где разрешено курить. Она сразу поняла, что ее сосед закурит, как только они поднимутся в воздух и погаснет табличка «Не курить». Она мрачно думала о том, что сама виновата во всем, откладывая полет до последнего момента. Даже сейчас она все еще не была уверена, готова ли вернуться в Нью-Йорк. Но если она не сделает этого, она потеряет то, ради чего работала, все, чему научилась… Или сейчас, или никогда.
Когда наконец самолет стал выруливать на взлет, она взглянула на пачку журналов у себя на коленях — «Харперс базар», «Вог» и «Таун энд кантри», только что появившиеся в продаже. Фотография Джесси-Энн Паркер украшала обложку журнала «Таун энд кантри», только теперь она, конечно, была «очаровательная миссис Харрисон Ройл, сфотографированная в своей роскошной квартире на Парк-авеню…».
Даная внимательно вгляделась в фотографию. Определенно снимал не Брахман. Тогда кто же? Точно, что не американский фотограф, они не умеют добиваться такой мягкости и трогательности. Должно быть, снимал Сноуден! Она всегда умела разглядеть те маленькие детали, которые определяли индивидуальный стиль каждого большого фотографа. На обложке «Вог» красовалась новая манекенщица с азиатской внешностью, и в этот раз Даная знала совершенно точно, что это снимок Брахмана, потому что сама была там, когда он его делал. Она помнила, какую сцену он устроил из-за того, что стилист потерял туфли манекенщицы по дороге на съемку. Брахман весь изошел гневом, взлохмачивая руками свои и без того лохматые волосы и выкрикивая оскорбления в адрес стилиста, манекенщицы и Данаи. В итоге же все кончилось тем, что туфли не понадобились вообще, потому что он сфотографировал девушку лежащей с приподнятыми ногами в элегантном шезлонге, шелковое платье слегка открывало колени, и она производила впечатление уставшей на балу красавицы. Но только Даная знала, что глаза манекенщицы горели не желанием нравиться, а гневом.
Но Данаю больше всего интересовало, что было внутри «Вог». В журнале была опубликована новая коллекция одежды, и если Брахман показал издателям ее лондонские фотографии, если ей повезло и им они понравились, тогда ее фотографии должны были появиться в этом номере.
И если они действительно были в нем напечатаны, то вся ее жизнь могла перемениться самым решительным образом. Она смотрела на журнал, не желая открывать его, боясь разочарования, если не увидит фотографии, сделанные ею, вспоминая Брахмана и то, как все это началось — и чем закончилось.
Превращение Данаи из девушки на побегушках, разносившей почту, чай и исполняющей роль Пятницы при Брахмане — знаменитом фотографе международного класса, в Данаю Лоренс, второго помощника Брахмана, произошло совершенно неожиданно, хотя она работала с ним уже девять месяцев. Это можно было сравнить, думала она, с ее вторым рождением.
Через студию Брахмана, в отлично отреставрированном доме из красного кирпича на Двадцать шестой улице, проходила нескончаемая вереница всемирных знаменитостей — известных и которым предстояло еще вкусить славу. Там бывали гонщики, рок-звезды, титулованные члены королевских семей, дизайнеры и художники. Даная знала их всех, хотя они, естественно, встретив на улице, не узнали бы эту высокую худенькую девушку с рыжими волосами. Но сама она знала их хорошо. Она готовила для них бесчисленное количество чашек «Эрл Грей»,
l:href="#n_7" type="note">[7]
который обожал Брахман, она выручала их расческой или блеском для губ, бегала за пачками салфеток, которыми они поправляли свой грим или вытирали нечаянно пролитый чай. Она открывала бесконечные бутылки дешевого белого вина, которое, по словам Брахмана, было привезено с родины его предков Венгрии и которое, как утверждали многие, напоминало уксус и разъедало эмаль на зубах. Даная занимала его знаменитым клиентам мелочь для телефонных звонков и доллары на такси, но категорически отказывалась принимать от них чеки (так приказал Брахман). После съемок именно Даная убирала в студии, выбрасывая оставшиеся салфетки со следами косметики и забытые пудреницы и тени, аккуратно развешивая на металлические плечики красивую одежду, которую потом забирал стилист из журнала или из дома моделей. А в конце ее длинного рабочего дня она не торопилась уходить, любуясь дорогостоящим фотооборудованием. Она убирала отполированные линзы в кожаные чехлы с бархатной прокладкой, возвращала на место великолепный «Хассельблад», сверхчувствительный «Никон», «Роллей» и «Лейку»
l:href="#n_8" type="note">[8]
— дань мастера самой лучшей технике, из которой она не могла позволить себе ни единой вещи.
Прошло всего каких-то два месяца с тех пор, как Брахман стал замечать ее присутствие. Венгерские жгуче-черные глаза, которые, казалось, постоянно горели от гневного возбуждения, заставляя посетителей покорно выполнять его приказания, однажды на секунду задержались на ней, когда она протягивала ему чашку с блюдцем из белого фаянса. Тонкий кружок лимона плавал на янтарной поверхности ароматного чая. Сделав глоток, Брахман одобрительно кивнул и на этот раз посмотрел на нее с интересом.
— Еще раз напомните ваше имя, — попросил он, хотя видел ее каждый день в течение многих месяцев.
Он еще раз кивнул, когда она сказала, как ее зовут.
— Даная, — повторил он. — Красивое имя.
Она не сводила глаз со знаменитого фотографа, двигавшегося по сводчатой студии с белыми стенами. Брахман был высоким и худым, с независимым видом голодающего художника, однако ничто не было более далеко от действительности. У него было бледное лицо с глубокими морщинами от носа до рта, а его глубоко посаженные черные глаза беспокойно бегали в постоянных поисках перспективы, освещения, игры теней, даже когда он не работал. Копна густых черных волос была всегда в беспорядке, потому что он имел привычку лохматить свою шевелюру, заставляя клиентов или помощников сделать именно то, что хотел он. Брахман был отъявленным эгоистом с большим самомнением. Как испорченный ребенок, он закатывал в студии настоящие истерики, но ему все всегда прощали, потому что работал он блестяще. Фотографии знаменитостей, сделанные им, были то нежными, то жестокими, а несколько лет назад его оригинальные снимки для журналов совершили переворот в фотографии, настолько резко отличались они от того, к чему все привыкли: манекенщицы фотографировались в определенных застывших позах, а он стал фотографировать их в движении, заставив одежду заиграть на фигурах совершенно по-новому. Брахман часто путешествовал, он знал каждого, кто был хоть немного знаменит, и имел репутацию сногсшибательного любовника, которая не могла не вызывать восхищения у его друзей.
Даная его боготворила.
Как только он заметил ее существование, он начал позволять ей все больше помогать ему в работе.
— Где Даная? — требовательно вопрошал он. — Она сможет найти это, она единственная, кто знает, где это лежит…
Или:
— Это сделает Даная.
А однажды пришел замечательный день, когда он нетерпеливо воскликнул:
— Пусть свет держит Даная, она единственная, кому я могу здесь доверять!
Неожиданно она оказалась незаменимой.
Даная всегда первой приходила в студию утром и последняя покидала ее. Она с удовольствием расставляла софиты по студии, следуя указаниям Брахмана, улыбаясь его удивлению, когда он вдруг обнаружил, что она понимает, о чем он говорил, и больше того — понимала, что говорит она сама! И она всегда держала его чашку с чаем, когда тот возился с камерой.
Поздно вечером после съемок, когда они остались в студии одни, он пригласил ее в ближайший ресторан. Он славился своей скупостью, и за пиццей на двоих она призналась ему, что была счастлива работать с ним, однако у нее хватило ума не упоминать о своих амбициях.
Черные глаза Брахмана с интересом сверкнули, заставив Данаю почувствовать себя единственной женщиной на всей планете, отчего по спине у нее пробежал холодок. Щедрой рукой он налил ей красного вина, сочувственно погладив ее руку, слушая ее рассказ.
— Такая белая кожа, — с одобрением пробормотал он, — не то, что этот глупый загар, от которого тело девушки кажется плоским. Самые лучшие в истории любовницы были такими же белокожими, как и вы, Даная.
Глядя в его черные глаза, она чувствовала себя кроликом, выскочившим на дорогу и загипнотизированным автомобильными фарами.
— Я… белая кожа обычно у рыжих, — прошептала она, краснея.
— Расскажите мне еще немного о себе, — потребовал он, — позвольте вместе с вами почувствовать себя снова молодым… Ведь моя юность была грустной, даже трагичной…
Брахман имел несколько версий своей юности в Венгрии, которые варьировались от «незаконного сына сосланного графа и принцессы из рода Габсбургов» до «отец был человеком от сохи, который в поте лица трудился, чтобы дать образование своему сыну». Все зависело от собеседника, с которым он разговаривал, и его настроения. Но чувства, которые он при этом испытывал, всегда были одинаковыми.
Вот и тогда на его глаза навернулись слезы, а Даная нервно стала оглядывать ресторан. Что будет, если Брахман вдруг заплачет?
— Продолжайте, Даная, — попросил он, разрезая пиццу «quattro stagione»
l:href="#n_9" type="note">[9]
(ему она больше нравилась) и откусывая большой кусок, совершенно позабыв о своем трагическом детстве.
— Мне двадцать два года… — начала она.
— Двадцать два! О Господи! — громко воскликнул он, закатывая глаза. — Почему все такие молодые сейчас! А сколько, вы думаете, мне лет? — спросил он требовательно, устремив на нее пронизывающий взгляд.
Даная прекрасно знала, что ему был пятьдесят один год.
— Думаю, где-то около сорока, — осторожно ответила она, глядя в свою тарелку.
— Гм-м-м… около этого, — пробормотал он удовлетворенно. — Ну хорошо, а дальше?
Выпив немного красного вина, она рассказала ему, что ребенком хотела стать художницей, но первые же годы обучения, когда она пыталась найти линии и форму, повергли ее в отчаяние. Она поняла, что навсегда останется только любителем. Позже, в пятнадцать лет, отец подарил ей тридцатипятимиллиметровую фотокамеру, чтобы она могла ловить те цвета, линии и движения, которые не могла поймать с помощью кисти или карандаша.
Дом Данаи находился в Сан-Фернандо Вэлли, около Лос-Анджелеса. Ее отец работал в шоу-бизнесе Лос-Анджелеса, выполняя бухгалтерскую работу в телекомпании Си-Би-Эс, а мать целыми днями занималась макраме и училась на курсах начинающих писателей.
— Мама всегда была занята, — с горечью сказала она, делая еще один глоток красного вина. — Она устраивала для моего брата и меня большие праздники в дни рождений, но приглашала только детей, на родителей которых она хотела произвести впечатление. На Пасху она организовала игру в крашеные яички только ради того, чтобы возвыситься в обществе, а на День Всех Святых она устраивала все так, чтобы мы не могли ходить с другими ребятами по соседним домам. Вместо этого мы ходили с ней! Она стучалась в двери только тех людей, с которыми хотела встретиться.
Когда Брахман принялся за второй кусок пиццы, она рассказала ему, что миссис Лоренс приходила последней, чтобы забрать их из школы. Мать Данаи славилась тем, что всегда опаздывала, а однажды она вообще не пришла за ними. Тогда чья-то мама привела их домой.
Пальцы Брахмана сочувственно сжали ее руку, лежащую на столе, когда она призналась, что именно тогда научилась плакать и сдерживать свои слезы, ожидая мать в пустом школьном дворе.
— Я всегда ужасно боялась, что она не придет, потому что бросила нас навсегда, — говорила она, и голос у нее дрожал от воспоминаний. — А задерживалась она просто потому, что или примеряла меха, которые не могла себе позволить, в самом дорогом магазине, или покупала платье для торжественных случаев, которые никогда не происходили. Жизнь моей матери казалась мне цепочкой, состоящей из постоянных хождений по магазинам, бесконечных уроков тенниса и бесчисленных обедов…
Из средней школы она пошла в киношколу, где впитала в себя все, чему ее смогли там научить, рассказывая об искусстве кинематографии и технике съемок фильма. Но больше всего ей нравилась фотография — умение запечатлеть единственное ускользающее мгновение на маленьком кусочке пленки, а потом в темной комнате придавать ему новые акценты, уменьшая или увеличивая выдержку, соединяя одно мгновение с другим. Она очень любила с фотокамерой в руках подглядывать за жизнью людей, открывая их чувства.
Брахман продолжал одобрительно смотреть на нее, попутно отмечая нежность ее бледной кожи на фоне копны рыжих волос, блестевших, как медь на солнце, ее бледно-серые глаза с темно-бронзовыми ресницами. Он заметил, что она была стройной, а ее крупные руки с длинными пальцами выражали уверенность и умение, даже когда спокойно лежали на столе. Он отметил и ее старый серый свитер, и застиранные джинсы, и старые кожаные кроссовки, и отсутствие косметики на лице.
— Ваше лицо открыто, как и ваша душа, — улыбаясь, сказал он. — Вы сознались во всех своих грехах, юная Даная.
Потом, отвернувшись от нее, он попросил счет, а Даная почувствовала себя виноватой, потому что на самом деле рассказала Брахману далеко не все.
Она не рассказала ему, что хотела стать лучше — более знаменитым, более великим фотографом, чем он. Она не призналась ему, что ее снедали честолюбивые мечты, что она во что бы то ни стало решила «прорваться».
Еще она не рассказала ему, что, глядя на удачный снимок, в котором ей удалось поймать что-то сокровенное в глазах ее объекта, будь то выражение беззащитности или страх перед фотокамерой, которая могла обнажить то, что могло погубить их собственное представление о себе, она всегда испытывала чувство власти над людьми. И она наслаждалась этим чувством.
Брахман дружески обнял ее за плечи, когда они шли к студии прохладной ночью.
— А что случилось, когда вы окончили киношколу? — спросил он. — Как вы нашли меня?
Засунув руки в карманы старых джинсов, Даная старалась приноровиться к его большим шагам, ощущая себя, как во сне. Брахман обнимал ее… Он действительно хочет знать о ней… Брахман, который знал всех на свете и бывал везде, где хотел, предпочел провести вечер с нею! Она чувствовала себя наверху блаженства, как будто ее поношенные кожаные кроссовки парили в воздухе, а не ступали по грязной улице Манхэттена. Но в то же время ей неожиданно захотелось выглядеть более привлекательной для Брахмана.
Она пожалела, что у нее не было времени переодеться, волновалась, что ее волосы могут превратиться в мелкие кудряшки на влажном ночном воздухе. Но она продолжала свой рассказ, заставляя его смеяться над описанием стареющего, когда-то известного фотографа из Голливуда, у которого она работала помощником.
Он специализировался на фотографиях восемь на десять будущих кинозвезд, потому что настоящие звезды Голливуда давно забыли думать о нем и снимались теперь у Брахмана, Аведона и подобных корифеев мира фотографии. Месяцами Даная расставляла тяжелое оборудование, боясь, что ее босс слишком хрупок, чтобы поднимать даже фотокамеру. Иногда ей доверяли сделать пробный снимок, а в обед она бегала в «Май-Линг», чтобы купить что-нибудь из китайской кухни и взять с собой на работу. Она держала зеркало перед голливудскими красотками, накладывающими еще один слой губной помады на пухлые губы. Она без конца варила кофе и по нескольку раз в день бегала с различными поручениями в лабораторию. Она выписывала сотни квитанций и ходила на почту, чтобы их отослать. И чему она научилась?
Через год такой работы она пришла к выводу, что у нее нет никакого будущего и что она не сможет найти в Голливуде то, к чему стремилась. И она решила уехать в Нью-Йорк.
— Найти работу у знаменитого фотографа совсем непросто, — призналась она Брахману с улыбкой. — Я же хотела найти самого лучшего фотографа, а это значило — работать только у вас. Я знала каждую вашу фотографию. Но ваши фотографии. Джесси-Энн Паркер решили все — не те, на которых она самая знаменитая манекенщица Америки, а те, где она на лошади около своего дома в Монтане. Именно они заставили меня мечтать о работе с вами. Вы каким-то образом уловили чистый, ясный взгляд настоящей Джесси-Энн Паркер — провинциальной девочки, которая добилась успеха в большом городе, но которая счастлива вернуться домой на выходные к своим родным. На самом же деле ее открытый взгляд, который вы схватили, рассказал миру, что «нельзя войти в одну воду дважды», что уже никогда ей не будет так хорошо дома, как было раньше. Вы придали этой блондинке, известной всей Америке, пафос, Брахман. Именно тогда я и решила, что лучше буду на самых последних ролях в вашей студии, чем помощником в любой другой. Вот так я попала к вам и стала готовить вам ваш любимый «Эрл Грей». Как видите, — добавила она, — я стала в этом деле большим мастером. У меня большой опыт.
Откинув голову назад, он расхохотался, не скрывая удовлетворения от ее слов.
— Вам до сих пор нет равных, — сказал он, сжимая ее худенькое плечо. — Вы всегда кладете в чай именно такой кусочек лимона, какой нужен. Вы понимаете меня.
Он остановился у высокого кирпичного дома, где находилась его студия, и застонал, распрямившись.
— Черт возьми! У меня снова болит спина, а завтра лететь в Лондон, а потом в Париж. Мне необходимо выспаться и надеяться, что все пройдет само собой… Спокойной ночи, Даная.
Легко поцеловав ее в рыжие завитушки на лбу, он с трудом поднялся по ступенькам и исчез в больших двойных дверях дома.
Даная неуверенно потопталась на тротуаре. Она и сама толком не знала, чего ожидала, но только не этого…
У них был такой откровенный разговор, они провели вечер вдвоем, разговаривали о жизни… или, скорее, о ее жизни. И вдруг он вот так ушел, даже ничего не сказал на прощание…
Остановив такси, она в унынии села в него. Брахман просто использовал ее, чтобы убить пару вечерних часов… Он улетает на неделю и, надо думать, к своему возвращению забудет об этом вечере.
Но она ошибалась.
Когда Брахман вернулся, он приказал, чтобы наняли новую девушку для роли Пятницы вместо Данаи, а ей стал доверять более ответственную работу. Он даже разрешал ей стоять рядом с ним, чтобы она могла наблюдать, как он делает свои снимки, но он никогда не вспоминал тот вечер, который они провели вместе.
Когда первый и второй помощники Брахмана, ссорясь в очередной раз, разругались окончательно и второй помощник уволился, Даная заняла его место. Именно тогда она решила, что настало время заняться своей внешностью.
Критически разглядывая себя в зеркале, она увидела перед собой усталую двадцатидвухлетнюю девушку, слишком худую для роста пять футов семь дюймов, с бледной, почти прозрачной кожей, которая объяснялась ее рыжими волосами. Однако абсолютно рыжими их нельзя было назвать. Может быть, они были медными? Но цвет был какой-то не такой, и волосы слишком вились. После мытья каштановым шампунем ее длинные волосы заблестели приглушенными оттенками меди, а во время работы она стала носить на лбу ленту, как теннисистка, чтобы они не лезли в глаза. Она недаром два года крутилась рядом со всеми этими манекенщицами и начинающими кинозвездами и научилась некоторым хитростям, свойственным этим профессиям. Теперь, вспомнив о них, она накладывала желтые и янтарные тени на веки и прятала темные круги под глазами светлым тоном крем-пудры. Она умеренно пользовалась терракотовыми румянами, а губы стала покрывать блеском.
До сих пор она всегда носила джинсы и свитер, но понимала, что с одеждой будет сложнее всего на фоне всех этих моделей и знаменитостей, в их шикарных и дорогих нарядах. Она неделями бегала по маленьким магазинчикам Манхэттена, пока наконец не решила, что ей нужен строгий стиль. У нее будет что-то вроде униформы — черные брюки, белая блузка, черный свитер и широкий мягкий черный кожаный пиджак на холодную погоду, когда ей придется отправляться по делам. Она позволила себе лишь одну уступку — ее белые блузки будут всегда шелковые.
С удовлетворением она оглядела свой новый образ в зеркале. На этот раз перед ней стояла очень высокая девушка, но выглядевшая пропорционально благодаря своей необыкновенной стройности и длинным ногам. Блестящая белая блузка оттеняла ее бледную кожу, и ее глаза с тенями казались дымчато-серого цвета. На крупном прямом носу были едва заметные веснушки.
Довольная собой, она улыбнулась своему отражению. Она почувствовала в этот момент, что добилась своего. Это была Даная Лоренс — фотограф. Именно этого она хотела.
Хотя Брахман никак не отреагировал на ее новый облик, Даная знала, что он заметил. В последующие месяцы он все больше и больше занимал ее в студии; его клиенты начали узнавать ее и дружески приветствовали, приходя в студию.
Рик Валмонт, первый ассистент Брахмана, ревниво следил за Данаей, как коршун, готовый каждую секунду вцепиться в нее. Его раздражали успехи Данаи и частые похвалы Брахмана. Он делал все, чтобы осложнить ее жизнь. Он первым кидался приветствовать клиентов, входящих в студию, оттесняя их от Данаи, в чьи обязанности входило встретить их и провести к Брахману. Он сам отводил их в костюмерную и звал к ним гримера и парикмахера. Валмонт делал все, чтобы она и близко не подходила к их клиентам, надеясь, что, покинув студию, они будут помнить его. Валмонт делал это в расчете на будущее. И когда придет подходящий момент, он попытается испортить ее отношения с Брахманом.
В тот день, когда он должен был отправиться в Европу, чтобы фотографировать с Брахманом коллекцию одежды, Валмонт попал в аварию. Он возвращался из магазина фототоваров, когда его такси врезалось в другое на пересечении Пятой авеню с Четырнадцатой улицей. Новые лампы с двойной спиралью были разбиты, равно как и нос и правая рука Валмонта. Даная толком не смогла понять, какая потеря больше огорчила Брахмана, хотя она и подозревала, что это были лампы. И она была с ним совершенно согласна, потому что Брахман был мастером своего дела и достигал вершин своего мастерства благодаря последнему слову техники.
Отослав новую девушку, которая теперь готовила чай вместо Данаи, с различными поручениями в город, Брахман носился по студии, выкрикивая указания Данае. Она звонила, не переставая, в магазины, чтобы прислали замену разбитым лампам, взяла на себя все обязанности, которых были вагон и маленькая тележка, входивших в компетенцию Валмонта.
Брахман был просто невозможен!
— Звоните в Париж, — приказывал он. — Договоритесь, чтобы я занял свой обычный номер в «Криллоне». И пусть они закажут билеты на шесть часов в четверг на Вольтера. И пока вы будете это делать, проверьте, забронирована ли гостиница в Милане, — не доверяю этим агентам из бюро путешествий с тех пор, как один из них забыл о разнице во времени и забронировал мне номер на ту ночь, когда я еще не приехал, и оставил меня, Брахмана, без номера на всю неделю в городе, переполненном потенциальными клиентами и журналистами! Да, еще одно! Даная, свяжитесь с моим портным в Париже — он шьет для меня рубашки, номер в телефонной книге, скажите ему, что я смогу заехать к нему и выбрать материал десятого числа… Да, позвоните уж и Лоббсу в Лондон относительно туфель для меня… Еще позвоните моему врачу и попросите, чтобы он меня срочно принял. Я должен видеть его немедленно. У меня снова болит спина…
К половине пятого ухо Данаи горело от долгих телефонных разговоров, а сама она была измучена попытками объясниться на французском и итальянском с нетерпеливыми операторами и иностранными консьержками. В этот момент она услышала крик Брахмана из студии:
— Где мой чай, Даная?.. Уже давно пора…
И ни слова о том, что ей пришлось столько работать. Ни слова благодарности за то, что она выполнила все его поручения…
Кипя от гнева, она приготовила чай и осторожно понесла поднос в студию на верхнем этаже.
— Ну наконец-то! — нетерпеливо воскликнул он. — Чем вы занимались все это время?
Даная со злостью взглянула на него, с трудом сдерживая желание выплеснуть чай ему в лицо. Она лишь поставила поднос и направилась к двери.
— А сейчас куда вы идете? — требовательно спросил он.
— А сейчас я иду что-нибудь перекусить, — сердито ответила Даная. — Дело в том, что у меня не было ни минуты, чтобы пообедать, поскольку на меня свалились еще и все обязанности Валмонта, да еще вы заставили меня сделать столько телефонных звонков.
Он тоже ответил ей сердитым взглядом, и вдруг совершенно неожиданно его худое, симпатичное лицо расплылось в улыбке.
— А может, подождете еще немного, — предложил он, — выпейте пока чаю, расслабьтесь. А потом мы вместе сходим съесть пиццу — я тоже голоден.
Она так устала, что не знала, смеяться ей или плакать…
Брахман действительно был невозможен! Он издевался над ней и относился, как к рабыне, а потом вдруг делался мягким и снисходил до нее, относясь к ней, как к другу. Если бы он не был таким чертовским гением, она бы ни на минуту не стала его терпеть… Но она должна признать, что просто боготворила его.
Брахман сидел, развалившись в большом кожаном кресле, чай стоял нетронутым, а его широкие брови были задумчиво нахмурены.
— Позвоните в «Бритиш Эаруэйз»,
l:href="#n_10" type="note">[10]
— бросил он ей. — Скажите, чтобы они поменяли билет Валмонта на вашу фамилию.
От неожиданности горячий чай обжег горло Данаи, когда она услышала это.
— На мою? Но как я… Я имею в виду, что ведь завтра… И почему я?
— А кто еще знает, как работать со мной? Вы можете сделать все, что нужно, разве нет? Лучше скажите мне сейчас, если вы действительно думаете, что не справитесь, Даная. Там дел будет по горло. Я думаю, вам придется бегать, толкаться, пробиваться через толпы, чтобы достать то, что мне может понадобиться, и может случиться так, что, пока соберутся все манекенщицы, пока прибудет одежда от модельеров, могут пройти сутки, снимать будем ночью. Это тяжелая работа, сплошное сумасшествие… Я надеюсь, что именно вы поможете мне.
Его темные глаза с вызовом смотрели на нее, в то время как он ждал ее ответа, а она уже волновалась о паспортах и успеет ли она уложить вещи. Это был шанс всей ее жизни — поехать в Европу на показ моделей самого высокого уровня в качестве первого помощника Брахмана. Это значило, что она окажется с ним наедине в самом романтическом городе мира — Париже. Она сама не знала, что больше привлекало ее в этой поездке.
— Ну так как же? — спросил он. — Какой ваш ответ: да или нет?
— О, да, — прошептала она. — Конечно, да!
Она мечтала о том, что они вместе полетят на самолете до Милана и, пролетая над Атлантикой, будут пить шампанское и вести содержательную беседу. На деле Брахман просто разлегся на двух сиденьях первого класса и тут же заснул. Она выпила два бокала шампанского, не спуская глаз с его неподвижного, бледного лица, гипнотизируя его своим взглядом, надеясь, что он проснется. Но он не проснулся, и шампанское потеряло свой вкус и показалось ей водой.
Когда самолет приземлился в миланском аэропорту Мальпенза и остановился, Брахман руками пригладил свои взъерошенные волосы, снял черную повязку с глаз и сказал:
— Я сразу еду в отель. Позаботьтесь здесь обо всем, и как можно скорее.
У нее ушло не меньше часа, в течение которого она нашла их оборудование, которое каким-то образом «затерялось», когда его выгрузили из самолета, и еще не менее суматошный час на горячие, с размахиванием руками разговоры с итальянскими таможенниками, пока наконец не смогла получить его.
— Черт возьми, Даная! Где вы пропадаете? — обрушился он на нее сердито, сверкая черными глазами, когда она наконец появилась в отеле «Принципе и Савой».
Усталая, она объяснила, что произошло в аэропорту.
— Вы глупая девчонка, нужно было дать им несколько лир, — продолжал бушевать он. — И получили бы оборудование через десять минут.
Даная с сомнением посмотрела на него, а слезы копились у нее в глазах. Она была совершенно уверена, что если бы она сделала, как он говорил, то просто оказалась бы в итальянской тюрьме.
— Давайте трогаться! — скомандовал он, беря в руки «Никон» и направляясь к двери.
Все ее романтические мечты исчезали слишком быстро. Ей едва удавалось перевести дыхание, не говоря уже о том, чтобы остаться одной в комнате и вымыть руки.
— А куда мы идем? — спросила она.
Он уже летел по коридору, устланному красным ковром, направляясь к лифту.
— Не забудьте «Полароид», — бросил он через плечо. — Мы идем на репетицию к Армани.
Джорджио Армани был одним из самых знаменитых итальянских модельеров, и одной его фамилии оказалось достаточно, чтобы Даная забыла и думать о таких мелочах, как нервы, усталость, желание принять ванну и лечь спать.
Схватив камеру, она бросилась догонять его, забыв от волнения про усталость. Какой чудак выберет отдых, если можно пойти на репетицию показа мод Армани?
Всю неделю она носилась за Брахманом, таская камеры и экспонометры, оставаясь всегда на заднем плане суматохи, связанной с предстоящим показом мод, и являясь свидетелем бурных вспышек южного темперамента. Вместе с длинноногими, изысканными манекенщицами они ездили от одного модельера к другому, снимая каждое представление. Она заряжала камеры, проверяла экспонометры и часами сидела на телефоне в своем великолепном, отделанном пурпуром и позолотой гостиничном номере, обеспечивая студии и автомобили, а также заказывая столики в уже до отказа переполненных ресторанах, потому что в этот древний город съехалось огромное количество самых известных в мире владельцев магазинов, самых важных издателей журналов мод, не говоря уже о журналистах и популярных фотографах. Милан просто трещал по швам.
Сон стал недосягаемой мечтой, и она успевала лишь посидеть немного в кафе в галерее или на виа Монтенаполеоне рано утром или поздно вечером, быстро глотая густой черный кофе с тремя ложками сахара, чтобы как-то поддержать свой усталый организм, а заодно впитывая в себя все разговоры, сплетни, доносившиеся с соседних столиков. Она допоздна работала в нагретых софитами студиях, стараясь успокоить Брахмана, когда он метался по студии, ероша руками свои волосы и неистовствуя по поводу платьев, которые модельер обещал прислать ему первому и которые в итоге оказались у их конкурентов, или одежды, которая доставлялась или слишком поздно, или ее вообще не привозили. Усталые манекенщицы томились в ожидании и курили в укромных уголках, вымученные предыдущей работой, понимая, что и завтра будет то же самое.
Даная и здесь была тем незаменимым человеком, который успокаивал разгулявшиеся нервы манекенщиц, когда они прохладным утром дрожали в вечерних шифоновых платьях. Она вытирала им слезы, делая это очень аккуратно, чтобы не размазать макияж, на который были потрачены часы, когда они вывихивали лодыжки, позируя для Брахмана на предательски неустойчивых высоких каблуках и прогуливаясь на них по мощеным мостовым, скользким после дождя. Но макияж все равно портился от слез, и их красивые лица снова гримировал усталый художник по гриму, который уже знал, что не успеет к началу демонстрации мод.
Но Данае удалось заглянуть в тот мир, о котором она даже не догадывалась. Она увидела, какими невидимыми нитями связаны модельер и его манекенщицы во время очередного показа мод. Она с удивлением обнаружила, что таинственный подиум и зал, переполненный искушенными издателями журналов мод и сверхкритически настроенными владельцами магазинов одежды, готовых бурно приветствовать модельера с его удивительным успехом или остаться равнодушными к коллекции одежды, сочтя ее «не внесшей ничего нового» или «слишком умеренной», музыка и избранная публика, вспышки света, напряженная атмосфера, темперамент — все вместе было ей гораздо интереснее, чем любые съемки в студии.
Она навсегда запомнила тот день, когда Брахман протянул ей фотокамеру и сказал:
— О'кей, теперь она твоя. Посмотрим, что ты сможешь с ней сделать, Даная.
И она тут же стала фотографировать показ моделей Криция, стараясь уловить ритм, движение и динамику происходящего на пленку. Когда поздно вечером они получили негативы из лаборатории — по городу их развозил курьер на мотоцикле, — Даная внимательно просмотрела снимки Брахмана, а потом свои собственные и поймала себя на мысли, что никто бы не увидел между ними разницы. Именно ее снимок появился в последнем журнале «Повседневная женская одежда», но, конечно же, с фамилией Брахмана под ней. Но все равно она очень радовалась этому.
Они прилетели в Рим, где должен был состояться прием по случаю всеобщего праздника моды, на котором собирались модельеры Италии, а также более пятисот знаменитостей со всего мира.
Даная прошмыгнула в свой номер, чувствуя себя Золушкой, мечтавшей о бале, всей душой надеясь, вопреки здравому смыслу, что Брахман возьмет ее с собой. Впервые она никуда не спешила: не надо было сломя голову кидаться к такси, чтобы привезти забытые где-то туфли, не надо воевать с итальянцами о неправильно забронированных студиях, и ей показалось, что она осталась забытой, в стороне от происходящего вокруг. Завтра они вылетают в Париж, и все начнется снова, а сейчас она сидела одна в своем гостиничном номере, а весь Рим готовился к приему.
— Даная! — раздался крик Брахмана, стучавшего в ее дверь. — Даная, ты готова?
Ее сердце екнуло, она подбежала к двери.
Брахман очень красиво выглядел в белом фраке. У него был вид усталого от светских развлечений человека. Он широко улыбнулся ей, проходя мимо нее в комнату.
— Ты решила, что я оставлю мою бедненькую, трудолюбивую, маленькую Данаю дома, не так ли? — сказал он, протягивая ей белую карточку. — Сегодня вечером в одной комнате соберется больше знаменитостей, чем ты и я, вместе взятые, когда-либо увидим еще. Вот пропуск для прессы. Захвати камеру, Даная, и отправляйся туда…
— Но, Брахман… У меня нет подходящей одежды… — слабо возразила она.
— Надень то, что ты обычно носишь, — бросил он через плечо, выходя из комнаты в коридор. — Ты для меня всегда красивая.
От такого неожиданного комплимента у Данаи закружилась голова. Счастливая, она бросилась к гардеробу. Она наденет новую, чистого шелка белую блузку, которую купила в божественно маленьком магазинчике на виа Монтенаполеоне и стоившую три ее недельные зарплаты, а также черные бархатные брюки, которые она купила за удивительно низкую цену и которые сидели на ней, как вторая кожа.
Через час Даная была готова. Она гладко причесала недавно вымытые волосы назад, но они все равно уже начали завиваться. Атласная блуза была без воротника, и Даная решила украсить открытую шею массивной золотой цепочкой, а изящные уши — такими же клипсами. Просунув ноги в черные замшевые туфли без каблуков, она взяла кожаный жакет и камеру и направилась к выходу. Даная Лоренс, фотожурналист, шла на бал.
Потолки Палаццо
l:href="#n_11" type="note">[11]
Венеция высотой в сорок футов затмевали даже такое количество международных знаменитостей, доставленных на самолетах с берегов Сардинии, с пологих склонов Гштада; постоянно путешествующих из Рима в Париж, Лондон и Нью-Йорк, — туда, куда их манило воображение и куда имелись приглашения.
С фотокамерой на шее Даная рассматривала сквозь дымку от горящих факелов десятки украшенных цветами столиков, сервированных хрусталем и серебром, и гирлянды из цветов, обвивавшие величественные колонны и широкие лестницы. В зале было полно изящных, красивых дам и загорелых симпатичных мужчин, а официанты в голубых ливреях, не переставая, разливали розовое шампанское. Даная подумала, что зал был похож на съемочную площадку какого-то итальянского фильма. Она узнала очаровательных сестер Фенди, прекрасно смотревшихся в алых платьях и разговаривающих с Карлом Лагерфельдом. А это неужели та самая Палома Пикассо, такая элегантная в синем платье? А вот это точно — Катрин Денев, в платье от Сен-Лорана… Американцы тоже были здесь… Диана фон Фюрштенберг была в черном и выглядела очень сексуально, а Линн Вейт в романтичном вечернем платье желтого цвета смотрелась просто прекрасно.
Сжимая в руках камеру, Даная пробивалась сквозь толпу, фотографируя, как сумасшедшая… Но интересно, где Брахман?
Томазо Альери стоял, прислонившись к колонне и сложив руки на груди, кашляя от дыма горящих факелов и не прислушиваясь к беседе, которая велась рядом с ним. В тридцать лет Томазо был одним из самых знаменитых и популярных модельеров Италии. Он сумел создать себе имя и за рубежом, открыв свой собственный стиль, который одновременно сочетал в себе молодость и шик. Его беспокойные серо-карие глаза лениво следили за Данаей, вертевшейся вокруг с камерой наготове… Он обратил внимание на очертания ее груди под мягкой шелковой блузкой, на румянец от волнения на щеках, на ее пышные кудрявые рыжие волосы…
Проталкиваясь сквозь толпу, Даная наконец заметила Брахмана. Девушке, с которой он стоял, было около девятнадцати лет, и она была необыкновенно красива, с длинными черными волосами и такими же черными, как у него, глазами. На ней были красный бархатный топик без бретелек и юбка с оборками, которая, как определила Даная, была от Валентино. На шее, в ушах, на изящных руках у нее было столько рубинов, сколько можно было увидеть разве только в витрине ювелирного магазина «Булгари».
Когда Брахман положил руку на хрупкое плечо девушки, Даная направила на них камеру и быстро сделала несколько снимков. Умирая от ревности, она нырнула в толпу, жалея, что увидела их, но не в силах уйти совсем. Она сердито упрекала себя за то, что не имеет никакого права испытывать подобные чувства… Она явилась сюда не как любовница Брахмана, она была просто его помощником. И ни разу за то время, что они находились в Италии, он не дал ей повода думать по-другому. Она, конечно, надеялась, что объяснялось это тем, что они были очень заняты — просто не оставалось времени на маленькие знаки внимания и задушевные беседы, на романы времени не хватало.
Но будь проклят этот Брахман, будь он проклят!
Она снова направилась к его столику и, затаившись в тени лестницы, продолжала снимать Брахмана и его спутницу. — Perdone, carina,
l:href="#n_12" type="note">[12]
но после такой работы вам следует выпить бокал шампанского.
Она взглянула на стройного, смуглого молодого человека, который улыбался ей.
— Томазо Альери, — представился он. Его яркие карие глаза улыбались ей из-под густых бровей.
Она машинально протянула руку и взяла бокал, который он предложил ей. С привычкой фотографа подмечать все детали она заметила широкий лоб, крупный нос и полные чувственные губы, волевой подбородок и гладкие черные волосы. Даная мгновенно вспомнила его лицо, часто мелькавшее на страницах «Огги», «Пари-матч» и «Пипл», журналов, печатающих сплетни о знаменитостях мирового масштаба.
— Вы отличаетесь от других, — прошептал Томазо, не обращая внимания на шумную толпу вокруг. — Редкая птичка в неярком оперении среди пышных попугаев и какаду… Ах да, конечно! Сейчас я понял, кто вы, — о вас говорят, что вы маленький птенчик Брахмана. — Он оперся одной рукой о стену позади нее и наклонил к ней голову. — Скажите мне, carina, — шепнул он, — это правда?
Маленький птенчик Брахмана? Она пришла в ужас. Что он такое говорит о ней?
— Я ассистент Брахмана. Работаю с ним уже почти два года, — холодно ответила она. — Меня зовут Даная Лоренс.
— Понятно. Ну тогда, если то, что говорят о вас, неправда, мне повезло. Скажите, мне, carina, — продолжал он, беря ее под руку и двигаясь к большим двойным дверям, которые вели в отделанный мрамором холл. — Вы когда-нибудь чувствовали одиночество среди толпы людей?
Она удивленно взглянула на него — неужели он следил, как она подглядывала за Брахманом? Неужели он читал ее мысли? А может быть, ее чувства были написаны на ее лице?
— Вы когда-нибудь вдруг уставали от всего этого? Уставали от помпезности и сплетен, уставали от шампанского и обильной пищи?
Краем глаза Даная видела Брахмана с девушкой в красном. Он обернулся и злобно сверкнул на нее глазами, она ответила таким же взглядом. «Пусть эти двое развлекаются, — подумала она, — и если ему не нравится, что она беседует с симпатичным молодым итальянским модельером, чья романтическая репутация была такой же яркой, как и его таланты художника, тогда пусть пеняет на себя! Черт с тобой, Брахман, — думала она, — я не твоя собственность».
— Вам когда-нибудь хотелось обычных макарон и холодного вина, — продолжал Томазо, — в какой-нибудь простой забегаловке, где женщина на кухне понимает, что пища нужна, чтобы вы не чувствовали голода, а не просто для рекламы?
Он умолк на минутку, завладев ее обеими руками. Она удивленно смотрела на него, не зная, что он скажет дальше.
— Если вы все это испытали, моя маленькая птичка-невеличка по имени Даная, тогда вы сжалитесь надо мной и покинете со мной этот душный, прокуренный зал и этих чересчур деловых людей, покинете этот мир моды и фальши. Мы вернемся с вами туда, где мои корни — в тот квартал, который я хорошо знаю. Я могу пообещать вам ужин, который вы никогда не забудете.
Победно повернувшись спиной к Брахману, сердито смотревшему на нее, Даная взяла под руку Томазо.
— О, да, — выдохнула она. — Да, с удовольствием. Мне кажется, это будет замечательно.
— Но почему? — спросила она недоуменно, когда они ехали на его белом «феррари» по залитому огнями Риму с его многочисленными фонтанами. — Почему вам так захотелось уйти с приема? И почему со мной?
— Я просто понял, что умираю от голода, — признался Томазо, искоса взглянув на нее с улыбкой. — Не помню, чтобы я нормально поел хоть раз за всю эту неделю, кроме как на приемах, а потом еда… Я был жутко занят. А я, птичка-невеличка, обожаю хорошую северную итальянскую еду. Кроме того, я ненавижу есть в одиночку. Хорошая еда располагает к беседе. Еду нужно тщательно выбирать, нужно обсудить вкусы собравшихся поесть людей… Хорошая еда — это как любовь, для нее нужны двое. К тому же, кого еще я бы смог убедить покинуть прием и пойти со мной в соседний ресторан? На всех женщинах платья по десять тысяч долларов, а бриллиантов — вообще не счесть.
Несмотря на свое испорченное настроение из-за Брахмана, Даная рассмеялась.
— Если бы я не выполнила свою работу сегодня вечером, я бы не смогла пойти с вами, — сказала она ему прямо.
— Работу?
— Мои фотографии.
Взяв камеру в руки, она быстро сфотографировала его за рулем.
— Да уж, птичка-невеличка, вы сделали достаточно снимков Брахмана.
Даная откинулась на кожаную спинку сиденья машины, пытаясь скрыть румянец, проступивший на щеках. Значит, он все-таки следил за ней.
— Так, значит, вы действительно работаете на Брахмана? — спросил он.
— Я работаю с Брахманом, — поправила она Томазо, — в настоящий момент. Но предупреждаю вас, Томазо Альери, что не за горами то время, когда я стану одной из тех женщин, которые не соглашаются ужинать в ваших маленьких ресторанчиках — и не из-за своих бриллиантов, а потому, что у меня будет слишком много работы в качестве фотографа. И очень может быть, я буду носить вашу чудесную одежду, — добавила она, почувствовав, что настроение у нее улучшается. Она уловила какое-то облегчение от того, что оказалась вдали от Брахмана и его сердитых глаз и постоянных придирок.
— Что ж, в таком случае, Даная, давайте наслаждаться сегодняшним вечером. Будем считать, что мы прогульщики и сбежали с приема, на котором обязательно должны были быть.
Подняв с земли фонтан гравия, Томазо припарковал «феррари» и повел Данаю через старинный дворик к небольшому ресторанчику. В большом кирпичном камине горели длинные поленья, а с кухни доносились приятные аппетитные запахи. Когда они сели за столик, к ним поспешил улыбающийся хозяин, держа в руках любимое вино Томазо.
— Вы должны сесть здесь, — сказал Томазо, пододвигая стул Данаи поближе к себе, — чтобы на ваши волосы падал свет. У вас такие красивые волосы… темно-медные, с оттенком терракоты.
Смущенная его оценивающим взглядом, она отвела глаза.
— А вы знаете, почему я заметил вас на приеме? Потому что вы отличаетесь от других. Нет, не только одеждой, мое внимание привлекли ваши глаза. Вы совсем не завидовали этим женщинам в бриллиантах, когда делали фотографии; вы не завидовали ни их дорогим мехам, ни их богатым мужьям. Подозреваю, что больше всего вас интересовало одно — их успех. И в ваших глазах я прочел желание тоже добиться успеха, carina. Скажите мне, я прав? Еще я вас хочу предупредить, — добавил он, сжимая своей смуглой рукой ее пальцы. — Никогда не открывайте Брахману своих амбиций. Этот человек — эгоманьяк. — Он нахмурился, стараясь подобрать нужное выражение в английском. — Иначе он тут же схватит вас за ухо и выставит за дверь.
Они весело посмеялись вместе, как будто образ Данаи, которую Брахман держит за ухо, был самым смешным в мире, но она знала, что он был абсолютно прав.
— Тем не менее, — продолжал он, — вы не должны терять время даром.
Даная хихикнула, подавившись вином рубинового цвета.
— Вам надо начинать прямо сейчас, если вы хотите добиться успеха на следующий год. Вытаскивайте-ка ваш фотоаппарат и начинайте делать мои фотографии… Томазо Альери ест, Томазо пьет, Томазо разговаривает с хозяином своего любимого ресторанчика. Томазо рядом с молодым фотографом Данаей Лоренс — не пахнет ли здесь новым романом?
Продолжая посмеиваться, он стал придумывать заголовки к ее фотографиям.
— Говорю вам, Даная, вы смогли бы завтра же продать эти фотографии в «Огги», «Пипл» или «Пари-матч» и тогда сразу бы стали знамениты.
— Вы хотите сказать, — у нее перехватило дыхание, — вы действительно позволили бы мне сделать ваши фотографии и продать их?
— Итальянцы делают это все время, — пожал он плечами. — А почему не поступить точно так же и вам, мой новый друг?
Закрыв глаза, он застонал от удовольствия, когда хозяин ресторана поставил перед ним дымящееся блюдо с трюфелями, и Даная, еще не веря, что ей могло так повезти, схватилась за камеру.
— Позже мы можем поехать ко мне домой, — сказал он. — Вы будете первым фотографом, который сделает снимки молодого талантливого модельера в его квартире, в домашней обстановке, так сказать. Вот это уж точно обеспечит вам успех, и ваши фотографии купит любой итальянский журнал.
Она разочарованно опустила камеру. Так вот чего он добивался с самого начала!
— К вам домой? — спросила она тихо.
— А почему бы и нет, carina? — Он улыбнулся ей, как если бы предлагал ей самую обычную вещь на свете.
Во время еды Даная обдумывала свои дальнейшие действия. Если Томазо будет вести себя прилично, может случиться, что она и не откажет ему… хотя об этом она Брахману не расскажет. А если будет вести себя неприлично? Тогда ей придется как-то выходить из положения, но и в этом случае она ничего не собиралась рассказывать Брахману.
Апартаменты Томазо занимали два верхних этажа старого палаццо, стоявшего на холме и обращенного на огни Рима. Как только Даная вернулась с бокалом шампанского с террасы, где любовалась видом, она незаметно оказалась на большом бархатном диване в его объятиях. Когда его губы приблизились к ее губам, Даная подумала, целуется ли сейчас Брахман со своей девушкой в драгоценных камнях и красной блузке и происходит ли это на широкой двуспальной кровати его огромного номера в «Хасслере»?
— Я не хотел заманивать вас сюда обманом, птичка-невеличка, — прошептал Томазо. — Вы должны сделать сначала свои фотографии.
Собрав свои чувства в кулак, она схватила фотоаппарат. Обойдя его квартиру, Даная усадила Томазо напротив настенной фрески в стиле Помпеи, которую, как он с гордостью сообщил ей, создал сам, и сфотографировала его высокомерный профиль. Потом она сделала снимок его узкой железной кровати, которая по-военному была застелена одним одеялом, правда, одеяло было из кашемира терракотового цвета.
— Оно подходит к цвету ваших волос, — шепнул Томазо, целуя ее шею, когда она наклонилась к нему с фотоаппаратом. — Вы прямо созданы для этой комнаты, она вам подходит по цвету, особенно кровать.
Не замечая соблазна в глазах Томазо, она пересадила его на кухню, нашпигованную самым новейшим оборудованием и выдержанную в черных тонах, потом в его библиотеку с отделанными деревом стенами. Она сфотографировала его кабинет, где стоял его рабочий стол, заваленный кусками материи, эскизами и записями. Его ателье и демонстрационный зал находились в городе, но он рассказал ей, что самые лучшие идеи приходили ему в голову по ночам и он часто работал здесь один, пока, как и сейчас, рассвет не освещал красивые крыши домов Рима.
Они постояли на террасе, наблюдая, как небо из бледно-розового превращалось в золотистое и как первые лучи солнца озаряли шпили домов и переливались всеми цветами радуги на куполах соборов.
— Итак, carina, — сказал он, целуя ей руку, — вы сделали достаточно снимков.
— Вы оказались очень щедрым и потратили на меня столько времени, — пробормотала Даная, спрашивая себя, как ей выйти из этого положения достойно. Его поцелуи, которые ночью казались замечательными, в свете приближающегося дня уже не были заманчивыми. — У меня самолет на Париж в восемь часов утра… Я должна ехать и уложить вещи…
— Да, конечно, — со вздохом согласился он. — Птички-невелички всегда возвращаются в свои гнезда, не так ли? — Он нежно поцеловал ее в губы и добавил: — Было очень приятно, великий фотограф Даная Лоренс, провести с вами время. Гораздо приятнее, чем прием… правда, могло быть еще лучше. — Он пожал плечами. — Но, может быть, в следующий раз?
Его белый «феррари» быстро ехал по утренним улицам Рима. Поцеловав ее на прощание, он высадил Данаю около отеля и уехал. Она смотрела, как его машина завернула за угол, не веря, что все это ей не приснилось. Но потом вспомнила, что у нее есть фотографии Томазо, которые доказывают, что все было наяву.
Когда самолет французской авиакомпании уже подлетал к Парижу, Даная пыталась пробиться через ватную пелену усталости. Брахман обращался к ней, и она, открыв глаза, посмотрела на него пустым взглядом.
— Только посмотрите на нее! — воскликнул он. — Вы так устали, что не соображаете, где находитесь. Вот что получается, когда всю ночь гуляешь, да еще с Томазо Альери!
— С кем я гуляла — это мое личное дело, — фыркнула она, сердито оглянувшись на пассажиров по соседству, которые смотрели на них. Как смеет Брахман кричать на нее при людях — ведь ее личная жизнь никого не касается. — Кроме того, — добавила она, пожав плечами в накинутом на них кожаном жакете, — вы сами, кажется, не сидели один дома.
— Хватит! — холодно ответил Брахман. — Мы будем очень заняты эти дни, и я хотел, чтобы все свое внимание вы направили бы на работу.
Самолет тем временем совершал посадку.
Даная впервые попала в Париж, и благодаря любви Брахмана к ранним съемкам на натуре она познакомилась с городом, который был еще тихим и спокойным, только просыпавшимся после ночного сна и снимавшим с себя вчерашний слой грима после веселья прошедшей ночи. В четыре часа утра они были у Сены и ждали первых лучей серого рассвета, которые так любил Брахман; они проводили по-утреннему туманные часы на площади Согласия, где еще не было движения, и Брахман умудрялся расставлять манекенщиц так, чтобы остатки тумана попадали точно в кадр, витая на лицах девушек, как вуаль. Они делали снимки у Музея изобразительных искусств, на террасе кафе «Флор», в Булонском лесу и на Северном вокзале, не говоря уже о том, что посещали все демонстрации мод.
Даная вставала до рассвета и выезжала на натуру, а когда они кончали съемки, пора была собираться на очередной показ мод, а их иногда было по два в день. Брахман никогда не мог ограничиться только съемками в студии — он рвался на натуру, которая, как он утверждал, вдохновляла его. К тому времени, когда Даная кончала все свои дела, наступала полночь, и, зная, что ей снова придется вставать ни свет ни заря, она находила еще открытое кафе и быстро ела что-то, а потом заваливалась поспать хоть пару часов. Запал энтузиазма поддерживал ее всю неделю, и даже Брахман в объятиях своего любимого города был более покладист.
— Послушайте, Даная, — любезно обратился он к ней как-то поздно вечером, после того как манекенщицы разошлись по домам, а она упаковала все фотокамеры. — Давайте пойдем куда-нибудь перекусить. Я умираю от голода.
За крошечным столиком в его любимой пивной на площади Бастилии Брахман наконец извинился.
— Вы очень много поработали на этой неделе, Даная, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы знали, что я очень ценю это.
— Я здесь нахожусь именно для того, чтобы делать это, как вы позволили напомнить во всеуслышание в самолете, — ответила она с удивлением.
Откинув голову, он расхохотался:
— Я был очень сердит на вас за то, что вы убежали с Томазо Альери. Я не люблю, когда мои девушки убегают с другими мужчинами.
Даная устало взглянула на него: трудно было успевать за изменениями в его настроении.
— Но я не ваша девушка, Брахман. Вы меня ни с кем не спутали? Меня зовут Даная Лоренс. Я работаю на вас.
— Еще лучше, — ответил он, подзывая официанта и заказывая бутылку шампанского «Дом Периньон», — потому что, как вы знаете, на первом месте у меня работа. А клиенты, — он передернул плечами, — они совершенно ничего не знают о моей работе. Для них я просто человек, который делает фотографии, на которых они выглядят лучше, чем на самом деле… Лучше, чем они есть! Я создаю им новый облик, именно такой, какой им нравится. Но вы-то должны знать, каким трудом мне это удается, — вы же видите, сколько сил я на это трачу. А в конце дня у меня нет сил, я выжат, как лимон!
Это не совсем соответствовало действительности, но она сочувственно улыбнулась Брахману, потому что он действительно был большой мастер.
— Мы будем есть устриц, фирменное блюдо, — сделал он заказ, потягивая шампанское, — и немного лангустов, а потом тюрбо.
l:href="#n_13" type="note">[13]
Нужно немного поддержать ваши силы, — добавил он серьезно. — На следующей неделе нам предстоит завоевать Лондон.
Устрицы оказались солеными и очень вкусными, а лангусты — твердыми и сладкими, и Брахман заказал вторую бутылку шампанского.
Даная не спускала с него удивленных глаз, вспоминая жалкую пиццу на двоих в Нью-Йорке, пока до нее наконец не дошло: возможно, стоимость ужина входила в его расходы и оплачивалась его клиентом.
— Мне нравится, — сказал он, рукой с бокалом шампанского показывая на ее шелковую блузку.
— Виа Монтенаполеоне, Милан, — ответила она. — Она обошлась мне в месячный оклад.
— Она стоит того. Кстати, напомните мне повысить вам зарплату, когда мы вернемся. Вы этого заслуживаете. Вы нисколько не хуже Валмонта. — Он перегнулся к ней через стол и провел рукой по ее лицу, задержав ладонь на скулах. — Свет падает на ваше лицо вот сюда… и сюда, и ваша кожа кажется необыкновенной, почти прозрачной.
Она завороженно смотрела на него, не смея дышать, а его чувственные пальцы тем временем водили по овалу ее лица. То, о чем она так долго мечтала, сейчас наконец становилось явью… Брахман увидел в ней женщину, а не просто Данаю Лоренс, своего ассистента, существующую только для того, чтобы выполнять его распоряжения.
— Мы должны идти, — вдруг сказал он, поставив бокал на стол и подзывая официанта, чтобы расплатиться.
В такси Брахман забился в угол и не прикасался к ней, глядя в окно, глубоко задумавшись о чем-то. Испуганная, она не понимала, что произошло. Только что они беззаботно наслаждались вместе прекрасным обедом, а теперь Брахман впал в меланхолию.
Но оказалось, что он совсем не чувствовал меланхолии, он лишь обдумывал завтрашние съемки.
— Вы вдохновляете меня, Даная, — сказал он, когда они оказались в его номере. — Я хочу кое-что попробовать с вами. Сегодня вечером вы — моя модель!
Но по другую сторону объектива она чувствовала себя неловкой и зажатой, и он кричал ей, чтобы она расслабилась.
— Вы поправились! — укоризненно вскричал он, рассматривая снимки, сделанные «Полароидом».
— Теперь я могу позволить себе питаться каждый день, — усмехнулась она, — поскольку вы сделали меня своим ассистентом.
Но от усталости голова у нее падала на грудь, и она не могла скрыть зевоту.
— Черт бы вас побрал, Даная, — пожаловался он. — Как я могу вас фотографировать, когда у вас все время открыт рот! Неужели вы не можете контролировать себя немного?
— Брахман! Уже полпятого утра, — взмолилась она. — Мы на ногах двадцать четыре часа, а днем у вас опять съемки.
Бросив снимки, сделанные «Полароидом», на стол, он засунул руки в карманы и гневно смотрел, как она собирается уходить.
— Валмонт никогда бы не ушел! — закричал он ей вслед, когда она закрыла за собой дверь. — Он бы работал до тех пор, пока был бы мне нужен.
Снова открыв дверь, она сверкнула на него глазами, горевшими злостью.
— Тогда в следующий раз снимайте своего Валмонта в белой шелковой блузке, — выкрикнула она. — Посмотрим, как это вам поможет! Ненавижу вас, Брахман!
Идя по коридору, она слышала его довольный смех у себя за спиной. Она дождалась лифта, добрела до своего номера и провалилась в небытие — на несколько часов.
Когда на следующее утро она пришла в студию для последних съемок, она от удивления открыла рот при виде ярдов белого шелка, которым были задрапированы стены. Брахман крутился рядом, укладывая дорогой материал в складки.
— Ваша идея, — объяснил он. — Белый шелк создает необходимый холодный фон для вечерних платьев от Шанель, которые мы снимаем сегодня… Напоминает тридцатые годы. — Он отошел на несколько шагов, чтобы полюбоваться делом своих рук. — Прекрасно, — пробормотал он со счастливым видом, — просто прекрасно! И заметьте, Даная, что я все сделал сам. Я не стал будить вас и прерывать ваш драгоценный сон, чтобы помочь мне выполнить эту физическую работу. Но как сын крестьянина, человека земли, который в поте лица трудился всю свою жизнь, чтобы дать образование своим сыновьям, я понимаю, что такое тяжелая работа.
Обедать они отправились в «Брассери Липп», чтобы отметить последние съемки в Париже. Их усадили на самые почетные места, потому что все знали и уважали фотографа, который годами бывал здесь. Брахман ни на шаг не отпускал от себя Данаю, не переставая, говорил ей о том, как он доволен работой и что она была его вдохновением. Время от времени он брал ее за руку и шептал что-то ей на ухо.
Оставшись позже одни, они отправились к Сене и любовались Нотр-Дам де Пари в лунном сиянии, гуляли по маленькому мостику Мари и, наконец, оказались в уютном баре, где снова пили шампанское, а Брахман рассказывал ей о том, как начинал свою карьеру в Париже, когда был никому не известным молодым фотографом. Она слушала, загипнотизированная его историями о художниках и писателях, манекенщицах и модельерах, которые, как и он, все старались «выбиться в люди» в городе огней, любви и вдохновения. И неожиданно Брахман поцеловал ее в щеку, и Даная тоже поцеловала его, потом они взяли такси и поехали в гостиницу, крепко держась за руки.
Просторный номер Брахмана в «Георге Пятом» был не убран, что соответствовало его характеру. Он запрещал горничным дотрагиваться до разбросанных где попало снимков, пленок и аккуратно подписанных негативов. Только его дорогая аппаратура, сложенная Данаей в углу, выбивалась из общего беспорядка.
Сбросив стопку холодных лиц манекенщиц со своей огромной кровати, он обнял ее и сказал, что это могло случиться только в Париже. И она поверила ему. Разве не говорят, что Париж просто создан для любви?
Целуя ее, Брахман все крепче и крепче прижимал ее к себе, и она едва дышала.
— Сними свою одежду, — скомандовал он, внезапно отпустив ее и расстегивая свою рубашку.
Даная с удивлением взглянула на него. Разве не полагалось, чтобы он помог ей? Разве так это делается в начале романа?
Брахман успел уже снять брюки, и, бросив их на пол, нахмурился при виде ее, стоящей в неуверенности.
— Поторопись, Даная! — воскликнул он. — Чего ты ждешь?
Расстегнув блузку, Даная взглянула на него искоса, удивленно отметив про себя, что тело Брахмана было худым, а кожа белой. Его тело, кажется, не видело солнца лет десять. Сейчас она вспомнила, что он как-то говорил ей, что ненавидит влажный климат и никогда не берет отпуска — только деловые поездки.
Брахман лежал в кровати, заложив руки за голову и закрыв глаза. Даже в такой момент его брови были нахмурены, а рот и подбородок выражали недовольное нетерпение. Раздевшись, она нервно приблизилась к кровати.
— Господи, Даная, да ложись ты скорее! — закричал он на нее. Потом, улыбнувшись, с удовольствием оглядел ее. — Ты красивая, — пробормотал он, — очень красивая, Даная, хрупкая, как балерина, а кожа у тебя, как перламутр. Иди ко мне, моя красавица.
Он протянул ей руку, и она скользнула в кровать рядом с ним, почувствовав тепло его тела, когда он притянул ее ближе. Брахман целовал ее, и Даная закрыла глаза, до сих пор с трудом веря, что все это происходит с ней. Проводя пальцами по его спине, она могла пересчитать его ребра. Боже мой, какой он худой… Но худоба не портила его: тело было стройным и крепким, как у голодной пантеры…
— Красавица, — шептал Брахман между поцелуями. — Теперь ты скажи мне, что я красивый, Даная…
Даная хихикнула. Сначала у нее вырвался просто смешок, но потом она не могла остановиться.
— Ты красивый, Брахман, — удалось выговорить ей.
— Ради Бога, — ошарашенно проговорил Брахман, — что смешного?
— О, хо-о… ха-а… — визжала Даная. — Ой, Брахман, ничего смешного, просто у меня дурацкое чувство юмора, ой, Господи, ха-ха-ха…
— Да замолчи ты, ради Бога! — рассердился Брахман. — Ты сейчас должна думать о любви, а не хохотать как сумасшедшая.
Он лег на нее и закрыл ей рот рукой, но от этого она захохотала еще громче. Разочарованный, он смотрел на нее, чувствуя неловкость.
— Что с тобой? — спросил он, недоумевая. — Что тебя так рассмешило, Даная?
— Просто… когда ты попросил меня сказать тебе, что ты красивый, — пыталась говорить она, — больше ничего, Брахман…
— А разве я некрасивый? — озадаченно спросил он. — Другие женщины говорили мне, что да. И никто никогда не смеялся над Брахманом.
— Я не над тобой смеюсь, — ответила она. — Просто ты сказал это таким тоном, что мне стало смешно.
— Ну тогда скажи мне, что я красивый, Даная. Мне приятно будет услышать это от тебя.
Он наклонился к ней ближе, когда она торжественно повторила эти слова за ним, потом, довольный, он сжал ее в объятиях.
— А-а-а-а! — вскрикнул он вдруг. — А-а-а-а!.. Боже… Зажатая его телом, Даная напряженно ждала, спрашивая себя, являлись ли эти тарзаньи крики проявлением новой формы венгерской страсти.
— А-а-а-а!.. — продолжал кричать Брахман. — Помоги мне, Даная, помоги же!..
— В чем дело? — вскрикнула она. — Что случилось?
— Спина! Опять сдвинулся позвонок, он защемил нерв! Господи, Даная, встань ты наконец. Сделай что-нибудь! Позови доктора!
С трудом выбравшись из-под него, она испуганно взглянула на него. Лицо Брахмана было бледнее, чем обычно. Его глаза блестели, на лбу выступил пот. Было очевидно, что ему больно.
— Доктора! — простонал он. — Вызови доктора!
Подбежав к телефону, Даная попросила немедленно прислать доктора в номер Брахмана. Вернувшись к нему, она вытерла влажный лоб краем простыни.
— Это ты виновата, — пробормотал он, блеснув глазами. — Если бы ты не смеялась, этого бы не случилось! Ну? Где же доктор?
— Он будет здесь через пятнадцать минут, Брахман.
— Через пятнадцать минут? Мне крупно повезет, если я до тех пор не умру от боли! — Он закрыл глаза, а она неуверенно топталась около кровати. — Ну? Что ты еще ждешь? Не стой тут просто так, — неожиданно добавил он. — Собирай вещи и силы. Тебе надо вылететь ранним рейсом, в шесть тридцать. Тебе придется ехать в Лондон без меня. Теперь ты будешь фотографировать.
— Я? — Ее голос от волнения стал тонким.
— Давай не будем опять устраивать сцены, — устало проворчал Брахман. — Разве ты не мой ассистент? Ну, давай, отправляйся немедленно в Лондон.
Даная готова была расплакаться. Только что он обвинял ее в том, что она причинила ему боль, а сейчас он предлагает ей то, о чем она и мечтать не смела. Она, Даная Лоренс, должна фотографировать лондонскую коллекцию одежды! Жаль только, что ее роман с Брахманом оказался таким коротким, но будет еще время для этого. Если он, конечно, когда-нибудь простит ей, что она смеялась над ним! Только когда она направилась к двери и заметила свою одежду, валявшуюся на полу, она вспомнила, что была совершенно голой.
— И вот еще что, Даная, — позвал ее Брахман с постели, — у тебя хорошенькая фигура.
В Лондоне все было по-другому — одежда, цвета, манекенщицы, модельеры. В воздухе витали молодость и безрассудство. Здесь ничего не напоминало прилизанный стиль Милана и элегантность Парижа. Здешняя мода была для молодых и дерзких, для тех, кто хотел произвести впечатление совершенно другим образом. Это была одежда для звезд эстрады, для путан с Кингс-роуд,
l:href="#n_14" type="note">[14]
для молодых душой и телом, и Даная легко и быстро освоилась на новом месте, как будто все было знакомо ей с детства.
Она пришла к выводу, что ей нужен ассистент, кто-то, кто знал бы город и ориентировался в обстановке, поскольку в Лондоне она была новенькой и ей предстояла очень ответственная работа впервые в жизни. Она не могла позволить себе не справиться с ней. Брахман снабдил ее необходимыми телефонами, и ее первый звонок Дино Марлею, одному из ведущих фотографов, оказался удачным, так как Дино отдал ей своего помощника Камерона Мейса на всю неделю.
Камерон оказался очень энергичным человеком, и Даная облегченно вздохнула и с удовольствием взяла на себя роль Брахмана. Ей очень нравилось, что теперь отдавала распоряжения она сама, а кто-то другой кидался их выполнять. Но она ни на секунду не забывала об огромной ответственности — Брахману нужен был только успех.
Они буквально разрывались на части между показами одежды в большом, похожем на барак зале в «Олимпии» и демонстрациями мод самых знаменитых модельеров, которые предпочитали узкий круг в таких ресторанах, как «Ландганз», или роскошные отели, как «Ритц».
Она выбирала молодых манекенщиц, чтобы уравновесить экстравагантную одежду, которую они демонстрировали, фотографируя их на лошадях в льняных шортах на фоне величественного здания; она делала снимки в парной сауны с обнаженными манекенщицами, не считая некоторых деталей одежды фирмы «Боди Мэп», таких, как обтягивающие топы, леггинсы и мини-юбки. Она фотографировала сногсшибательные вечерние туалеты на сексуальных девушках в лондонских такси — в объятиях симпатичных юношей, гораздо моложе их по возрасту, набранных из старших классов британских школ.
Даная улетала в Нью-Йорк, увозя с собой драгоценные пленки и негативы в большом коричневом конверте, который боялась выпустить из рук. Когда Брахман просматривал их на свету, изучая ее работу, она нервно заглядывала ему через плечо.
— М-м-м, — безучастно бурчал он себе под нос, — м-м-м, да, вот этот совсем неплох…
Нервно кусая губы, Даная не знала, о каком снимке идет речь. Лично она считала, что они все были отличными, но, может быть, на самом деле они оказались ужасными. Нет, черт возьми, они действительно хороши, она точно знала это. И Брахман тоже. Он просто трепал ей нервы.
Брахман поморщился, распрямившись, от боли, которую до сих пор причинял ему защемленный нерв.
— Я подумаю, что сделать с ними, — сказал он. — Может быть, нам подойдут снимки с «Боди Мэп» и «Хэмнетт». Посмотрим, что скажут в «Вог». Ты хорошо поработала, Даная. Я рад, что именно ты, а не я поехала туда. Я уже испытал все эти революционные настроения молодежи в шестидесятых годах, с меня и этого достаточно. Несомненно хорошая работа, Даная, очень хорошая.
Даная перевела дыхание со вздохом облегчения.
— Правда?! — радостно воскликнула она. — Тебе они действительно нравятся, Брахман?
— Да, они то, что нужно, — осторожно признался он, ероша рукой волосы, — но давай не будем зацикливаться на них. У нас много работы!
— Рабовладелец! — пошутила она, чувствуя себя счастливой. Она схватила негативы и отдала их в печать. Только тогда она вспомнила о своих фотографиях Томазо Альери и решила, что обязательно должна их тоже отпечатать.
Через несколько дней в студии раздался звонок из Калифорнии.
— Даная, — услышала она голос матери, — это ты?
Голос Джулии Лоренс звучал приглушенно, как будто она плакала, и Даная нахмурилась; мать никогда не звонила ей на работу.
— Мама? В чем дело? Что случилось?
— Даная… твой отец… у него был сердечный приступ, когда он совершал утреннюю прогулку. Ой, Даная, сколько раз я говорила ему, что он перегружает себя, но он не слушал…
— Мама! — испуганно воскликнула Даная. — Как он себя чувствует? С ним все в порядке?
— В порядке? — Голос матери звучал озадаченно. — О, нет, Даная, нет. Твой отец умер.
Похороны солнечным, жарким калифорнийским днем прошли для Данаи мучительно, а ее мать была убита горем. Позже Даная и ее брат Рик, который стал теперь невропатологом с большой практикой в Медицинском центре Вэлли, принялись приводить отцовские дела в порядок. К их облегчению, они обнаружили, что отец был состоятельным человеком и что с деньгами проблем не будет. Даная с Риком надеялись, что как только Джулия Лоренс справится с потрясением, она снова займется, не забывая про траур в одежде, своими благотворительными комитетами и с головой уйдет в свою благородную деятельность. А Фрэнк Лоренс оставил Данае и ее брату по двадцать пять тысяч долларов.
Глядя с болью на чек, который протягивал ей адвокат в строгом сером костюме и ярком желтом галстуке, она всей душой хотела, чтобы отец был жив. Ей были не нужны эти деньги. Она хотела, чтобы отец не умирал. Когда она приехала в родной дом в Энсино с гостиной, выдержанной в желто-розовых и зеленых тонах, с хромированными этажерками из стекла и симпатичными коврами, ее ждало письмо от Брахмана. Он видел ее фотографии Томазо Альери в журнале «Пипл» на этой неделе, сообщал он, и в «Огги» тоже, и, видимо, другие журналы их напечатали, раз ей удалось сделать их так много, да еще разослать чуть ли не по всему миру! Он обращал ее внимание, что она занималась этим в то время, когда работала на него. И он не намерен терпеть предательства и не прощает ей ее поведения. Поэтому он более не нуждается в ней в качестве своего ассистента.
Даная изумленно смотрела на письмо, не веря своим глазам. Брахман ее уволил! Как он смеет? Как он мог так поступить с ней?
— Забудь о нем, — посоветовал ей Рик. — Ты многому у него научилась, верно? Тогда почему бы тебе не работать самостоятельно? «Даная Лоренс — знаменитый фотограф!» Разве это не то, к чему ты всегда стремилась?
Он был прав, она многому научилась у него, — иначе как бы она смогла сделать те самые фотографии в Лондоне? Она многим была ему обязана, это он научил ее технике и тонкостям этой профессии, но joie de vivre,
l:href="#n_15" type="note">[15]
манекенщицы и особый колорит молодости принадлежали ей, потому что она сама была молодой и ей была близка сумасшедшая лондонская мода, и именно она смогла отлично передать все, что увидела.
— Возьми пятьдесят тысяч отца, — продолжал Рик. — Купи себе собственный «Никон» или «Роллей» и «Хассельблад». Воспользуйся этой возможностью, Даная. Вперед!
Она не могла себе представить, что будет дальше и как она сможет работать уже не в качестве ассистента Брахмана. Ведь она проработала у него ни много ни мало два года. Но Даная понимала, что брат прав: пришло время сделать шаг вперед.
— О'кей, — наконец сказала она, глубоко вздохнув, — пусть будет так. Даная Лоренс — большой ас в фотографии — готова к борьбе.
Таким образом она очутилась в самолете, летевшем в Нью-Йорк, куда она возвращалась после всех этих событий. И если ее фотографии действительно оказались в «Вог», это дает ей в руки золотой ключ, который откроет перед ней все двери. Взяв журнал в руки, она пролистала страницы в поисках знакомых фотографий. У нее перехватило дыхание, когда она увидела их. Да, о да… они были там! Ее девушки были на целых четырех страницах журнала — они смеялись, выходя из такси, парились в сауне, катались на чистокровных лошадях… Снимки выглядели замечательно, лучше, чем она ожидала… а сверху фотографий крупными белыми буквами шла надпись: «Брахман фотографирует новый молодой Лондон». Не веря своим глазам, Даная просмотрела предыдущие страницы журнала. На всех них были похожие надписи: «Брахман очарован Миланом», «Брахман понял душу Рима», «Париж Брахмана»… Журнал описывал новые достижения Брахмана в Лондоне, вознося до небес его замечательные фотографии в сауне, его остроумие в преподнесении британской элегантности, его способность настраиваться на ритм каждого города. «Вог» расхваливал талант Брахмана, а Брахман присвоил ее фотографии!
Уронив журнал, Даная пробралась мимо мужчины, сидевшего в соседнем кресле, и почти побежала вдоль прохода в туалет. Запершись в крошечном душном пространстве, она разрыдалась от боли и разочарования. Наконец, когда злость заняла место боли, она сполоснула лицо, подержала смоченную в холодной воде салфетку у своих опухших глаз и поклялась, что не позволит такому когда-либо случиться с ней еще раз.
Она была уверена, что имеет основания стать знаменитой — ее фотографии в «Вог» доказали это, хотя никто никогда не узнает, что это были ее снимки. Но теперь она знала, что должна стать такой же безжалостной, как все Брахманы мира. Глядя на свое заплаканное лицо в маленьком зеркальце, она дала зарок — она, Даная Лоренс, будет руками и ногами пробиваться наверх — несмотря ни на что и ни на кого. Она готова к жертвам.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Летучие образы - Адлер Элизабет



Очень серьезный и сложный роман, не "легкое чтиво". Для тех, кто хочет "углубиться" в психологию.
Летучие образы - Адлер ЭлизабетНадежда
17.10.2012, 21.41





Понравилось. Очень.
Летучие образы - Адлер ЭлизабетЁлка
25.02.2015, 18.17





Только что закончила читать - нахожусб под большим впечатлениеrnrnrnrnrnТолько что закончила читать и нахожусь под большим впечатлением. Очень понравилось. Книга интересная, характеры выписаны так, что герои просто стоят перед глазами. Не буду утомлять длинными комментариями потенциальных читателей - просто совет: ЧИТАЙТЕ 10.rnrnrnrnrnrnrnrnrnrnrnrnrnrnrnТолько что закончила читаь и нахожус
Летучие образы - Адлер ЭлизабетВасилиса
5.03.2015, 16.12








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100